Глава 2. Цвет за пределами стекла
Свет. Не синий флуоресцентный, не рассеянный из-под панели потолка, а тёплый, мягкий, живой. Он пробирался сквозь тонкие занавески, как будто гладил лицо.
Элизабет не сразу поняла, где она. Тело отозвалось болью, но не той, что как звоночек тревоги в системе — настоящей, живой. Прострелило плечо, закололо в боку. Но она не паниковала.
За окном кто-то пел. Не голос — птица.
Она приподнялась на локтях, вглядываясь в деревянный потолок. Свет ложился пятнами на полу. Из приоткрытого окна тянуло ветром и.... запахом. Насыщенным, влажным, непроверенным. Она судорожно вдохнула. Почти испугалась.
Дверь приоткрылась, и в комнату вошла женщина — та, что всё это время была рядом.
— Доброе утро, — произнесла Джудит, неслышно ступая по полу. — Ты спала долго. Это хорошо.
На подносе — кружка с дымящимся напитком. Не в капсуле. Без шифра. Без маркировки. Просто... чай.
— Я добавила немного мёда, — сказала она. — Успокаивает.
Элизабет взяла кружку осторожно, двумя руками, как будто держала нечто хрупкое.
От напитка исходил аромат, и он был не синтезирован. Он будоражил.
— Спасибо, — прошептала она.
Джудит кивнула и, уходя, добавила:
— Окно можно открыть шире. Воздух... помогает.
Когда она осталась одна, Элизабет прижалась спиной к стене, всё ещё держа кружку. За окном пели птицы. И было... тишина, но не такая, как в Целестие — без наблюдающих датчиков, без фона искусственного гула. Просто тишина. Пространство.
Она дотянулась до подоконника и распахнула ставни.
И тогда — увидела мир.
Не геопанель. Не натянутый купол с проекцией. А настоящее небо.
И деревья.
И грязные крыши.
И сине-фиолетовое пятно васильков на клумбе.
Она дышала. Впервые — не под контролем.
---
Джудит не настаивала — просто оставила у кровати чистую рубашку, выстиранные брюки и записку с кривым: «Когда будешь готова — выходи. Мы рядом.»
Элизабет переоделась медленно, почти неловко. Ткань была жёстче, чем привычный био-комбинезон. Но... теплее. Когда ступила босыми ногами на дощатый пол, захотелось отдёрнуть их — он был живой, он хранил тепло, и оно не было стерильным.
Она вышла.
Сначала — просто в коридор. Потом — на крыльцо. А потом... на землю.
Под ногами хрустела галька. Воздух пах дымом, полынью и... чем-то хлебным.
Дети играли во дворе — один из них, босой мальчик с веснушками, заметил её и махнул рукой.
— Здрасьте! — крикнул он. — Вы — купольная?
Она замерла. Рядом с ним девочка с растрёпанной косой ткнула его локтем.
— Нельзя так говорить. Невежливо.
— Почему? Она же правда!
— Ну и что? Ей и так страшно.
Слова ударили в грудь, как ледяной ветер. Но... они не были злыми. Просто прямыми. Настоящими.
Из соседнего двора вышла пожилая женщина с корзиной белья. Посмотрела, кивнула — не тепло, но не враждебно. Мужчина в рабочей рубашке остановился у ограды, почесал затылок, что-то хотел сказать — и пошёл дальше.
Лишь один подросток — худощавый, с густыми бровями — бросил хрипло:
— Пластик вместо души, говорят.
Александр, проходя мимо, остановился и глухо сказал:
— Хватит.
— Я просто... — начал парень.
— Ты не знаешь, через что она прошла.
— Да никто не знает.
— И всё же она здесь, — сказал Александр тихо. — А значит — она наш человек. Пока сама не выберет иначе.
Он осторожно коснулся локтя Элизабет и мягко потянул в сторону дома.
Элизабет смотрела на него, будто впервые — не как на спасителя, а как на опору. Он не защищал — он признавал её право быть.
Она опустила взгляд — и заметила: среди пыли и камней пробивается маленькое жёлтое растение. Цветок. Неискусственный. Не «прототип». Просто живой.
Она присела, провела по лепесткам пальцами. А потом — сорвала. Не из жестокости. Из неверия — что оно реально.
Пахло солнцем. И медом. И... чем-то давно забытым.
---
Сад был не идеален. Грядки шли не по прямой. Между помидорами росли ромашки, капуста обнимала клубнику, а виноград пытался виться за забором, где не было опоры. Всё казалось чуть диким, но живым.
— Я думала... у вас тут только поле, — сказала Элизабет, застыла у входа.
— А что, поле — плохо? — Джудит улыбнулась. — Там растут дети. Здесь — всё остальное.
Она стояла на коленях у грядки. Перчатки сняты, руки в земле. На лице — только солнце, никаких уколов, чтобы «сгладить морщины».
— У нас цветы были в биосфере, — произнесла Элизабет, присаживаясь на корточки. — Без запаха. Без насекомых. Без... пчёл.
— Страшнее пчёл — только люди без воспоминаний, — ответила Джудит.
Пауза. Мягкая, неострая.
— В Целестие мама... любила меня. Я знаю. Но там... там чувства были всегда в упаковке. Знаешь?
— Знаю, — тихо. — Мне рассказывали. Ты ведь не первая, кто сюда пришёл.
— Правда?
— Правда. Только ты — первая, кого встречают не в лесу, не в крови, а с хлебом на столе. Это большая разница. И ты — справляешься. С каждым вдохом.
— Я.... боюсь.
— Значит, ты живая.
Элизабет опустила взгляд, посмотрела на свои ладони, ещё чистые. А потом — сунула их в землю.
— Вот, — сказала Джудит с довольным кивком. — Теперь ты своя.
---
Обед был простым, но вкусным: тушёные овощи, хрустящий хлеб и суп, пахнущий чесноком и укропом.
За столом сидели все — Пит, Джудит, Александр, Элизабет... и Эрин.
Эрин была красива — по-своему. Ветреная, уверенная, с загорелыми руками и глазами цвета корицы. Она села напротив, бросив на Элизабет беглый взгляд. Улыбка вышла почти доброй.
— Хочешь, я налью тебе суп? — предложила она.
— Спасибо.
— Ты хорошо держишься, — добавила Эрин, наливая. — Не все с первого раза едят нашу еду. Особенно те, кто привык к.... формуле.
— Мне нравится, — честно ответила Элизабет, опуская глаза в тарелку и вдыхая аромат. — Она... настоящая.
— А у нас всё настоящее, — заметила Эрин, чуть наклоняясь ближе к Александру и кладя свою руку на его. — Особенно люди.
Он не отстранился, но и не ответил. Только убрал свою руку и поправил ложку у тарелки Элизабет.
— Ты сегодня впервые улыбнулась, — сказал он негромко.
Эрин отвернулась. Медленно, без слов.
---
Элизабет мыла тарелки на веранде. Солнечный свет дробился в каплях, пальцы скользили по глине, как по чуждой коже — грубой, тёплой, но почему-то своей.
Сзади шаги. Потом — голос Эрин.
— Думаешь, раз ты с неба упала — все перед тобой встанут?
Элизабет медленно выпрямилась.
— Я... не понимаю.
— Нет, ты понимаешь. Просто притворяешься.
Эрин подошла ближе. Лицо перекошено не гневом, а... болью. Необъятной, как змея в груди.
— Ты не знаешь, как мы здесь выживали. Что мы потеряли. Ты — чужая. Ты пришла сюда в своём комбинезоне, с глазами, в которых отражается стеклянный мир — и теперь хочешь взять то, что не твоё.
— Я не беру.
— Конечно, берёшь! Александр... он... — Эрин задохнулась. — Он не смеялся со мной так. Никогда. Даже когда мы были близки. Он не смотрит на меня так, как на тебя!
Элизабет отступила на шаг.
— Я не просила...
— Но ты и не отказалась. Оставь его! Уходи! Он мой!
В этот момент дверь распахнулась.
На пороге — Джудит. Рядом — Пит. За ними — тишина дома.
Джудит не кричала. Просто смотрела.
— Эрин. Дом — не место для обвинений. Здесь мы не разбираем сердца, как мясо на рынке.
— Но она...
— Достаточно, — сказал Пит.
— Но я... — Эрин сделала шаг, потом замерла. Всё вокруг словно застыло. Лишь её дыхание, рваное и беспорядочное, рушило тишину.
— Уходи, — спокойно сказала Джудит. — На сегодня — точно. На завтра — подумаем.
Эрин сжала кулаки, потом выбежала. Где-то вдали залаяли собаки.
Элизабет стояла, прижав ладони к животу, будто пыталась удержать что-то внутри — не чувства, не боль... себя.
— Простите, — прошептала она. — Я... не хотела.
Александр вышел на веранду. Его лицо было спокойно. Ни упрёка. Ни жалости.
— Ты ничего не сделала, — сказал он. — Раны — не твоя вина. Но и не твоя обязанность — их лечить.
Она подняла взгляд.
— Тогда почему мне так страшно?
Он подошёл ближе.
— Потому что ты чувствуешь. А значит — ты уже стала одной из нас.
---
Вечером, когда солнце уже спряталось за крышами, и над полями растеклась тёплая дымка, во дворе дома Шимов зажгли костёр. Не из нужды — из традиции. Так было всегда: в пятницу вечером — сказки.
Дети рассаживались полукругом. Кто на брёвнах, кто на одеялах, кто просто прямо в пыль, обняв колени. Пахло дымом, запечёнными яблоками, шерстью собаки, прильнувшей к ногам Пита.
Элизабет сидела чуть в стороне, у края круга. Рядом — две девчушки. Одна — с косичками, вторая — совсем кроха, тёрла глазки и держала в руках куклу, сшитую из тряпья.
— Ты умеешь рисовать? — спросила старшая, протягивая ей веточку.
Элизабет взяла её, задумалась. Потом наклонилась и начала чертить: дугу, круг, солнце с лучами. Девочки ахнули.
— Ух ты, красиво. —
— У нас так никто не рисует!
Они принялись копировать движения, и вдруг вся земля перед костром запестрела символами, простыми и искренними.
— А теперь... слушайте, — сказал Майкл, подходя с чашкой в руке.
Он опустился на корточки и начал говорить:
— Был когда-то человек, который не знал, где его дом. Он шёл, шёл, и всё искал. И каждый раз, когда он находил стену — он думал, что это граница. Но однажды он нашёл огонь. И там были люди. Они не спрашивали, откуда он. Они просто сказали: «Садись».
Майкл усмехнулся.
— Это и был его дом. Не стены. Не крыша. А огонь, у которого тебя ждут.
Дети притихли. Даже самые шустрые.
Александр стоял поодаль, облокотившись на столб. Его взгляд — не напряжённый, не изучающий. Просто... внимательный.
Элизабет смеялась тихо, глядя, как малышка пририсовала к её солнцу усы. И не убрала.
— У тебя тепло в глазах, — сказала девочка с косичками. — Ты не такая, как вначале.
— А какая я была?
— Как стекло. А теперь — как цветок. Но ты не бойся. Тут цветы никто не рвёт из злости.
Алекс прищурился, услышав это. Слова ребёнка ранили точнее стрелы.
Он не подходил. Не звал. Но смотрел. Долго.
И впервые — не как спасённую. А как человека. Своего.
---
Ночь расправила крылья над Асковом. Костёр догорал, угли трещали, и дети один за другим уносились в сон, как листья — в реку времени. Кто-то уже спал, уткнувшись в мамино плечо, кто-то сражался с зевотой.
Элизабет сидела на крыльце. Её волосы были чуть растрёпаны ветром, босые ноги поджаты под себя. В руках — тот самый цветок, уже немного завядший, но она всё равно гладила лепестки, будто извинялась за их хрупкость.
Александр вышел тихо, будто боялся спугнуть этот момент. Сел рядом. Немного в стороне. Между ними осталась ширина одной доски. Но молчание было уже не чужим. Оно было общим.
— Спасибо... за сегодня, — сказала она. — За то, что... не дал мне сломаться.
— Я ничего не делал, — пожал он плечами. — Просто... не позволил другим делать больнее.
Она покачала головой.
— Ты сделал больше, чем можешь представить.
Над ними раскинулось небо. Не купольное, не проецированное. Настоящее. Звёзды — не симметричны, не в линиях. Как хаос, в котором, почему-то, всё на месте.
Элизабет приподняла лицо. Губы чуть приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать... или просто впервые не боялась молчать.
Алекс повернулся к ней. Ветер шевельнул прядь её волос, она скользнула по его щеке — так легко, что, возможно, только он это почувствовал.
Он поднял руку — неуверенно. Пальцы потянулись к этой пряди...
...и замирают.
На мгновение он почти коснулся — лёгкий, почти воздушный жест, ни к чему не обязывающий, но полный всего.
Она не двинулась. Но и не отстранилась. Только перевела взгляд на него.
— Ты... дрожишь, — прошептал он. – Холодно?
— Нет, — выдохнула она. — Просто я впервые не боюсь быть рядом.
И снова тишина. Но теперь — как обещание. Не сейчас. Не здесь. Но когда-нибудь.