Часть Вторая. Глава 8
София возвращалась домой в расстроенных чувствах. Сомнений в подлинности истории рассказанной старухой не было. Однако убеждённость повитухи в причастности Луки Александровича к смерти собственных родителей вызывало в душе Софии тоску, даже страдание. Страдание это было связно не столько с Лукой Александровичем, который, по мнению Софии, убийцей не являлся, сколько с Владимиром Александровичем, её покойным ныне отцом. Тот, кто всю жизнь ловко обращался с огнём, порождая его силой мысли, маленьким ребёнком мог не справиться с даром, что жил внутри. Она не сомневалась, — отец не желая, сам не сознавая как, поджёг спальню княгини Елизаветы. Груз вины за смерть родителей давил на него всю жизнь, отчего тема пожара в имении Арчеевых всегда была под запретом. Очевидно, Владимир не мог видеть разрушенный замок, отчего переехал в квартиру в Петербурге, и даже женившись, купил имение в другой губернии, стараясь уехать как можно дальше от замка.
Старший Кондрат поступил как Владимир и, сбежав в Петербург, подавшись в религию, нашёл приход вдали от замка. Очевидно он так же чувствовал свою вину, иначе как объяснить его побег?
Что же касается загадочного кровопролития, этот вопрос могут разъяснить два человека — Лука Александрович и Данила. Они оба непременно знали особенность брата и отца. София же могла только предположить: кровь Кондрата Александровича воскрешала мёртвых?
Но и это не самое важное. Мучило Софию предательство двух братьев, которые бросили невинного Луку Александровича, оставив одного в опустевшем замке. Она устыдилась за отца отрёкшегося от пятилетнего брата. Не верила, что он заботливый, любящий, внимательный семьянин мог так поступить с родным человеком.
«Никто мне не указ. Даже княгиня», — мелькнули в голове Софии слова маленького Луки, пересказанные старухой.
А был ли он невинен?
Она вошла в замок, когда окончательно стемнело. Передав шубу горничной, поторопилась в гостиную где, по словам лакея, её дожидался его светлость.
Лука Александрович сидел в кресле подле зажженного камина. Он глядел на огонь, и когда в комнату вошла розовощёкая с мороза София, полминуты не мог оторваться от созерцания горящего угля.
— Где вы провели весь день, моя дорогая? — спросил он, оторвавшись от камина.
— В городе, — ответила София, вдруг почувствовав себя виноватой, хотя ничего предосудительного не делала.
— И только? — Лука Александрович поднялся с кресла, подошёл к жене, взяв её за холодные пальчики, стиснул их в кулаках, заставив жену вскрикнуть. — Простите, птичка моя, ежели сделал вам больно, — улыбнулся он холодной улыбкой, приложив к ней ладони Софии.
Продолжая осыпать руки сухими поцелуями, он сверлил её пристальным взглядом, в котором читалось недоверие и лёгкое раздражение.
Необъяснимая вина, поселившаяся в душе Софии, росла с каждой секундой. Не выдержав тяжёлого взгляда любимых,но так пугающих сейчас глаз она неожиданно для себя заговорила:
— На улице возле книжной лавки меня окликнул Николай Афанасьевич. — В глазах мужа блеснул огонёк ярости, София поспешила оправдаться: — Он беспокоиться за меня, справился о моём самочувствии и пригласил к повитухе…
— Федосье Григорьевне.
— Верно, к ней, — пробормотала София. — Вы сердитесь на меня? — чуть ли не со слезами на глазах спросила она.
Лука Александрович отпустил руки жены, вернулся в кресло, воззрился на огонь.
— Я просил вас не обращаться более к Николаю Афанасьевичу, — не глядя на Софию, сказал Лука Александрович.
— Право, я и не обращалась, — всхлипнула София, чувствуя обиду и одновременно злость на мужа.
— Однако, вы, моя дорогая, провели в его компании и компании этой старухи весь день. Вы, кто жалуется на недостаток моего внимания, уезжаете из дому именно в тот день, который я готовы был посвятить исключительно вам.
Закину ногу на ногу, заключив пальцы в замок, выпрямив плечи и вздёрнув подбородок, он продолжает глядеть на огонь.
— Весьма признательна вашему великодушию, однако откуда ж мне было знать какой из триста шестидесяти пяти дней в году у вас свободен для меня?
Его голова поворачивается к Софии, уязвлённый, яростный взгляд устремлён в мокрые глаза жены. Губы коротко улыбаются, той пугающе ядовитой улыбкой:
— Изволите дерзить?
София секундой ранее готовая наброситься на него с кулаками, к своему великому стыду начинает всхлипывать всё громче и громче не в силах остановить себя. Ей хочется развернуться, выскочить из комнаты, хлопнуть дверью, запереться в спальне не пуская его к себе, пока он не станет умолять её простить, а когда он приползёт к ней на коленях демонстративно собрать чемоданы и уехать к матери, но вместо этого она сквозь слёзы простит у него прощения сама:
— Простите… Ради бога, простите…
— Не упоминайте при мне Господа, дитя моё. Вы знаете моё отношение к нему.
Строгость в голосе ранит Софию ещё сильнее, и она уже не плачет — рыдает.
Он продолжает сидеть в кресле. Не порывается обнять её, прижав к себе успокоить. Нет. Он зол и она это чувствует.
— Об чём же вы, моя дорогая столько времени разговаривали со старухой? Сделайте милость, успокойтесь. В вашем положении не стоит так расстраиваться. Не думаете о себе, подумайте хотя бы о ребёнке. Надобно полагать пригласили к нам принимать роды? — с презрением во взгляде спросил он.
— Николай Афанасьевич приглашал… — сквозь всхлипы отвечала София, — Федосья Григорьевна отказалась.
— И чем же эта старая карга объяснила свой отказ?
— Вашим нежеланием… подпускать… кого-либо к своей жене… то есть мне.
Лука Александрович смерив Софию недовольным взглядом полным порицания, поднялся с кресла, направился к ней, вопросительно вскинул брови, когда она машинально сделала шаг назад, отдаляясь от него.
Приблизившись к Софии, он обнял её, прижав голову жены к груди. Поглаживая по волосам, заговорил тихим, умиротворяющим каким-то гипнотическим голосом:
— Что бы она тебе не наговорила, не верь ей. Она не лгунья, однако, спятившая старуха, любительница небылиц и сплетен.
— Право, то, что она говорила о пожаре, звучало правдоподобно.
— О пожаре? — Лука Александрович, обняв лицо жены, вглядывался в него, словно желал прочесть на нём ответы на все интересующие его вопросы.
— О пожаре, — подтвердила София, накрыв обнимающие её лицо руки мужа своими ладонями, — который случился в этом замке.
Лука Александрович, молча, чего-то выжидал, тогда София продолжила:
— Вы были совсем маленьким. И мой отец…он… — мысли об отце, о том, что его больше нет, заставили Софию замолчать, едва высохшие слёзы, вновь наполнили глаза.
— Ваш отец поджёг комнату княгини Елизаветы…— не отнимая рук от лица Софии, заключи Лука Александрович, глядя ей в глаза.
— Я уверена, он не нарочно, — заплакала София.
— …И сбежал, оставив меня одного, разорвав со мной любые отношения.
— Он не нарочно, — повторила София, понимая всю абсурдность своих слов.
Не зная как загладить свою вину и вину отца перед человеком жизнь, без которого уже не представляла, София наклонилась к его лицу, осторожно, словно прося разрешения, прикоснулась губами к кубам.
Лука Александрович ответил нежным поцелуем, говорившим Софии, что зла не держит.
— Ручаюсь вам, моя дорогая, я уже давно простил Владимира. Он исправился, подарив мне самое дорогое, что у него когда-либо было.
— И что же это?
— Вы, дитя моё. — Он вновь поцеловал её. На этот раз поцелуй вышел более страстный и требовательный. — А теперь будьте так любезны, идите к себе, вам нужно успокоиться и отдохнуть. Я прикажу подать ужин к вам в комнату, а сам схожу за успокаивающими каплями.
Покорная София покинула гостиную.