Часть Вторая. Глава 7
Зимой 1805 года молодая княгиня Елизавета, снискавшая среди дворовых и прислуги репутацию строгой, грубой и даже злой госпожи, а среди света имевшая статус замкнутой, высокомерной особы с неординарными, своеобразными манерами, — жена простодушного, доброго, здоровяка с отталкивающей далеко непривлекательной, пугающей внешностью князя Александра Арчеева,— была на сносях в ожидании родов, которые могли начаться в любой день и даже час.
Проснувшись рано утром, ощутив боль в спине и тянущие боли внизу живота, она, пыхтя и сопя, поднялась с постели, накинула капот, и только после призвала горничную, приказав той немедленно вызывать дохтура, а вместе с ним привести к ней Феньку — эту неотёсанную безмозглую девку, которую расхваливают рожавшие бабы и без которой не обошлись последние роды графини Вещагиной, худосочной дамы с узкими бёдрами и слабым здоровьем. На замечание горничной, о том, что княгиня не желала видеть подле себя всеми расхваливаемую Феньку, что справится сама без всяких повитух и докторов, горничная получила звенящую пощёчину, которая заставила прикусить язык и ускорила глупую девку.
Через сорок минут в комнате уже стонущей от боли княгини Елизаветы, распоряжалась девятнадцатилетняя Федосья; дочь крепостных, перенявшая знания своей покойной бабки, лучшей повитухи маленького городка под Петербургом, без лишних слов и действий, командовала прислугой, строго приказывала княгине как себя вести и что делать. Держа расправленными плечи, вскинув подбородок, при этом закатав рукава и спрятав волосы под косынку,она в одиночку приняла роды, не пустив прибывшего доктора дальше порога, и спустя шесть часов держала на руках кричащего, крепкого мальчика названного в честь деда Елизаветы, Кондратом.
Княгиня Елизавета отойдя от родов, пригласила к себе Федосью, не говоря ни слова, дала денег — плату за роды, и высокомерно задрав подбородок, велела найти ей кормилицу в деревне, с условием, чтобы та была не хуже самой Федосьи. Что для простой, сговорчивой, общительной девушки не составило никакого труда.
Спустя три года в замке Арчеевых услуги Федосьи потребовались во второй раз. Девушка с той же серьёзностью, знанием своего дела, приняла второго мальчика, крупного, громкоголосого, басовитого Владимира. А спустя ещё год на свет благодаря той же Феньке появился третий наследник Арчеевых, маленький, бледный неестественно молчаливый Лука. Федосья запелёнывая худенькое дитя, боялась, что тот не выдержит и пару дней помрёт ненароком, но ясные, по взрослому осознанные, материнские злобные глаза, глядели на Федосью ехидно, словно насмехаясь над её беспокойством о его жизни, будто заверяя, что жить он будет очень долго.
Молодую повитуху больше не занимало его здоровье. Передав грудничка матери, Федосья покинула замок Арчеевых, и намеривалась вернуться туда не раньше чем через год, принять очередного наследника, или быть может первую наследницу, но вернулась всего через неделю после последних родов Елизаветы.
Княгиня приглашала её на разговор.
Так как старший Кондрат рос активным мальчиком, за которым не могла углядеть нанятая для него пожилая нянечка, а годовалый Владимир уже пошёл ножками и стремился всюду за трёхлетним братом сорванцом, требовалась живаямолодая женщина на роль смотрительницы. Елизавета мало кому доверяла, и воспитание своих отпрысков взяла бы на себя, но активные дети слишком её утомляли, отчего и потребовалась помощь молодой, здоровой, активной женщины, то есть Федосьи, которая могла бы развлекать маленьких князей, более того неплохо разбиралась в травах и в случае простуды или какой-то другой лёгкой болезниприменила бы свои навыки не прибегая к помощи доктора. Княгиня Елизавета обещала хорошо платить, выделила девушке просторную комнату в замке. Федосья будучи крепостной и не имея особого права выбора приняла предложение княгини, обговорив одно условие: она будет бегать к другим нуждающимся в её помощи роженицам. Елизавета, непривыкшая ни с кем делится и никому уступать, скрипя сердцем Федосье пошла навстречу. Так девушка, посвятившая себя одной из области медицины, оказалась в замке загадочной, необычной, интересной и обсуждаемой всеми семье Арчеевых.
Дети росли, и Федосья стала замечать некую неординарность, самобытность мальчиков. Так, например весельчак, сорванец Кондрат всё чаще запирался в спальне, где, судя по испачканным простыням и платьям, а так же по изрезанным пальцам и ладоням полосовал себя лезвием, пуская кровь. Однажды застав мальчика за этим непонятным ей, дурным занятием она велела дать пояснения, для чего он причиняет себе боль, на что ребёнок ответил, что кровь сама просится наружу, так как ей очень мало места в его детском теле. Федосья изумлённо оглядев Кондрата пристальным, изучающим взглядом, потрогав лоб на наличие жара, решила, что ребёнок либо лишился рассудка, либо стал одержим бесами, обратилась к княгине Елизавете, на что та лишь отмахнулась, велев Федосье не заострять внимания на маленьких капризах Кондрата, — ребёнок занялся изучением наук, ставит опыты. Федосья так и поступила. Кондрат чувствовал себя отлично, не болел, кушал хорошо, много гулял и проявлял интерес к занятиям, которые преподавал нанятый гувернёр, приехавший из Германии.
Оставив Кондрата в покое, Федосья переключилась на трёхгодовалого Владимира. Спокойный любящий ласку мальчик вечно сидел у камина, часами глядя на огонь. Ежели случалось, что его кто-то ненароком обидит, — не дадут сладкого или накричат за разбитую вазу, — маленький Владимир кричал как потерпевший, слёзы обиды катились по щекам крупными каплями, тогда Федосья вела его ближе к огню и ребёнок, забыв обо всём на свете замирал перед пляшущими жарким всполохами, иногда даже хлопал в ладошки от радости и умиления. Но и тут Федосья заметила нечто необычное. Владимиру настолько полюбился огонь, что стоило нянечке на мгновение отвернуться, как камин вспыхивал красным пламенем, а ребёнок заливался басовитым смехом, вскакивал на ножки и кричал, что это он сам зажёг огонь! Сам! Федосья и не сомневалась, она лишь пытала мальчишку, как тот сумел в секунду такое пламя разжечь, а он отвечал, что просто пожелал и всё.
Стоит ли говорить, что на Луку Федосья поглядывала с осторожностью, ожидая тех же странностей, которые вытворяли братья? Однако худой, бледный на удивление спокойный, рассудительный мальчик с колючим взглядом чёрных, словно мокрая смородина глаз унаследованных от матери не чудил и чудить не собирался. Его особенностью была страстная увлечённость взрослой жизнью. Он с интересом слушал всех домашних и с лёгкостью мог пересказать любой разговор в мельчайших подробностях, даже тот, что состоялся месяц назад. Ему было интересно общество взрослых; наблюдательный, внимательный к деталям, он копировал манеру поведения отца и вхожих в дом светских гостей, перенимал их речь, заимствовал часто произносимые фразы. Будучи трёхгодовалым малышом, он чётко сознавал свое превосходство над прислугой, отчего с каждым годом становился требовательным к окружающим, в особенности к родителям.
Ему словно бы не хватало внимания. Его раздражала вечно отмахивающаяся от него мать, запирающаяся по ночам в подвале, отчего он провоцировал её на ругань, и, не смущаясь,выказывал своё недовольство ею. Он сжимал кулачки и колотил ими с недетским гневом в запертую от посторонних дверь подвала, взывая к матери. Федосье приходилось бежать к нему и оттаскивать сопротивляющегося ребёнка, чтоб ненароком не разгневать и без того озлобленную на весь мир княгиню. Но, однажды не усмотрев за маленьким Лукой, нянечка запоздала и у дверей подвала оказалась в тот момент, когда запертая дверь со скрипом давно несмазанных петель отворилась. На пороге возникла княгиня Елизавета с бледным потным лицом и бегающими, обезумевшими от ярости глазами.
От пугающего внешнего вида княгини у Федосьи перехватило дыхание, язык прилип к нёбу, и вместо положенного «простите», она, вцепившись Луке в плечи, прижимая его к себе, попятилась от двери подвала, с намереньем скрыться с глаз долой, сбежать от наказания, возможно даже физического. Когда же Лука вскинув руку, прищурив свои чёрные злобные глаза, указал на мать пальцем и раскрыл рот собираясь отчитать ту за отсутствие любых проявлений к детям свойственных каждой матери, княгиня Елизавета его опередила:
— Я каждого из вас наградила тем чего никогда ни у кого не будет. Вы трое обязаны мне… — она бросила холодный взгляд на Федосью, после чего вновь впилась взглядом в маленького мальчика, младшего сына, пальцы её сжались в кулаки, говорила она с ним не как с ребёнком, а как с взрослым, состоявшимся человеком: — Просила для себя, получили вы!
Последняя фраза прозвучала, точно шипение змеи. Обронив её, княгиня исчезла в темноте подвала, хлопнув при этом дверью.
Растерявшаяся Федосья, прокручивая произнесённое княгиней, не понимая о чём и к чему это было сказано, поспешила убраться прочь, подальше от подвала, за последние годы так полюбившегося хозяйкой, увлекая за собой несопротивляющегося, что-то обдумывающего мальчика.
Придя в детскую, усадив Луку за столик, она обратила внимание на его злобное выражение лица, до сих пор сжатые, уже посиневши кулаки, прищуренные гневом глаза и ехидную едва заметную улыбку. По спине Федосьи пробежал холодок, она ощутила неприятное дуновение, словно сама Беда, распахнув парадную дверь замка, вошла к Арчеевым с целью навсегда изменить их жизнь. Разумеется к худшему.
Той же ночью случился пожар. И так как Федосья долго не могла уснуть, всё перебирая в памяти слова сказанные княгиней Елизаветой сыну, когда наконец-таки закрыла глаза, заснула крепко. Однако вскоре проснулась. Ощутив запах дыма, вскочила с потели, и в чём была, бросилась в детскую, что совмещалась сспальней.
Кровати трёх братьев пустовали.
Путаясь в подоле ночной сорочки, Федосья выскочила в коридор и тут же закашлялась. Дым заволакивал всё вокруг, резал глаза. Прикрыв рот и нос рукавом сорочки, она поспешила к лестнице в первый этаж, откуда слышались голоса домашних, хаотичный топот ног, в панике бегающей прислуги.
— Где дети? — спросила она горничную, что первая из людей попалась ей на лестнице.
— Откуда ж мне знать? — ответила горничная, порываясь мимо Федосьи во второй этаж.
— А ты куда? — схватив её за запястье, спросила Федосья.
— К барыне, её комната говорят, горит, — ответила горничная и, вырвав руку из пальцев Федосьи, нырнула в дым.
Только сейчас Федосья заметила в руках девушки ведро с водой, крупные капли которой, выплеснувшись, окатили босые ступни.
Федосья крутанувшись на месте, побежала вслед за горничной.
В действительности горело три комнаты: князя Александра, его жены Елизаветы и примыкающий к ним кабинет, однако как правильно заметила горничная, начался пожар именно в спальне княгини.
Выплеснув ведро в объятый красным пламенем косяк комнаты, горничная побежала назад, за ней цепочкой бежали дворовые и прислуга, неся воду в вёдрах, кастрюлях, кушаках, кадках и даже ковшах и мисках.
— Дети где?! — крикнула Федосья, готовая тотчас броситься в огонь, если хоть кто-то из присутствующих подтвердит её самые страшные опасения: мальчики в комнате родителей горят заживо.
— На улице уже, Петька их вытащил, — крикнула кухарка, выплеснула воду из большой кастрюли в огонь и, развернувшись, бросилась вниз.
Федосья побежала за кухаркой, выскочила на улицу, замерла. Взгляд её в темноте выхватил три маленькие фигуры, двое из которых жались друг к другу, третья же стояла чуть поодаль, задрав маленькую головку, глядела на окна второго этажа, которые лизало бушевавшее в замке пламя. Тени огня плясали на бледном ухмыляющемся личике Луки, спокойного и довольного.
— Что ты натворил?! — закричала Федосья, вцепившись в мальчишку точно коршун.
Нахмурившись Лука, вывернулся, освободился, оттолкнул от себя наглую няньку:
— Никто мне не указ! — выплюнул он. — Даже княгиня.
Ошеломлённая Федосья попятилась от пятилетнего мальчика, точно от самого дьявола, под тяжёлым взглядом его чёрных глаз, дав себе зарок больше никогда к нему не приближаться и уж тем более не переходить дорогу.
Прислуга продолжала бегать с бесполезными ведрами, в то время как пламя в секунды разгоралось всё сильнее, охватывая комнату за комнатой.
«Всё сгорит, и княгиня и князь. Их уже не спасти. Всё сгорит дотла», — думала Федосья, продолжая пятиться, заворожено глядя на пожирающее замок пламя.— «А может оно и к лучшему…»
— Пробуй, пробу ещё! — оборвал её мысли голос Кондрата.
Она повернула голову. Старшие мальчики Арчеевы, стояли, вцепившись друг в друга, с мокрыми от слёз лицами, с болью и ужасом в глазах глядя на огонь, навсегда отнимающий у них родителей.
— Пробую я, пробую! — с отчаяньем в голосе отозвался Владимир.
Отпрянув от Кондрата, он вытянул руки перед собой ладонями вверх, в сторону огня и пошевелил пальцами, словно подзывал стихию к себе.
— Всё пропало! Полно! Назад! — кричали дворовые, выбежавшие на улицу уже не спеша обратно.
— Ну же! Давай! — продолжал требовать Кондрат.
Владимир резким движением сжал кулаки, после с силой опустил руки, будто что-то бросил на землю.
Пламя, разрушившее уже весь второй этаж, перебирающееся на третий вдруг потухло, словно прижатый пальцами фитилёк свечи, утопив всё в темноте летней ночи.
В толпе послышались крики недоумения. Бабы принялись креститься, плевать через плечо, прогоняя нечистую.
Мальчики, не теряя времени, побежали в замок.
Федосья не отдавая себе отчёта, последовала за князьями.
Пробираясь в темноте по обгоревшим доскам пола, Кондрат и Владимир обгоняя друг друга, добрались до спальни княгини где обнаружили тело матери. Она лежала на полу, выпростав руки к двери. Наверное, задыхаясь дымом, пыталась выбраться из комнаты, но так и не сумела. Ноги и нижняя часть туловища Елизаветы обгорели. Муж её нашёлся в другой комнате мене обгоревший, он, лежа в постели, видимо задохнувшись во сне, так и не понял, что замок его объят огнём.
Казалось всё кончено. Однако странности продолжались.
Найдя родителей мёртвыми рыдающий Кондрат, вынув из рукава лезвие, с которым никогда не расставался, принялся резать себе руки орошая тела мёртвых родителей кровью, прикладывая вскрытые вены запястий к холодный устам покойных.
К огромному удивлению Федосьи, Владимир вместо того чтобы оттащить спятившего брата от мертвецов, помогал Кондрату, набирая его кровь в ладони, омывал тело отца.
— Да что же это делается-то? — не удержалась Федосья. Всхлипнув, она разрыдалась, чувствуя себя в кошмарном сне или доме для умалишённых.
На утро, накинув отданный ей кем-то капот, она ушла в деревню, даже ни разу не обернувшись. Она не была на похоронах, не справлялась как там её подопечные. Она ушла и более не возвращалась в замок Арчеевых.
Но как бы она не пыталась отгородиться от злополучной семьи Арчеевых, народ говорил о них.Из года в год сплетничали о пожаре, который так внезапно потух.Вспоминали двух покинувших Петербург братьев, о судьбе которых не было ничего известно.Толковалио вернувшемся вскоре Луке, который в свои сорок семь продолжал выглядеть двадцатилетним юношей и был скрытным, своенравным, высокомерным человеком. Его сторонились, перед ним выслуживались и боялись не угодить. Никто об этом не говорил в открытую, но каждый знал наверняка — Лука Александрович Арчеев исчадье дьявола. В чём Федосья никогда не сомневалась, ведь только дьявол может так хладнокровно сжечь спящих родителей и здравствовать с сознанием этого, наслаждаясь всеми благами жизни.