Часть Вторая. Глава 9
Новый день Софии начался с осторожного поцелуя Луки Александровича. Наклонившись к жене, он прикоснулся губами к её гладкому лбу. Когда София открыла глаза, он коротко улыбнулся и предупредил, что сегодня,— впрочем, как всегда,— большую часть дня проведёт в лаборатории. Он оставил Софии на тумбочке приготовленные им лично капли, которые по его разумению необходимы как для неё, так и для не рождённого ребёнка.София пообещала их принять, но делать ей этого не хотелось, её одолевала слабость ещё со вчерашней дозы «чудо средства», принятого перед сном.
Пожелав мужу удачного дня, она показала своим видом, что собирается подняться с постели, заняться утренним туалетом, отправиться завтракать, однако дождавшись, когда за Лукой Александровичем закроется дверь, опустилась на подушки, прикрыв тяжёлые веки.
Ей невыносимо было вспоминать о причинённом Луке Александровичу горе, виновником которого являлся её любимый отец. Она не верила в жестокость отца, пусть Лука Александрович так откровенно обвинял брата, наделяя его этим страшным качеством, несвойственным натуре добросердечного, благодетельного, справедливого князя Владимира. В то же время жалела маленького осиротевшего Луку, которого бросили родные братья, отвернувшись от него на всю оставшуюся жизнь. Но, несмотря на жалость к мужу, она вставала на защиту отца, уверяя себя — Владимир, за чьими поступками всегда крылся определённый смысл, не мог поступить с Лукой Александровичем, отдавшись воле испытываемых им чувств. Он осмысленно подходил к проблемам, трезво мыслил, решал любые вопросы, основываясь исключительно на доводах рассудка.
— Что же это, получается? — зашептала София, принимая сидячее положение. — Папенька, упокой Господь его душу, устроил пожар в замке, а виновником сделался Лука Александрович? Но как же такое возможно?
«Твой отец поджог спальню собственной матери», — заговорил голос мужа в голове Софии.
Она встала с постели, босиком заходила по комнате.
— Не мог он этого сделать, — зашептала она, отвечая голосу в голове. — Не верю я. А ежели так, то всё это дурная случайность. Отец был совсем ребёнком и не мог управлять сидевшей в нём силой.
«Верно, и в отеле в Петербурге он не управился с силою?», — вновь заговорил внутренний голос, подражая, отчего-то Луке Александровичу.
— То-то и оно, что управился! — с вызовом бросила Софии, сверкнув злобным взглядом на мелькнувшее в зеркале отражение. — А в то, что якобы он сам себя поджог, я верить не стану! Во что угодно поверю, но только не в самоубийство. И полноте! — закончила она монолог, остановившись против зеркала.
На неё глядела располневшая молодая дама с блестящими глазами в припухших веках, поплывшими крыльями носа на одутловатом лице и распухшими покусанными губами. Чёрные, густые волосы спутанные сном, обрамляли бледные щёки, закрывали плечи. Налитая грудь острыми сосками силилась порвать сорочку, упругий круглый животик вырисовывался сквозь материю под стать груди.
Разглядывая даму, что стояла по ту сторону толстого стекла, София не могла поверить, что наводившая на неё ужас особа, ещё четыре месяца назад кружила в вальсе в свете Парижа, наперебой приглашаемая самыми завидными кавалерами. Эта невзрачная потерявшая всякий шарм барышня, совсем недавно являлась яблоком раздора в великосветском обществе, вызывая зависть как у восхищённых ею мужчин, так и у ревнивых женщин.
Отвернувшись от зеркала, она, не сдержав слёз разочарования села на кровать, обхватив одну из деревянных стоек для балдахина, принялась рыдать, сожалея о своём положении, о ребёнке который отнял её красоту, и теперь беззаботно толкался в чреве.
Так проплакав больше десяти минут, София, громко всхлипнув, вдруг затихла. Поднялась с постели, не глядя в зеркало, прошла к тумбочке, где лежала расчёска. Взяв её, принялась яростно расчёсывать волосы, не обращая внимания на боль, что вызывали её же подёргивания в спутанных прядях.
Что её заставило успокоиться? Что вынудило привести себя в порядок? Всё та же ревность. Сожалея об утерянной красоте, она представила красивое, пусть и не молодое лицо экономки, её непослушные светлые локоны, блестящие голубые глаза. Стройную талию подчёркнутую скромным платьем. Нежность и трепет в голосе при обращении к князю Луке.
— Ты его не получишь, — шипит София.
Отложив щётку, она идёт к шкафу, перебирает платья, подбирает туфли, украшения.
Вот она при параде, в платье из последней коллекции французской моды, припудрив локотки, всё так же избегая зеркала, выходит из комнаты, вскидывает подбородок, идёт в столовую, где распорядившись об обеде, требует пригласить к ней Авдотью Фёдоровну, с намереньем сорвать на злосчастной экономке зло.
Она мысленно выстраивает диалог с унизительными для экономки выражениями, когда горничная сообщает о болезни Авдотьи и просьбе барина не беспокоить больную.
Поставив фарфоровую чашку на стол, так и не успев сделать и глотка чаю, София, потеряв аппетит, интересуется у горничной, болезнью экономки и когда та отвечает, что экономку бьёт лихорадка и лежать ей в постели минимум неделю, София интересуется: вызвал ли ей кто-нибудь доктора?
— На что? Барин сам лучше любого дохтура, — пожимает плечами горничная.
— Верно, — отзывается София.
Она поднимается из-за стола, покидает столовую, уверенно идёт в третий этаж в комнату экономки.
«Право, у неё должно быть ужасный вид. Бледная и потная мечется по постели с сбитыми в мочалку волосами», — злорадствует София, перебирая маленькими ножками обутыми в мягкие туфельки.— «Я не могу не поглядеть на неё».
Она замирает в начале длинного, широкого коридора, на мгновение растерявшись. Возле двери комнаты экономки сидит лакей на принесённом специально для него деревянном стуле. Стоило Софии появиться в поле его зрения, как мужчина в ливрее глядит на неё, чуть заметно дёргается на стуле, готовый при приближении к нему госпожи подняться на ноги, поприветствовать её, что собственно говоря, и делает при её нерешительном подходе.
«Он приставил к ней охрану», — думает София, натянуто улыбнувшись отвесившему ей поклон лакею.
Сама мысль вызывает в ней злобу. Что это? Проявление заботы? Но для чего? Оберегает Авдотью Фёдоровну от лишнего внимания? Что за чрезмерная опека? Она, в конце концов, не член семьи, она экономка!
— Госпоже туда нельзя, — послышался любезный, но твёрдый голос лакея, когда пальцы Софии коснулись дверной ручки.
— Отчего же? — изумилась София.
— Князь велел никого туда не пускать.
— Ручаюсь вам, меня этот запрет не касается, — отмахнулась София, порываясь войти в комнату экономки.
Лакей закрыл собой дверь:
— Напротив, Софья Владимировна, вас князь особенно велел не пускать.
— Неужели?
— Так точно-с.
— Вздор! — всплеснула руками оскорблённая София.
Она двинулась на лакея, намереваясь взять того напором, но к её великому удивлению, мужик выгнул грудь колесом, расправил плечи, и сделал шаг на Софию, заставив юную барышню отпрыгнуть от него, точно от огня.
— Да как вы смеете?! — краснея, воскликнула София.
— Не сердитесь, госпожа. По велению князя не имею права-с. Воротились бы вы к себе.
— Изволите не пускать? — глядя лакею в глаза, спросила София.
— Так точно! — отчеканил лакей, как заправский солдат.
— Воля ваша…
— Не моя, барышня, князя, — поправил лакей.
София ухмыльнулась, да так откровенно, что лакей почувствовал неловкость. А в следующее мгновение,он, улыбаясь блаженной улыбкой, отошёл от двери и управляемый Софией покинул коридор, уселся на лестнице, на нижнюю ступень и принялся что-то насвистывать себе под нос с безмятежным видом.
Избавившись от охранника, продолжая контролировать его действия одной из своих уникальных особенностей — переселением сознания в другое тело, — София вошла в комнату экономки, прикрыв за собой дверь.
Не смотря на дневное время суток, в комнате царит полумрак. На прикроватной тумбочке горит свеча. Окна занавешены шторами, кровать — балдахином. Сквозь его лёгкую ткань видны очертания лежащей внутри экономки. Так тихо, что слышно её тревожное, глубокое дыхание.
— Кто здесь? — шепчет она, и голова поворачивается в сторону замершей на пороге Софии.
— Я, — отзывается София, и вскоре добавляет: — Я пришла справиться о вашем здоровье.
— Вам здесь нельзя, — пугается экономка. Тело за балдахином напрягается. — Вам лучше будет уйти.
— Да, отчего же это? — не выдерживает София. Она идёт к постели Авдотьи, с намереньем заглянуть за балдахин, посмотреть на потное, бледное лицо женщины с синими губами. Именно так представляется ей экономка.
— Стойте! Не подходите ко мне! — вскрикивает экономка и садиться в постели, заслышав шуршание юбок приближающейся к ней госпоже.
— Но, отчего?! — вновь повторяет София, которую уже злит мнимый туман мистики, нагнанный, вокруг какой-то жалкой, ничтожной экономки. — Неужто вы больны чумой? — остановившись возле кровати, спрашивает она.
— Нет, что вы! — восклицает экономка.
София по тени на балдахине, видит, как женщина сплёвывает через левое плечё, после чего осеняет себя крестным знамением, затем обхватывает плечи руками, словно внезапно озябнув.
— В таком случае, я решительно не понимаю…, не вижу запретов повидать вас. — София делает два уверенных шага вперёд и резким движением распахивает балдахин, обнажив сидевшую в его уютном ложе экономку.
— Ох! — выдыхает ошеломлённая София.
Она с приоткрытым в ужасе ртом, широко распахнутыми глазами глядит на женщину, отдалённо напоминавшую Авдотью Фёдоровну.
На распухшем лице экономки нет живого места: губы раздуты как две лиловые сосиски, правый глаз окрасился бордовым и заплыл, левый припухший, в обрамлении тёмного синяка, расплывшегося на всю левую щёку, захватывая часть скулы; нос украшает глубокая царапина, идущая по диагонали.
— Не глядите на меня! — экономка закрывает ладонями лицо и начинает громко всхлипывать.
На двух пальцах правой руки сломаны ногти, оторваны до половины, обнажают мясо.
— Боже… — задыхается София, не в силах пошевелиться. — Кто вас это?.. За что?
— Уходите! Уходите! Он разозлится, если застанет вас здесь. Разозлиться, если узнает, что вы меня видели, — продолжая прятать лицо, предостерегает Авдотья.
— Кто? — не понимает растерявшаяся София.
— Да, уходите же! — рычит экономка. Она вскакивает с кровати, бесцеремонно хватает Софию за руку, прихрамывая, тащит её к двери.
София не сопротивляется. Прибывая в состоянии неподдельно ужаса, потеряв «связь» с управляемым ею лакеем, — он, очнувшись на лестнице, спешит к комнате экономки, — позволяет Авдотье выставить себя в коридор.
Она оказывается за дверью раньше, чем лакей, взбежав по лестнице, оказывается в коридоре, где видит стоящую у охраняемой им комнаты барышню. Но её не заботит, попалась ли она или нет. Она как сомнамбула бредёт мимо него, игнорируя его вопросы.
Мыслями она возвращается в недалёкое прошлое. Перед глазами стоят кисти мужа, его длинные красивые пальцы, отчего-то сбитые казанки. Он дрался. Кого-то бил. Или избивал.
Она чувствует дурноту. Спустившись по лестнице, присаживается на ступеньку, где минутой ранее сидел лакей.
С момента как покинула отчий дом, она впервые тоскует по ласковой, мягкой матери, по своенравным братьям и покорному кузену. За воспоминаниями возникает жгучее желание покинуть замок Ачеевых, не прощаясь с мужем отправиться к матери, но вместо этого она идёт в комнату, где садиться за стол с намереньем написать письмо.