Часть Вторая. Глава 4
Темно. Мокрые от слёз глаза закрывают грубые от повседневной работы ладони экономки. Авдотья Фёдоровна рыдает. София чувствует её горькие всхлипы, силится их унять, при этом вытирает заплаканное лицо блондинки, её же передником. Будь она исключительно в своём теле, она непременно воспользовалась бы платком, но телу экономки так не только простительно, но и привычно.
Всхлипы постепенно сходят на «нет».София оглядывается по сторонам. Большие, голубые, влажные глаза с интересом разглядывают дорогое убранство просторной комнаты. Комнаты, которая, по мнению Софии едва ли хуже её собственной. Одна кровать с пологом чего стоит! А это трюмо в углу у окна; а кресло обшитое бархатом. Чего уж говорить о толстом ковре под ногами?
Отчего она раньше, не заглядывала к ней в комнату? Отчего не интересовалась, в каких условиях проживает прислуга? Оттого, что глядя на скромные поношенные платья Авдотьи, дешевые башмаки, никак не могла предположить, что спать она ложится не на скромную скрипучую кровать, с тонким матрацем, а на взбитые перины, под пуховые одеяла. Мысль, что прислуга живёт в равных условиях с ней, госпожой! не могла прийти в голову, и уж тем более, Софии было трудно с этим мириться сейчас.
Обида затопила душу молодой княгини, пробудила злобу к мужу, и ненависть к экономке: «За какие это заслуги, он удостоил её этой почести?! Из потребности содержать будущую мать своего ребёнка в подобающих его положению условиях?». Нет, Авдотья не на сносях, София, управляя её сознанием, не ощущала себя в положении. Но, что в таком случае, заставило Луку Александровича, отдать комнату для господ какой-то жалкой экономке?
— Положим, это ваша тайна Лука Александрович, — голосом экономки, сказала София, — Однако, вы раскроете мне её, как бы вам этого не хотелось.
Поднявшись с кровати, София отправилась было к мужу, но задержалась у зеркала, откуда на нее глядела красивая блондинка с выпавшими из причёски непослушными, но безумно привлекательными прядями. София, раздосадованная допущенной мужем несправедливостью, принялась выдёргивать из белобрысых волос шпильки.«Посмотрим, как ты ему придешься теперь». Растрепав сопернице причёску, взбив спутанные волосы в один комок, она, ухмыльнувшись проделанной работе, вышла из комнаты, уверенно ступая по коридору в сторону лестницы, ведущей в лабораторию Луки Александровича.
Решимости поубавилось, когда София спустилась по подвальной винтовой лестнице, замерла против двери лаборатории. На мгновение в душу закрались сомнения: правильно ли она поступает, намериваясь обманом завладеть интересующей её информацией? Не уронит ли она себя в глазах мужа недоверием? Не лишится ли его милости, в случае, если правда откроется? Так рассуждал духовный голос любящей, кроткой, покорной жены. Но был и другой голос, голос твердого разума, той бестии, капризной, высокомерной особы, которая выйдя замуж, вдруг переменилась. Он выражал протесты, — ежели муж имеет от жены тайны, в которые замешана скрытная экономка, и без угрызений совести глядит в глаза обманутой жены, она, София имеет все основания ответить ему тем же, — придавал уверенности в себе, подталкивал к действию.
Прислушиваясь к доводам рассудка, продолжая ненавидеть вхожую в лабораторию мужа Авдотью, она, управляя телом экономки, потянула за ручку двери, отварила её, шагнула в полумрак подвального помещения, куда ей, Софии, вход был заказан.
Лаборатория Луки Александровича представляла собой большое, просторное, но при этом мрачное помещение с низким потолком, серыми стенами, каменным полом и каменными квадратными колоннами посередине. Спёртый, даже в некоторой степени удушливый воздух, пропитали разные запахи медицинских препаратов, в том числе формальдегид и спирт. В углах, куда не мог проникнуть свет свечей, затаилась чернильная темнота. Мистически тихая она казалась живой и притаившейся, словно ждала своего часа, чтобы затопить всё пространство комнаты. У восточной стены размещались шкафы с научной литературой, письменный стол, усыпанный испещрёнными рукой Луки Александровича листами, раскрытыми книгами, опрокинутой на них чернильницей, деревянный стул с высокой спинкой. (Беспорядок на столе указывал на творческое начало мужа, так как по натуре Лука Александрович являл собой аккуратного мужчину, придерживающегося определенных стандартов чистоплотности). У западной стены стояли в ряд шкафы с дверцами, за распахнутой дверцей одного из шкафов блестели бутылочки, мензурки и пробирки. По центру располагался железный, длинный стол патологоанатома, с распростёртой на нём мёртвой свиньей; из вспоротого брюха животного виднелись внутренние органы. Неподалеку от железного стола находился ещё один с металлической поверхностью.
За ним то и стоял Лука Александрович в резиновых до локтя перчатках, резиновом фартуке и марлевой повязке закрывавшей рот и нос. Он закладывал два небольших предмета темно-бордового цвета, похожие на клубни картофеля в стеклянную банку с прозрачной жидкостью.
— Боже милостивый, — не удержалась София, сморщившись при виде свиньи. Она, прижав руки к груди, бессознательно двигалась к мужу, ища защиты у человека, который выпотрошил животное приведшее её в ужас.
— Дуня!? — обернувшись к экономке, прищурив глаза и насупив брови, спросил он, интонацией выказав всё свое негодование её внезапным появлением.
— Барин, — присев в реверансе, нашлась София.
— Изволь пояснить, какого чёрта ты здесь делаешь? Разве я приглашал тебя? Что-то не припомню. — В тоне его продолжало сквозить недовольством. — Ну что же ты молчишь? Не знаешь, зачем пришла, так сделай милость воротись назад, пригляди за Софьей Владимировной.
— Я только от неё, ваша светлость.
Лука Александрович опустив «картофелины» (это были свиные почки) в банку, закрыл её крышкой, стянул с лица повязку, оставив висеть на шее, строго поглядел на экономку:
— Тебе не пристало ходить по дому в таком виде. Поднимись к себе и причеши волосы.
София, пристыженная строгим, холодным взглядом мужа, машинально пригладила светлые волосы экономки. Она не предполагала, что муж может быть так строг, что способен на столь жёсткий, пугающий взгляд. Но, не смотря на все старания действия её не дали никакого результата. Волосы стояли спутанным комком. Она тотчас пожалела о содеянном, и под ледяным взором Луки Александровича, трясущимися руками, не отдавая себе отчёта, продолжала приглаживать взлохмаченную копну на голове.
— Оставьте эти бесполезные попытки! — крикнул Лука Александрович, отчего София резким движением опустила руки, встав перед мужем по стойке смирно.
— Простите, ваша светлость,— пробормотала она, чувствуя, как взбухают вены на шее, как сердце начинает ускорять ритм.
—Ты нынче сама не своя. Погляди на себя, лица нет! Глаза заплаканные, красные; руки непослушные, точно и не твои вовсе, волосы эти… срамота. Бесы в тебе сидят, не иначе. Пойди, — велел он. — Пойди, пойди! — закричал он на оторопевшую Авдотью.
Женщина стояла неподвижно, лишь рот искривился недоумением, да в голубых, чистых глазах блеснул страх.
Схватив экономку одной рукой в резиновой перчатке за плечо, Лука Александрович развернул её и подтолкнул в спину:
— И не смей более ходить сюда без моего приглашения!
София, потрясённая поведением неизвестной ей доселе личности мужа, его грубостью, злостью, уверенностью в своём превосходстве, забыв о цели с которой сюда шла, шаркая подошвой башмаков, побрела к двери.
Так же медленно она вернулась в комнату экономки. Сидя за трюмо, причесала волосы, собрала в аккуратную причёску, спрятав непослушные пряди за уши. Бессознательно пошарила в шкафах и ящиках стола, сама не понимая, что конкретно ищет. После чего вырвавшись из сознания экономки, вернулась в собственную голову, в гостиную, где по её же меланхоличной просьбе был подан успокаивающий травяной чай.
Допив настоявшийся напиток, с тревожной нежностью погладив живот, она позвала горничную, велев той пригласить Авдотью Фёдоровну, для личного разговора.