Часть Вторая. Глава 3
На окраине небольшой деревни под Петербургом, стоял самый настоящий замок из серого камня с дубовыми резными воротами, большими окнами и узкими башнями, возвышающимися над макушками окаймляющих его сосен. Замок этот испокон веков принадлежал династии князей Арчеевых. В нём родился и вырос Александр Арчеев, его отец и дед, в нём родись его трое сыновей, и в нём по сей день живетЛука Александрович со своею новоиспечённой женой Софией.
Счастлива ли она была? Пожалуй, счастлива. Она повидала Париж, посетила театр, обзавелась новыми знакомыми, побывала на двух балах, данных первымилюдьми Франции и, конечно же, привезла три сундука платьев последней моды, дюжину туфель и десяток шляпок. Лука Александрович ни в чём ей не отказывал, потакал любым её капризам, баловал, словно родное дитя, одаривая золотом и бриллиантами.Единственное в чём София получила отказ — венчание, «Я не выношу церковь! И вам моя милая птичка придётся с этим мириться», — заявил он, более не возвращаясь к этому вопросу. София смирилась. Она слишком любила Луку Александровича, поэтому на многое закрывала глаза.
Находясь в непосредственной близости от мужа, она буквально таяла, растворяясь в нём, тонула в глубине магического чёрного взгляда; если глядела на него, то исключительно с восхищением, обожанием, умилением и страстью, от которой сводило живот, мутился рассудок. Любое его внимание к ней, будь то обращение или прикосновение, принималось с трепетом и благодарностью. Рядом с Лукой Александровичем София из строптивой сердцеедки, неугомонной кокетки превратилась в податливую, исполнительную, кроткую супругу. Она, как и обещала, отдалась ему вся без остатка, вверив не только тело, но и душу. Она молилась на него, считая красавца мужа Богом. Нет, Богу до Луки Александровича, по мнению Софии нужно было ещё дотянуться. И не смотря на то, что Лука Александрович, оказался химиком-фанатиком, жизнь которого сосредоточена на вечном смешивании чуждых Софии жидкостей и порошков, выведении новых формул, она смиренно сносила его слабости, проводя дни напролёт в ожидании мужа; видела она его лишь за ужином и по ночам в собственной спальне, в те короткие минуты, редко часы, когда ему требовалась её любовь и ласка.
Луку Александровича обожание жены, её беспрекословность даже раболепство очень скоро начало утомлять. По приезде из Парижа — во Францию они уехали сразу из дома покойного брата Владимира, и пробыли там немногим меньше месяца, — он большую часть времени проводил в подвале, где располагалась лаборатория; вход туда был строго воспрещён всем обитателям замка — прислуге, тем более Софии. Смешивая порошки, перетирая травы, делая срезы с трупов животных, Лука Александрович, бывало, отвлечётся, вспомнив о жене блуждающей по замку, либо по его окрестностям, жене сидящей на подоконнике в библиотеке и сердце его сожмётся от неимоверной тоски, по прошлой жизни одинокого, не имеющего ни перед кем обязательств холостяка… Право, о чём он жалеет? О прежнем одиночестве? Или юной, воспитанной, умной, красивой жене, которая избавила от него? Жене, готовой ползать перед ним на коленях, целовать землю, по которой он прошёл? Он помнит, с каким восхищением, а главное завистью отзывалась о Софии местная знать Парижа. Как льстили ему эти речи, подогревая тщеславие — черту характера, главенствующую над всеми другими качествами его натуры. Нет, не появление супруги тяготит его, и даже не сознание того, что совратил родную пленницу — это запрет, а как известно в любом запрете есть нечто пленительное, возбуждающее, — снедает, пугает осознание, что сердце его — этот мраморный бесчувственный орган, вдруг пробудился, вспыхнул проклятым чувством, которое он всегда презирал. Он влюблён! Чёрт бы его побрал, но он влюблён! Вместе с любовью в нём пробудилось чувство презрения к себе. Он сильный, могущественный, независимый мужчина, перестал принадлежать себе. Он впервые ощутил потребность в ком-то. С её появлением он стал уязвим. Им можно управлять, дёргать за верёвочки, точно марионетку, и все эти немыслимые полномочия в маленьких, ухоженных ручках шестнадцатилетней девочки! Чёрт бы его побрал ещё раз! Да будь он трижды проклят!
Но отчего он не насладится наполняющим его душу ярким светом проклятой любви? Отчего избегает своей любимой, променяв её общество, заточению в лаборатории? Всё предельно просто: чем дальше он от Софии, тем слабее свет в душе, тем чище разум, требующий умственной подпитки. Лишь вдали от жены он способен на работу, без которой не представляет себя как личность. Но, даже отдалившись от предмета любви, Лука Александрович — одиночка по натуре, отдающий большую часть личного времени науке, к концу дня начинает тосковать по жене, испытывать зверскую потребность видеть её. И если раньше он мог сутками не покидать лаборатории, корпеть над книгами, звенеть пробирками, проводя опыт за опытом, то с появлением в замке Софии, он точно невротик торопится к ужину, и как бы сильно не устал, не может спокойно пройти в спальню, мимо её комнаты. Вот и сейчас, скрепя зубами, он задувает огонёк свечи, что подогревала колбу и тропится наверх, в столовую, где за накрытым к ужину столом сидит София в ожидании его появления.
— Вы задержались ровно на минуту, — взглянув на стенные часы, произнесла София, завидев Луку Александровича.
— Вы огорчены, птичка моя? — спросил Лука Александрович.
Он подошёл к жене, поцеловал её в щёку, после чего занял своё место за столом. Распорядился подать ужин.
— Напротив, — ответила София, она с обожанием глядела на мужа, ловя каждое его движение, каждый вздох. — Я счастлива, что вы столь увлечённый химией и алхимией не задержались на час, а то и более, как это часто бывает.
София взяла вилку, принялась тыкать в рыбу, которую только что подали. Делала она это без всякого интереса, тем более аппетита.
— Мне показалось, или в вашем тоне я уловил нотки упрёка? — разворачивая салфетку, устраивая её на коленях, спросил Лука Александрович?
— Право, какая глупость! — воскликнула София, отодвигая от себя тарелку. — Разве смею я хоть в чём-то Вас упрекать?
Опустив на стол вилку, София сложила руки на коленях, надув губки отвернулась от еды, будто обижалась не только на замечание мужа, но и на рыбу, которая не лезла в горло.
— Однако, смеете, — заметил Лука Александрович. — Как бы вы ни мирились с моим поведением, у вас есть повод злиться на меня. Дитя моё, — он заглянул ей в глаза, отчего София коротко улыбнулась, — я не стану вам ничего обещать, но с этой самой секунды постараюсь больше уделять вам времени. А теперь, сделайте милость, возьмите в руки приборы, и съешьте всё, что лежит на вашей тарелке. Вы ужасно бледны.
— Я неважно себя чувствую, — призналась София. — У меня нет аппетиту.
— Птичка моя, неужели вы сделались больной? — забеспокоился Лука Александрович. Он поднялся из-за стола, подал руку жене: — Идёмте ко мне в кабинет, я должен вас осмотреть.
— Право, в этом нет необходимости, — отмахнулась София.
— Извольте…
Изумление на лице Луки Александровича, его смятение, намечающийся гнев, заставили Софию, прервать мужа:
— Нынче днём, меня осмотрел местный доктор.
Лицо Луки Александровича вспыхнуло от злобы, он навис над Софией, сверкнув чёрным яростным взглядом, от которого у неё побежали мурашки по коже — ей даже показалось, что он замахнулся, намереваясь ударить её, но вместо этого он саданул кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнули приборы, зазвенел фарфор:
— Вот в этом как раз таки и не было необходимости! — вспылил он. — И кто же изволил посетить вас, моя дорогая? Николай Афанасьевич? Этот старый пройдоха с высохшим мозгом?
— Лука Александрович, вы удивляете меня своей грубостью, — дрогнувшим голосом, произнесла София, следя взглядом за мужем, что мерил шагами столовую.
Метнув в жену взгляд исподлобья, заметив испуг в широко распахнутых глазах, при этом ощутив жгучий укол боли в сердце, он вернулся к столу и усевшись обратно на своё место, уже спокойно спросил:
— Дитя моё, неужели вы настолько сомневаетесь в моих медицинский познаниях, что вместо того чтоб обратиться ко мне вызываете этого старого, безмозглого чёрта?
— Не так уж он стар, и право нисколько не безмозглый. Напротив, он показался мне достаточно грамотным…
— Грамотным! Тьфу, какая нелепость! Какое заблуждение, моя дорогая!
София вместо того чтобы продолжить отстаивать честь старого доктора, надула губки и скрестив руки на груди, демонстративно отвернулась от Луки Александровича. Что было очень не просто, так как сердце её изнывало от любви к нему, от желания броситься в ноги с мольбами простить ей, столь опрометчивый поступок, приведший мужа в бешенство.
— Полноте, моя птичка! Прекратите немедленно этот спектакль обиженных сердец! Вы прекрасно сознаёте, что я страдаю не меньше вашего, что моё сердце точно ваше сдавливает тисками, когда между нами нет понимания.
Он потянулся к ней, расцепив её руки, что лежали на груди, взял одну и приложил ладонью к своему скачущему, точно загнанный зверь сердцу.
— Оно готово выпрыгнуть из груди, — прошептала София. — Но и моё не спокойно.
— О чём я вам и толкую, — с некой обидой ответил Лука Александрович. — Сделайте милость, моя дорогая, поясните, для чего вы вызывали Николая Афанасьевича? И что этот чудак у вас диагностировал?
— А обратилась я к нему, — начала София, чувствуя, как успокаивается сердце мужа, а вместе с ним и её собственное, — лишь по той простой причине, что вы денно, а то и нощно пропадаете у себя в лаборатории. И я не упрекаю вас, просто на просто констатирую факт. Однако, Николай Афанасьевич, вовсе ничего у меня не диагностировал, он всего лишь подтвердил мои подозрения, о которых я не желала говорить с вами напрямую. До того как сама бы в этом не убедилась.
— Надобно полагать, после подтверждения доктором ваших подозрений, вы готовы открыться мне?
— Я с нетерпением ждала вас к ужину, чтоб поделиться общей радостью. Отчего и считала каждую минуту, отнятую у меня наукой, которой вы больны.
— Ну, не томите же! — Он подался вперёд, не замечая шпильку брошенную женой, стиснул руку Софии, крепче прижимая к сердцу.
— Я в положении, — прошептала она, и бледное лицо залилось румянцем смущения.
Лука Александрович на мгновение растерялся, встретившись с Софией взглядом, покачал головой, мол, не верит. София в ответ на его движение головы, кивнула, подарив кокетливую, смущённуюулыбку.
— Вы не представляете моя дорогая, как я счастлив, — одними губами произнёс Лука Александрович.
Отнимая от груди пальцы Софии, поднося к губам, он принялся их целовать, после чего в благодарность и признательность поднялся из-за стола и, развернув её к себе, опустился перед ней на колени, продолжая целовать ладони и запястья безумно счастливой Софии.
***
К рождеству у Софии округлился живот. И не смотря на то, что он был слишком мал, из-за тонкого стана девушки, уже стал заметен.
Чтобы скрыть положение, она отказалась от корсетов и платьев, обтягивающих талию, заменив их на те, что не выходили из моды несколько лет — выделяющих бюст, расклешённых сразу под грудью.
С каждой прожитой неделей она ощущала себя по-новому. Низ живота наливался и разбухал, в нём намечались первые шевеления — маленькая рыбка скользила по аквариуму, изредка задевая его гладкие стенки. Ей нравились изменения собственного тела, осознание, что она уже не ребёнок и даже не девица на выданье. Она женщина. Замужняя женщина, вынашивающая первенца, самого красивого, умного, вечно молодого мужчины. Будущая мать.
Она видела себя статной женщиной, так же как и муж, вечно молодой, — ведь он обещал ей поделиться своим даром в обмен на её два, — почётной особой, желанной персоной в каждом обществе. Представляла своих отпрысков, трёх мальчишек, так похожих на Луку Александровича, и пару прихорошеньких девочек похожих на неё саму. Находясь в спальне, стоя против зеркала, она поглаживала живот, и видела, как спустя пять месяцев разрешиться здоровым, крепким мальчуганом, которого в честь отца назовут Лукой. Они найдут кормилицу, пригласят няню из Петербурга, а сами отправятся в Италию, где измученная родами София, дыша морским воздухом и греясь на солнце, наберётся сил, для последующей беременности. Нет, ей вовсе не хочется рожать детей один за другим, ей хватило бы и одного. Иметь большую семью с множеством отпрысков (минимум пять), желание Луки Александровича. Узнав о положении жены, он воспрял духом, загорелся новыми идеями — наука захватила его полностью, вырвав у Софии даже те короткие минуты общения за ужином.
Первые два месяца после известия о беременности, Лука Александрович раз в неделю приглашал Софию в кабинет, чтобы взять у неё кровь. Он объяснял свои действия заботой о будущем малютке, мол, по крови он определит, здоров ли ребёнок и если найдёт какие-то отклонения, назначит Софии лечение, которое поправит здоровье ещё не рождённого наследника. София относилась к подобной процедуре с подозрением, — так как муж по приезде в замок уже брал её кровь, для осуществления их совместного решения — обмена неординарными способностями, — но перечить мужу не стала. Однако, после очередного забора крови (материала было взята больше, чем обычно), София, почувствовав головокружение и тошноту, отказалась от обследований такого рода, пригрозив мужу, консультацией Николая Афанасьевича.
Лука Александрович с решением жены примирился, теперь навещал её исключительно по ночам в спальне. Протесты Софии о том, что к ней нельзя прикасаться до тех пор, пока она не разрешиться не принимались. Каждый раз, залезая к ней в постель, пожирая вожделенным взглядом, он уверял, что не навредит ребёнку. Словам Софии, об осквернении плода, дарованного ей Всевышним, он рассмеялся, после сказав, что у неё, как и у любой беременной помутился рассудок. Она может не волноваться, это пройдёт, как только ребёнок появиться на свет.
Со временем с причудами мужа София смирилась, в конце концов, она без ума от него, потому готова прощать оплошности и мириться с желаниями. Редкие встречи в спальне, вместо споров и пустых толков, стали приносить радость и наслаждение. Она больше не высказывала мужу недовольств его отсутствия, не жаловалась на прислугу (в частности злыдню-экономку), она дорожила каждой секундой, каждым мгновением проведённым вместе.
Что касается экономки, София невзлюбила её, едва переступила порог замка Арчеевых. Высокая, стройная блондинка лет тридцати, с невероятными синими глазами, чистой кожей, спокойным, твёрдым нравом поселила в душу Софии первые в жизни сомнения по поводу своей исключительной внешности, а так же маленького зверька по имени ревность.
Удивительно, но те же самые чувства читались в синих глазах соперницы. Всегда ухоженная, в неизменно строгом платье с длинными рукавами и высоким воротничком, с уложенными вьющимися волосами (пару прядей выпадали, будто кокетничали с окружающими, делая её более привлекательной) холодно улыбаясь Софии, она следила за ней точно коршун.
«Госпожа голодна? Не желает позавтракать?»; «Госпоже подана карета для прогулки»; «Госпожа слишком долго сидит в библиотеке. Госпоже пора в постель». «Госпоже сегодня лучше не выходить из дому, на улице сильный ветер, госпожу может продуть», — профессионально ледяной, мелодичный голос экономки резал Софии слух.
Мраморным изваянием она являлась исключительно для Софии. При виде Луки Александровича она из своей не пробойной скорлупы выпархивала, точно бабочка из кокона. Рядом с ним она становилась услужливой, из кожи вон лезла лишь бы угодить хозяину. Софии было бы больнее наблюдать это, если бы не грубость и не недовольство князя в ответ на откровенное подхалимство злыдни-экономки. И всё бы ничего, ведь София видела как муж равнодушен к нахальной особе, как груб с нею, но отчего он тогда пускает её в лабораторию, куда воспрещается заходить даже Софии? О чём они там могут разговаривать? Чем заниматься?
— Лука Александрович, — обратилась к мужу однажды София, когда тот, одевшись среди ночи, собирался покинуть её спальню.
— Да, радость моя?
— Сделаете милость, ответьте мне на один вопрос. Отчего Авдотья Фёдоровна имеет право бывать у вас в лаборатории, когда я такого права не имею.
Лука Александрович улыбнулся, в темноте сверкнув белоснежными зубами. Присел на кровать рядом с Софией:
— Моя дорогая, — продолжал улыбаться он, — вам, как и большинству женщин свойственна необоснованная ревность. Ваш чудеснейшим ум наделён исключительной фантазией. Смею предположить, вы уже придумали себе целую драму с любовным треугольником и множеством измен. Ну что вы дуете губки? Неужели я не прав? Или напротив, попал в самую цель?
— Вы ужасно грубы! Мне претит ваша насмешка в голосе! Разве я заслуживаю подобного неуважения к себе? — сказала София, едва удерживая слёзы.
— Будет вам, моя птичка. — Лука Александрович взял ручку Софии, принялся её целовать. Девушка не противилась. — Ручаюсь вам, между мной и Дуней ничего нет…
— Дуней! — фыркнула София, вырвав руку из пальцев мужа.
— Хорошо. Авдотьей Фёдоровной, — начиная злиться, поправился Лука Александрович. — Однако, в лабораторию я пускаю её по той простой причине, что она одна знает, где и что у меня находиться. Она не путает местами колбы и спускается туда, чтобы прибраться, протереть пол и полки. Я удовлетворил ваше любопытство?
— Весьма, — холодно ответила София.
— Ежели так, покойной ночи, — он наклонился, чмокнул её в лоб.
— Отчего бы вам её вовсе не уволить? — крикнула ему в след раздосадованная София.
Лука Александрович замер возле двери, обернулся:
— Авдотья Фёдоровна покинет этот замок, будучи уложенной в гроб.
София более не смела открывать рот. Даже пошевелиться не могла.
Голос мужа прозвучал неоспоримо твёрдо.
«Впрочем, как и вы, моя дорогая», — добавил он мысленно, закрывая за собой дверь.
С тех пор София более не заводила разговоров об экономке. При муже она делала вид, что персона синеглазой блондинки её не интересует. Оставаясь наедине с женщиной, всячески пыталась показать, что она, София выше статусом, поэтому и вела себя, как подобает госпоже, была требовательной, капризной, указывала на недостатки, выказывала недовольства.
Очень скоро София вошла во вкус, и стала язвой экономки. Таким образом, она мстила не только «сопернице» положившей глаз на красавца мужа, носамому Луке Александровичу, который не за что не хотел расстаться с мерзкой дамочкой.
Так они и жили — София, измываясь над экономкой, экономка, скрипя зубами снося прихоти госпожи и тайно вздыхая по князю; тщеславный Лука Александрович наслаждался враждой двух влюблённых в него дам, — до тех пор, пока живот Софии не стал заметен.
От брошенного случайного взгляда на изменившуюся талию Софии, экономку взяла оторопь, после охватил неподдельный ужас, ясно читающийся на чистом, белом лице. Замерев в дверях гостиной, она даже забыла для чего сюда шла.
София же, определив испуг экономки как проигрыш в скрытой борьбе за Луку Александровича, возликовала, обозначив свою радость победы широкой, в какой-то степени наглой улыбкой.
Отложив шитьё, демонстративно погладив округлившийся живот, София спросила, чего желает Авдотья Фёдоровна, на что экономка, тряхнув белокурой головой, попятилась за порог, выскочила в коридор и, стуча твёрдой подошвой дешёвых башмаков, побежала прочь.
«Неужто, её настолько сильно потрясло моё нынешнее положение?», — размышляла София, глядя в открытую дверь гостиной, слушая отдаляющееся шаги экономки. — «Господи, как же бедняжка побледнела, как испугалась, точно дьявола увидела, а не беременную госпожу. Право, не ожидала я такой реакции. Ежели её так сильно напугало моё положение, выходит она много глупее, чем я думала. Неужели она истинно верила, что может занять мое место? Влюбить в себя Луку Александровича и первой подарить ему дитя?»
Самодовольная улыбка, замершая на лице Софии, исчезла, едва в голове сформировалось вполне логичное по её мнению предположение:
— Она также беременна от него, — прошептала София, почувствовав, как в животе толкнулся ребёнок.
«Право, какая глупость!» — поднимаясь с дивана, не замечая при этом, как на пол падает шитьё, думает она.—«Лука Александрович любит лишь меня одну. Он не способен на такую низость! Ему отвратительна одна лишь мысль о близости с экономкой! Впрочем, это мне отвратительно от сознания того, что он мог быть с нею наедине в то время, когда я тосковала в одиночестве, ожидая его к ужину».
— Отчего тебя так напугало моё положение? —вслух произносит София, идёт к двери, берётся за ручку, порывается выскочить вслед за экономкой, но вдруг переменив решение, с силой захлопывает дверь.— Ей-богу, убью!
Она стискивает зубы, сжимает кулаки. Лицо покрывается красными пятнами, сердце гулко стучит в груди.
В комнате появляется едва заметный гул. Внутреннее убранство вроде, подсвечника, шитья, карт, висящих на стенах картин, лежащих на полу ковров, вазы на столе, все как один, начинают дрожать. Портьеры приходят в движение, при закрытых ставнях вздуваются, точно паруса в сильный шторм, хлопают по окнам. Предметы звереют. Слышен хаотичный грохот клавиш, ожившего рояля. Подпрыгивает диван, стуча об пол дубовыми ножками в виде львиных лап. В воздух взметаются карты, веером разлетаются по комнате. Одна за другой падают картины. Со стола летит ваза. Её звон и десятки осколков не трогают Софию, как и вся сумятица, происходящая в гостиной.
Она зла. Она продолжает вонзать ногти в ладони, закусывает нижнюю губу, в сердцах желая смерти сопернице, когда ощущает боль в животе.
Дитя, скрытое в утробе, бьётся внутри неё, точно поражённое молнией её гнева.
Согнувшись пополам, испустив стон боли, София обхватывает живот руками, тем самым желая успокоить нерождённого ребёнка. Он в ярости. Она ощущает его гнев, и просит успокоиться, вместе с тем умоляет простить её, за безрассудную выходку, которая могла стоить его жизни.
Предметы в комнате замирают, затихает дитя.
Перепуганная София медленно движется к дивану, аккуратно перешагивает осколки вазы, ступает на разбросанные карты. Она опускается на него, продолжая держать своё дитя через живот.
— Всё хорошо, — шепчет она. — Всё хорошо. Больше этого не повторится. Не при тебе, — обращается она к ребёнку. — Однако, я должна знать. Мой милый, я должна знать. Позволь маме навестить её голову.
В голосе Софии слышится мольба.
Дитя в утробе замирает, словно дав разрешение.
София, улыбнувшись краешками губ, прибегает ко второму дару «трасмиграции». Не выказав никаких внешних признаков, она перемещает сознание в Авдотью Фёдоровну, при этом продолжает ощущать себя, и своё нерождённое дитя, она легко соображает и двигается, она готова поддержать беседу с любым вошедшим в гостиную посетителем, однако взгляд её немного рассеян и отрешен.