Ⅷ. Между долгом и сердцем.
Любовь — это всегда риск.
Риск отдать свое сердце в руки другого человека,
зная, что он может разбить его.
𓇢𓆸
Холод проникал в кости слишком старательно, я невольно вздрогнула и плотнее укуталась в шаль. Снег падал крупными хлопьями, заметая всё вокруг, неразборчиво стирал следы, которые за день успели оставить студенты. Отчего-то вспомнилась та холодная ночь, когда я впервые переступила порог поместья Мракс.
В то мгновенье я мало думала о страхе, но он отчаянно сковывал моё хрупкое тельце своими липкими щупальцами. Пропитывал моё существование ужасом, чёрной сажей, которая заглушала спокойное дыхание. Мне хотелось отмыться от воспоминаний, в которых меня преследовало сокрушающее пламя, хотелось избавиться от противного запаха горелых досок и... плоти. Это воспоминание отчаянно въелось на подкорку сознания, беспокоя еженощно. С того момента я больше не была властна над своей жизнью.
Переступив порог впервые, я мечтала о том, чтобы поместье Мракс стало и моим домом. Местом, в которое всегда захочется вернуться и которое станет мне убежищем. Как для моей матери. Но в конечном счёте я возненавидела его всей душой. Каждый уголок был пропитан тьмой. Каждая ворсинка — ненавистью. А в моём детском сердце, полном любви и безграничной доброты, этому места не было. Однако тёте было наплевать. Она заставила меня ненавидеть, заставила презирать.
В то время как другие дети беззаботно играли на улице, бегали и играли в прятки, заливаясь искренним смехом, я проводила свои дни в изнурительных тренировках, от которых обессиленно валилась с ног. Лишенная простых детских радостей, в какой-то степени подвержена дереализации и в конце концов научившаяся ненавидеть. Я жила в неправильных условиях, которые в конце концов стали частью меня. Мрак, ярость и ненависть — эти чувства наполняли моё сердце. Отчасти потому, что другого в моей жизни и не было.
Чувства, которые я некогда презирала, стали моей основой и, чего уж таить, опорой. Частью меня, от которой теперь никогда не избавиться. Громлайт удалось слепить из меня то, чего ей так хотелось. Она отчаянно старалась создать из меня себя же.
Только вот ошибка старшей Мракс в том, что от её младшей сестры во мне было гораздо больше, чем она думала. От матери мне достались слегка вьющиеся волосы и вздёрнутый нос, большое сердце и родимое пятно на правом боку. И несмотря на весь ужас, который крылся в моей родовой линии по матери, я отчаянно старалась остаться светлой вспышкой, хоть и почти блёклой.
Порой я забывала и то, сколько хорошего мне досталось и от родовой линии по отцу. Красивые черты лица и длинные ноги, безмерная любовь к животным и умение лечить. До своих десяти лет мне не удалось узнать многого о семье отца. Отчасти в силу того, что они не знали, что погибнут так скоро. Отчасти потому, что в восемь лет ребёнку попросту неинтересно знать свою родословную до пятого колена.
Это противостояние света и тьмы внутри меня отнимало много сил.
Кая ласково подставляла свою крохотную голову под мои пальцы, вынуждая вынырнуть из глубоких размышлений.
— Какие умные глаза...
Мой негромкий голос раздался в ночной тишине комнаты. Я сидела на подоконнике, вглядываясь в зимнюю вьюгу, которая всё ещё выла за окном. Птица осторожно коснулась меня лапкой, как бы спрашивая позволения залезть мне на ноги. Осторожно перехватив её, я усадила пернатую на излюбленное место. Она мгновенно устроилась на моих ногах и, посмотрев на меня ещё несколько мгновений, прикрыла глаза.
Вновь устремляя взгляд на погоду за окном, я заметила, как метель постепенно затихала, а из-за туч выглядывала убывающая луна. Мысли невольно скользнули
к астрономической башне, где, мне казалось, прямо сейчас стоял Римус. Невольно вспоминала наш поцелуй, и едва живое сердце заходилось в спешном ритме.
— Чувства... Непозволительная роскошь в моём мире, — вслух размышляла я, на что Кая приоткрыла глаза и хлопнула клювом, будто сопротивляясь услышанному. — Оставь протесты, пёрышко. Я не могу иметь столько уязвимостей. Любовь, дружба... Громлайт обернёт всё это против меня.
Я вновь заметила пронзительный взгляд чёрных бусинок, направленных на меня. Таких осознанных, что порой казалось, будто в её теле заключена человеческая душа. На миг мне показалось, что в её глазах мелькнула красная, едва заметная искорка, которая была присуща мне, но, вглядываясь внимательнее, я ничего не заметила.
— Нужно сосредоточиться на долге. Я должна притвориться покорной ученицей, чтобы выиграть время и найти способ освободиться от влияния Мракс...
Пташка издала звук, которого я прежде не слышала, что-то похожее на лёгкое, почти неуловимое карканье, больше похожее на писк. «Очередной протест?» — пронеслось в моём сознании, и я невольно вскинула брови. Поглаживая Каю по голове, я позволила ей расслабиться, и в конечном итоге она заснула.
Навязчивые мысли постепенно отступали, и мне на короткий миг хотелось поверить, что я простая студентка из обычной семьи волшебников. В моих мечтах у меня был старший брат, который манерами походил на Забини. Младшая сестрёнка, которая была бы вычурной модницей, похожей на Пэнс. Отец и мать не чаяли в нас души и оберегали всеми силами. Я бы определённо любила засиживаться у камина в гостиной с книгой, а сестра бесконечно болтала бы, находясь в соседнем кресле. А потом... Я погрузилась в сонное царство прямиком на подоконнике. И, кажется, это первая ночь, когда мне не снились кошмары.
𓇢𓆸
Утро встретило слабой болью в пояснице от сна на твёрдом подоконнике, но парой взмахов палочки всё исчезло. На удивление я чувствовала себя выспавшейся и бодрой. Неторопливые сборы казались довольно приятными, а затем с двумя чашками свежесваренного кофе я пошла в комнату Блейза. Постучав в дверь, я осталась стоять в ожидании, пока по ту сторону сонно шагал юноша, очевидно, к двери.
— Доброе утро, — с лёгкой улыбкой произнесла я, зажимая между пальцев две чашки.
— Доброе, — он приветливо улыбнулся, а затем приоткрыл дверь, впуская меня внутрь.
Я не могла сказать, что между нами были прежние отношения. Слабое напряжение осязаемо витало в воздухе, но это было нормально. Впрочем, я не заслуживала даже этого.
Комната наполнилась неторопливыми разговорами сначала о нейтральных темах, однако, поймав на себе серьёзный взгляд карих глаз, я отставила наполовину пустую кружку в сторону, потенциально готовясь отвечать на вопрос. Когда разговор был действительно важным, Забини пытался выглядеть спокойным и расслабленным, однако в такие моменты его брови слегка вскидывались и между ними залегало ровно две складочки. Такая вот неочевидная привычка, которую я хорошо запомнила.
— Лили... Ты говорила о тёте. Расскажи, что можешь.
— Блейз, я...
— Нет, это важно. Я хочу знать.
Отводя взгляд в сторону, я невольно прикусила нижнюю губу в попытках сопротивляться, но изначально знала, что сидела на скамье проигравших.
— Ты заслуживаешь подругу лучше, чем я. И я хочу быть с тобой самой открытой и честной, Блейз. Но это попросту небезопасно.
Сделав паузу, я прокрутила кольцо матери на пальце и потупила взгляд в попытке представить, что он должен был знать.
— Она влиятельная женщина. Ей невозможно противостоять, пусть я и пытаюсь. Когда в том пожаре погибли мои родители, тётя спасла меня. Я цеплялась за неё словно это была моя единственная попытка выжить, но... В итоге она же меня и уничтожает.
Юноша изучающе смотрел на меня, размышляя над сказанным.
— А почему ты не решила жить, скажем, у крестной? В Малфой-Мэноре?
Я нахмурилась от услышанного. При всём моём желании быть с ним открытой и честной, я просто не могла. Словно связанная по рукам железными оковами.
— Она не позволила... — Забини видел мою ложь. — Клянусь, как только я буду уверена в твоей безопасности, то обо всём расскажу.
— Я не понимаю, Лили. Что может быть такого, о чём ты не можешь рассказать, но...
Резким движением я оттянула рукав рубашки вверх, оголив предплечье. На бледной коже по-прежнему лежала метка — причудливый, жестокий узор из алых порезов, уже слегка затянувшихся, но всё ещё чётких и, я знала, болезненных на ощупь.
И затем наступило самое мучительное — взгляд Блейза. Я видела, как в его тёмных глазах, словно в спокойной воде от брошенного камня, расходились круги: сначала шок, холодный и резкий, потом щемящая боль, а затем целая буря противоречий, борьбы между тем, что он видел, и тем, кем он знал меня. Я боялась до спазма в горле, что сейчас в этой глубине вспыхнет последнее — та самая тихая, леденящая ненависть и физическое отвращение. Мои глаза, широкие и беззащитные, приковались к его лицу, к тому месту, куда был направлен его взгляд. Воздух в комнате застыл, стал густым и негодным для дыхания. Казалось, мы оба забыли, как дышать.
Секунды растягивались, превращаясь в мучительную вечность, пока он, наконец, не поднял на меня глаза. Всё моё тело покрыла мелкая, предательская дрожь, когда Блейз медленно поднялся с кресла. В голове пронеслись обрывки самых страшных сценариев: вот он резко отшатнётся, вот холодно укажет на дверь, вот в его глазах окончательно погаснет последний проблеск того тепла, что я когда-то знала... И наступит конец. Нашему странному, хрупкому перемирию. Всему.
Но вместо этого... вместо всей этой ожидаемой бури ужаса, он просто шагнул вперёд и обнял меня.
Крепко. Так же крепко и безоговорочно, как в ту самую ночь, когда мир впервые рухнул у меня под ногами.
— Прости, — я всхлипнула и уткнулась лбом в его крепкое плечо. — Я не должна была сближаться с тобой. Не должна была...
Забини чуть отстранил меня от себя и внимательно заглянул в мои глаза.
— Лили, прекрати! Ты мне почти сестра, и я не оставлю тебя, слышишь? — он обдумал дальнейшие слова, а затем произнес то, что я мечтала услышать хотя бы раз в жизни: — Мы справимся со всем вместе, и... я буду рядом. Всегда.
Его голос сквозил исключительной уверенностью и искренностью. Я не знала, на каком уровне была наша связь, но теперь она ощущалась подкожно. Блейз не был мне кровным родственником, но он стал моим самым близким человеком. Старшим братом о котором я так мечтала и... который так и не родился.
Хогвартс стал моим пристанищем, подарил слишком многое, слишком ценное. Я не могла так просто предать это место. Ведь теперь это означало предать себя же.
Мы простояли так некоторое время, а затем Забини помог мне прийти в себя и ему даже удалось меня рассмешить несколько раз, пока мы шли в кабинет, где должно было пройти занятие по зельеварению.
Когда профессор Слизнорт принялся объяснять новую тему, Паркинсон обвила моё предплечье и, аккуратно склонившись в мою сторону, заговорщески зашептала:
— Малышка Лили, уже скоро Святочный бал, и если мы не хотим остаться без шикарных платьев, то стоит отправиться в Хогсмид уже сегодня. К тому же, я невероятно соскучилась по нашим прогулкам.
— В «Вендетта в Велюре» сегодня утром должна была быть поставка новых платьев, — склонившись в сторону подруги ответила я.
— Замечательно! — подавляя радостный взвизг ответила Пэнс. — С кем планируешь пойти на бал?
Я шутливо закатила глаза с лёгкой улыбкой на губах.
— Тебе-то переживать не стоит, Тео твердит о вашей паре с самого Хэллоуина. А вот я не знаю... — задумчиво ответила я, скользя глазами по однокурсникам. — Блейз хочет пригласить кое-кого, а я... Ещё найду время, не хочу сейчас об этом думать!
Паркинсон удивлённо вскинула брови и мягко задёргала рукав моей мантии.
— Кого он хочет пригласить? Скажи мне, Лили. Я сейчас лопну от любопытства!
— Я не скажу и слова! Пока он сам не захочет рассказать вам.
С виноватой улыбкой ответила я, слыша как тяжело вздохнула Паркинсон и обиженно сложила руки на груди. Малфой стоял поодаль всех и смотрел на профессора, только мысленно он был где-то далеко...
Остаток занятия прошёл быстро и интересно. Мы с Тео устроили соревнование, которое в конечном итоге я проиграла.
— Ты знаешь, Шеферд, что со мной нельзя связываться когда дело касается зелий.
Нотт и правда был одним из лучших, но и мы с Блейзом не отставали.
— Тео, ты просто пользуешься привилегиями.
Лукаво улыбнувшись и немного вскинув брови, я потрепала его по голове, и он, смеясь, попытался увернуться, но не успел — профессор Слизнорт хлопнул в ладоши, привлекая внимание всего класса.
— Прекрасная работа, дети мои, великолепно! — воскликнул он, раскрыв в улыбке розовые щеки. — Особенно вы, мистер Нотт, мисс Шеферд и мистер Забини. С таким подходом вам прямая дорога в Отдел экспериментальных зелий!
Он на секунду замолчал, задумчиво перебирая серебряную пуговицу на костюме, и с видом, будто вот-вот собирался открыть важнейший секрет, заговорил тише:
— К слову, сегодня вечером я устраиваю маленькое... кхм... дружеское собрание в своих покоях. Только для избранных, разумеется. Немного сливочного рома, тарты с финиками...
Он перевёл взгляд на меня, Блейза и Тео, словно между прочим:
— Я был бы рад видеть вас там. В семь, мисс Шеферд. Мистер Нотт и мистер Забини. Только не опаздывайте.
Подмигнув и хлопнув в ладони, он расправил плечи:
— А теперь — ступайте! До вечера, мои дорогие!
Мы втроём переглянулись и спешно покинули кабинет заливаясь волной хохота.
— С ума сойти, представьте лицо Грейнджер, — подметил Нотт, притягивая к себе Пэнси.
— Это будет личное испытание для Лили, — ответил Блейз, на что я улыбнулась.
— Если она не станет снова навязывать незваное соперничество, то всё пройдёт гладко.
И под нерасторопные разговоры и шутки, мы направляемся в сторону Большого зала, где нас ждал обед.
𓇢𓆸
Возвращение к реальности было подобно обливанию ледяной водой — громкий смех студентов, гул голосов, движение. Я машинально отломила кусочек багета, когда чей-то взгляд заставил мои пальцы замереть в воздухе.
Он.
За преподавательским столом, в тени мягкого света от свечей, сидел Люпин. Его взгляд на миг задержался на мне. Необъяснимое... странное ощущение, будто в груди что-то щёлкнуло. Не больно — наоборот, почти приятно. Этот взгляд был не просто взглядом преподавателя на ученицу. В нём не было осуждения, не было надменности. Лишь... молчаливое любопытство. Или мне показалось?
Глаза я отвела не сразу. Сердце застучало сильнее. В груди появился тёплый, но тревожный комок, как перед важным разговором, которого ты вроде бы не ждал, но всё же готов вести.
— Лили?.. — голос Пэнси выдернул меня из полумрака мыслей. — Ты в порядке?
Я моргнула, пряча выражение лица за глотком тыквенного сока.
— Всё хорошо, просто задумалась, — бросила я, слабо улыбнувшись.
В тот же миг Люпин поднялся. Он поговорил с профессором Дамблдором, затем покинул зал — с той же степенной уверенностью, как и всегда, будто в этом не было ничего особенного. Но для меня — было.
— Я отойду на минуту, — прошептала я, уже вставая. — Нужно... кое-что уточнить.
Пэнси прищурилась, проследив за моим взглядом, и её губы чуть заметно изогнулись.
— Люпин? — поддразнила она сдержанным тоном шепча так, чтобы услышала только я.
— Не выдумывай, — бросила я, поправляя свитер, хотя пульс выдавал мою внутреннюю бурю. — Просто разговор.
— О, я верю, — протянула она, будто уже знала больше, чем должна.
Я не ответила. Просто встала и вышла из-за стола, скользнув между группами смеющихся студентов. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его, а шаги сами собой стали тише, почти неслышными, когда я ступила в пустой коридор, куда только что свернул Люпин. Он шёл в сторону преподавательского крыла неторопливо, с той сдержанной, немного усталой грацией, которая была в нём всегда. Я невольно сбавила шаг, стараясь не выглядеть так, будто целенаправленно следую за ним. Но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Я не знала, что скажу. Даже не понимала до конца, зачем иду. Но всё внутри дрожало и звенело от одной лишь возможности — а что, если он почувствовал то же самое?
Шаги почти не отдавались эхом в пустом коридоре, лишь бешеный стук собственного сердца глушил всё вокруг. Казалось, эти каменные стены растянулись в бесконечность. Я видела, как его высокий силуэт свернул за угол и растворился в мягких сумерках под аркой.
«Ещё немного. Я почти нагнала его».
— Профессор Лю...
Слова застряли в горле. Резко завернув за угол, я на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и тёплое. Грудью — прямо в него. Он инстинктивно схватил меня за плечи, крепко, не давая отлететь или потерять равновесие.
— Мерлин... — вырвался у меня сдавленный шёпот. Я застыла, уткнувшись лбом в грубую шерсть его свитера. Пахло пылью, старыми книгами и чем-то неуловимо знакомым, его.
Мгновение. Два. Мы не двигались. Только дыхание. Моё — сбивчивое, неровное. Его — на удивление ровное, но я чувствовала, как напряжены мышцы под моими ладонями.
— Лили, — прозвучало прямо над головой. Тихо. Почти как выдох.
Я заставила себя поднять взгляд. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только... то же самое тревожное, магнитное напряжение, что висело между нами в кабинете. То самое, из-за которого я и пошла за ним.
— Простите, я... — начала я, намереваясь сказать, что просто не смотрела куда иду. Что это случайность. Но мы оба знали — это была наглая, отчаянная ложь.
Он медленно опустил руки, отпуская мои плечи, и отступил на шаг, создав дистанцию. Но его взгляд не отводился.
— Тебе не стоило... идти за мной, — произнёс он спокойно, но голос звучал непривычно хрипло.
— Тогда вам не стоило целовать меня в Астрономической башне, — выпалила я раньше, чем мысль успела дойти до сознания. Тихим, но чётким шёпотом, каждое слово будто врезалось в камни вокруг.
Его лицо изменилось. Мгновенная, едва уловимая дрожь пробежала по скуле, взгляд стал жёстче, глубже, но он не отвёл глаз.
— Это была ошибка, — сказал он. Ровно. Отчётливо. И всё-таки — так неубедительно, что у меня внутри всё сжалось.
— Тогда почему вы смотрите на меня так, будто хотите повторить её прямо сейчас?
Тишина повисла между нами — густая, звенящая, невыносимая. Воздух был пропитан запахом старой шерсти, влажного камня и этим невыносимо знакомым, сокрушительным ощущением, которое ассоциировалось только с ним.
— Потому что я не должен, — наконец выдавил он, и в голосе сквозь привычный контроль прорвалась настоящая, изматывающая борьба. — Ты — моя ученица. Я — твой преподаватель. И если мы... если мы продолжим это, то всё это...
Он не смог договорить, сжав челюсти.
— ...всё это станет правдой, — тихо, но чётко закончила я за него, не отрывая взгляда.
Молчание. Его глаза — голубые, глубокие и уставшие, но в них читалось то, чего он, казалось, никому не позволял. Я сделала шаг вперёд, так что между нами почти не оставалось воздуха, и кончиками пальцев едва коснулась его руки, лежавшей вдоль тела.
— Если бы это была просто ошибка, — прошептала я так тихо, что слова почти терялись в тишине коридора, — ты бы не стоял здесь. Не молчал бы вот так. Не пытался бы... убежать от меня.
Он закрыл глаза, будто пытаясь заглушить внутренний голос, зов, который, как я уже понимала, звучал в нём так же громко, как и во мне. Я уже знала ответ — он читался в каждом его напряжённом мускуле, в этом тяжёлом, сдержанном дыхании. Но мне нужно было услышать это вслух.
— Лили, если мы начнём это... — его голос сорвался, стал низким, почти хриплым. Он смотрел на меня так, будто я была его последним, самым слабым местом. — Я не смогу остановиться.
— И ты хочешь, чтобы я остановилась? — вырвалось у меня, хотя сердце колотилось с такой бешеной силой, что казалось, его стук слышен в самой каменной кладке стен.
Он снова замолчал, снова прикрыл веки, и в этом молчании, в этой короткой, мучительной борьбе, всё стало кристально ясно. То, что было между нами, уже давно перестало быть просто ошибкой, случайным сбоем. Это была сила, глубокая и неумолимая. По спине пробежала холодная дрожь — точь-в-точь как на краю пропасти, когда делаешь шаг в пустоту, ещё не зная, полетишь вниз или обретёшь крылья.
— Я не могу, — наконец выдохнул он, и в его обычно твёрдом голосе прозвучало чистое, неприкрытое отчаяние. — Я не могу держать дистанцию, когда... когда ты так смотришь на меня.
Он сделал шаг вперёд, сократив последние сантиметры между нами. Его пальцы, тёплые и шершавые, коснулись моей щеки — так легко, так осторожно, будто я была хрустальным видением, которое могло рассыпаться от одного неверного движения. Я замерла, не в силах пошевелиться, позволяя его близости накрыть меня с головой, как тёплую, тяжёлую мантию. Слова стали ненужными. Мы оба понимали без них.
— Римус... — его имя сорвалось с моих губ шёпотом, и я не была уверена, произнесла ли его я сама, или это был лишь тихий выдох в пространство между нами.
Он не ответил словами. Его губы нашли мои в безмолвном, но огненном порыве. Поцелуй был нежным вначале, исследующим, но с каждым мгновением в нём нарастала скрытая сила — сила долгого отрицания, смирившейся боли и внезапно прорвавшейся надежды. Он целовал меня так, будто это был не просто порыв чувств, а окончательное, бесповоротное решение. Приговор, от которого нет апелляции.
Но даже поглощённая этим вихрем, я ощутила, как его внимание на мгновение отвлекается. Поцелуй не завершился тут, в этом открытом, опасном коридоре, где в любой момент могли появиться другие. Он оторвался, но не отпустил, его взгляд, тёмный и полный невысказанной бури, говорил яснее любых клятв: он готов был пойти за мной куда угодно, преступить любые границы.
— Не здесь, Лили, — прошептал он, и его голос был густым от сдерживаемых эмоций.
Я лишь кивнула, ещё не веря в реальность происходящего, в то, что эта тонкая, трещащая по швам грань между нами наконец рухнула. Но где-то в самой глубине, под слоями страха и сомнений, сердце настойчиво твердило: это только начало. Самое страшное и самое прекрасное.
Он сделал шаг назад, создав между нами крошечный, но ощутимый зазор. Однако его рука не отпустила мою. Его пальцы крепко сжали мои, а взгляд стал пронзительным, сосредоточенным, будто он пытался впечатать в меня всю свою решимость, все эти «неправильные» и «запретные», но такие жизненно необходимые чувства.
— Лили, я знаю, что это неправильно. Но я не в силах больше скрывать то, что чувствую. Ты заслуживаешь большего, чем... чем просто мучиться в одиночестве, — его слова давили тяжестью невысказанного годами. Он говорил не только о наших чувствах. Он говорил о тишине, о долге, о стене, которую строил между нами и которая теперь рушилась у него на глазах.
Я молчала, захлёбываясь этой новой, всепоглощающей реальностью. В его признании было столько боли, что её почти можно было потрогать.
Он медленно, почти ритуально, переложил мою руку, чтобы его большой палец лег на пульс у моего запястья, будто проверяя, жива ли я, реальна ли. Его взгляд стал ещё твёрже, в нём не осталось и намёка на прежнюю неуверенность. Только непоколебимая решимость.
— Завтра. После ужина. В старом оранжерейном павильоне, на краю парка. Туда уже давно никто не ходит. — Он сделал паузу, давая мне осознать его предложение. Это была не просьба. Это было приглашение на перепутье. — Ты согласна? Я не могу... оставить это так. Не могу жить в этой полуправде.
Воздух вокруг сгустился, стал вязким и значимым. Всё, что было между нами до этого — взгляды, случайные прикосновения, украденные мгновения, — теперь обрело вес и направление. Он предлагал не просто встречу. Он предлагал точку невозврата. Я могла отказаться. Сделать шаг назад, вернуться в знакомые, безопасные рамки ученицы и учителя.
Но разве это было бы правильно?
Я подняла глаза, пытаясь прочесть в его взгляде не только желание, но и последствия. И увидела всё: и страх перед тем, что мы затеваем, и готовность нести за это ответственность, и ту самую, глухую, отчаянную надежду, что горела и во мне.
— Где именно этот место? — мой голос прозвучал так же тихо, как и его, и я заметила, как в ответ дрогнули уголки его губ — не улыбка, а что-то вроде болезненного облегчения.
Он ещё раз окинул взглядом пустой коридор, будто проверяя, действительно ли мы одни, и шагнул чуть ближе, снизив голос до едва слышного шёпота.
— На самой южной оконечности сада, за зарослями плакучих ив. Каменное здание со стеклянной крышей, часть которой уже разбита. Там будет тихо. И там... там мы сможем говорить. Обо всём.
Я кивнула. Слова были излишни. Это был шанс — для него, для меня, для той правды, что задыхалась между нами под грузом условностей и страхов.
— Завтра, — подтвердила я, и это одно слово прозвучало как клятва.
Он ещё на мгновение сжал мою руку, его взгляд запечатлел во мне это согласие, и в этой молчаливой договорённости было больше силы, чем в любых громких обещаниях. Мы оба знали — с этого мига ничего уже не будет прежним. Дверь, которую мы приоткрыли, теперь захлопнулась за нами навсегда.
𓇢𓆸
Остаток дня мы с Пэнси провели в Хогсмиде. Казалось, мы скупили всё, на что падал взгляд: от лавандовых свечей, пахнущих сном и покоем, до самых невероятных, почти театральных нарядов для предстоящего Святочного бала. Время неслось стремительно и бесшумно, как будто кто-то щёлкнул переключателем, и вот мы уже возвращались в замок, нагруженные свёртками и смехом. Пэнси мгновенно перевоплотилась в генератора и стилиста в одном лице, взяв на себя подготовку к ужину у Слизнорта.
Она действовала с привычной военной точностью: поправила непослушные пряди волос, выбрала из груды вещей самое сдержанное, но элегантное тёмно-зелёное платье, нашептала пару заклинаний для лёгкого сияния кожи. Всё было, как в старые, добрые дни. Почти. Потому что в её обычно насмешливом, озорном взгляде появилась тень. Не тревоги, а той особой, выжидающей настороженности, которую невозможно проигнорировать. И когда я уже была почти готова, стоя перед зеркалом, Пэнси, задумчиво наблюдая за мной с кровати, вдруг спросила так тихо, что слова едва долетели:
— Лили, а с Люпином у тебя всё... в порядке?
Я замерла. Прямо посреди движения, застыла с заколкой в руке. В груди всё резко и болезненно сжалось, будто невидимая рука схватила за сердце. Всплыли его глаза в полумраке коридора, незаконченный разговор, который повис между нами тяжёлым грузом, и его присутствие — не как учителя, а как того, кто стал частью самого запутанного вопроса в моей жизни.
Пэнси смотрела на меня не с любопытством сплетницы, а с тем спокойным, всевидящим пониманием, которое тяжелее любого прямого обвинения. Она задавала этот вопрос не для того, чтобы что-то выведать. Она спрашивала как человек, который уже знает. Который видел что-то — взгляд, жест, ту самую напряжённую тишину — и сложил пазл.
Я сглотнула ком в горле, пытаясь вдохнуть ровно.
— Всё нормально, Пэнс, честно, — выдавила я, натянув на лицо улыбку, которая, судя по её взгляду, получилась такой же хрупкой и фальшивой, как тонкий лёд.
— Правда? — её голос оставался мягким, но в нём звенела непоколебимая уверенность, не требующая доказательств. — Ты же не просто так сегодня за ним пошла, да?
Воздух вокруг вдруг стал густым и тяжёлым. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — отшутиться, солгать, — но слова застряли где-то в гортани, беспомощные и ненужные. Пэнси не давила. Она просто ждала, её молчаливое понимание было как открытая дверь, в которую можно было войти, если хватит смелости.
— Знаешь, — продолжила она спокойно, будто обсуждая погоду, поправляя складку на моём плече, — если это что-то важное... не пытайся спрятать это даже от себя. Люпин он... он не из тех, кто играет. А ты заслуживаешь чего-то настоящего. Даже если это страшно.
Ответа у меня не было. Вся эта ситуация казалась слишком огромной и сложной, чтобы втиснуть её в несколько слов в нашей спальне. Но в её тихих, лишённых осуждения словах, в этой простой готовности просто быть рядом, была такая сила, что камень на душе чуть сдвинулся. Она не судила. Не требовала объяснений. Она просто видела. И принимала.
— Спасибо, — выдохнула я, поворачиваясь и обнимая её. Крепко, до хруста в костяшках пальцев.
Пэнси в ответ легко похлопала меня по спине, и в её короткой, сдержанной улыбке читалось то же самое глубокое понимание. В этот самый момент в дверь постучали — лёгко, но настойчиво. Прежде чем я успела что-то сказать, она подскочила и открыла. В проёме, залитые светом из коридора, стояли Нотт и Забини. На их лицах играли одинаковые, чуть усталые, но искренние улыбки.
— Мы пришли за вами, — сказал Тео, с нескрываемым интересом осматривая Пэнси. — Слизнорт не терпит задержек, так что... — он выставил локоть, предлагая ей быть его партнёршей на ужине.
— Да, нам не терпится увидеть, как ты с ним справишься, Пэнс, — добавил Блейз, с игривым взглядом так же выставив локоть. — Готовы?
— Тогда не будем терять время, — ответила я, беря под руку Забини. — Пойдём.