Ⅸ. Под чужим знаменем.
Своё имя можно забыть.
Свою кровь — нельзя.
𓇢𓆸
Стол, заваленный изысками и яствами, впечатлял своими размерами. Находиться на ужине у Слизнорта — последнее, чего мне хотелось, однако моё присутствие было просто необходимо. Не только потому, что он счёл нужным пригласить меня для клейма «избранная», но и потому, что мне нужно было заручиться поддержкой преподавателей. Я всё ещё сомневалась в правильности своих действий, но отчётливо понимала, что оставаться в тисках Мракс я не намерена.
На удивление, студентов было немалое количество, но мне посчастливилось сидеть прямо напротив Грейнджер. По обе стороны от меня сидели Забини и Нотт, которые время от времени склонялись в мою сторону, чтобы обсудить чей-то нелепый рассказ или поступок. В особенности было сложно сдержать лёгкую улыбку, когда они поочерёдно толкали мои колени под столом, обращая внимание на что-то или кого-то.
Малфой сидел чуть поодаль с мрачным и задумчивым видом. Он всё ещё посматривал на меня отчуждённо-виноватым взглядом, но я не желала делать первый шаг к примирению. «Ты всё это сотворил, вот теперь и извиняйся». Прошло необходимое количество времени, и я уже не ощущала той ненависти и обиды, которая поселилась в первый день, когда тот обо всём рассказал. Но я по-прежнему ждала от него первого шага.
Мои пальцы лениво прикоснулись к бокалу сока, а глаза устремились вдаль для исследования сокурсников. Грейнджер сегодня была молчалива, что вообще ей не свойственно. Только сейчас я увидела её зажатость и почти что испуганный взгляд. Гермиона определённо чувствовала себя неуютно. Нахмурившись, я слегка прищурила глаза в попытке разобрать, что именно тяготит кучеряшку. Было странно увидеть её такой. Она лишь на мгновенье подняла на меня взгляд и тут же опустила его в тарелку.
Невольно скользнув взглядом мимо Гермионы, я наткнулась на пристальный, неприкрытый взгляд Маклаггена. В нём читалось не просто любопытство, а что-то липкое, наглое. «Ага, вот оно что». В глазах, наверное, мелькнула та самая красная искорка, а губы сами собой растянулись в холодноватой, безрадостной ухмылке. Блейз тут же уловил изменение в моей позе и выражении лица, его взгляд стал осторожным, выжидающим — он уже понимал, куда ветер дует.
Медленно, почти лениво, я поставила бокал на стол, позволив движению привлечь к себе внимание. Затем плавно наклонилась вперёд, будто поправляя складку на скатерти, и заговорила. Голос прозвучал сладковато, почти вежливо, но с таким ядовитым подтекстом, что воздух вокруг словно загустел.
— Маклагген, милый, — я чуть склонила голову набок, разглядывая его с видом натуралиста, изучающего редкий и неприятный вид жука. — Ты так упорно пялишься, что я начинаю сомневаться. Ищешь, кто бы предложил тебе салфетку? Или, может быть, повод сменить место за столом на что-то... попроще?
Улыбка не сходила с моего лица — холодная, отполированная, как лёд на чёрной воде.
— Не стесняйся, прошу. Здесь, я уверена, найдутся блюда, больше соответствующие твоему... уровню восприятия.
Гермиона резко вскинула на меня взгляд, полный изумления и одобрения. Блейз тихо фыркнул в свой бокал, прикрыв усмешку. Тео тихо присвистнул, а затем неожиданно встал, приковав к себе всеобщее внимание.
— Что ж, пора поку...
Он запнулся на полуслове, и я поняла, что он собирался сказать. Я резко закашлялась, пытаясь заглушить его слова. Тео осёкся, осознав свой ляп, что-то невнятно пробормотал вроде извинений и прозрачно намекнул, что ему срочно нужно отлучиться. Я молилась про себя, чтобы Блейз и Пэнси не посмотрели на меня в этот момент. Если бы они встретились со мной взглядом, я бы не удержалась — смех прорвался бы наружу, разрушив весь построенный мною образ ледяного спокойствия.
— Мисс Шеферд, — ко мне обратился профессор Слизнорт, и я тут же подняла на него внимательный, вежливый взгляд. — Скажите, а кто ваши родители? Чем они занимаются?
Воздух за столом снова напрягся, но теперь по другой причине. Блейз бросил на профессора взгляд, острый и холодный, как зимнее утро. Затем его рука под столом осторожно нашла мою и сжала её — крепко, поддерживающе.
— Мои родители погибли, профессор, — прозвучал мой ровный, чуть приглушённый голос. — Я воспитывалась тётей.
— Мерлинова борода, прошу прощения, Лили! — в голосе Слизнорта прозвучало искреннее, почти паническое сожаление. Я лишь слабо улыбнулась в ответ, кивнув.
До конца ужина профессор не задал мне больше ни одного личного вопроса. Думать об этом — о потере, о пустоте — всё ещё было больно. Но теперь эта боль была тише, приглушённее. Отчасти потому, что под столом мою руку по-прежнему сжимали тёплые, надёжные пальцы Блейза.
Когда началось всеобщее движение — стулья заскрипели, разговоры стали громче, — Слизнорт тихо позвал меня, задержав жестом:
— Мисс Шеферд, на пару слов, если позволите.
Я остановилась, почувствовав, как Блейз оборачивается ко мне, его взгляд задавал безмолвный вопрос. Я чуть кивнула ему: «всё в порядке, иди». Он сдержанно ответил кивком и скрылся за дверью в компании Нотта и Пэнси.
Слизнорт подошёл ближе. Его обычно самодовольное, румяное лицо сейчас выражало редкую для него озабоченность. В глазах не было привычной показной любезности — было что-то более сложное, почти личное.
— Простите меня ещё раз, Лили, — начал он тихо, без обычных цветистых оборотов. — Порой я забываю, что некоторые струны лучше не трогать... особенно в душах таких, как вы.
Он помолчал, давая словам просочиться в тишину опустевшей комнаты, и продолжил:
— Вы производите впечатление... девушки с особым складом характера. В вас есть врождённое достоинство, выдержка... и, смею заметить, взгляд, который способен распознать фальшь быстрее, чем подействует самая сильная сыворотка правды.
Он усмехнулся, но без обычного легкомыслия. Улыбка была сдержанной, оценивающей.
— В Хогвартсе такие ученики редко остаются в тени надолго.
Я промолчала, не понимая до конца, куда он ведёт, но каждое его слово ложилось на сознание с весом предзнаменования.
— Не позволяйте чужой боли, даже самой глубокой, заслонять вашу собственную историю, — сказал он, и голос его стал ещё тише. Он слегка наклонился вперёд. — У вас будет возможность рассказать её. Главное — сделать это с умом. Я буду следить за вами, мисс Шеферд.
Он ещё раз коротко кивнул, и его фигура растворилась за тяжёлой дубовой дверью, оставив после себя лишь стойкий шлейф пряного одеколона и странное, щемящее чувство — будто я только что сдала экзамен, о существовании которого даже не подозревала.
Я ещё какое-то время стояла неподвижно, мысленно перебирая его слова. И вывод напрашивался один: «Слизнорт уже положил на меня глаз. Захотел добавить в свою «коллекцию» выдающихся учеников. А значит, я, сама того не желая, заручилась благосклонным вниманием человека, близкого к Дамблдору. Это было и козырем, и новой клеткой».
Наконец выйдя из гостиной, я мягко прикрыла за собой дверь, обернулась... и замерла, едва не вскрикнув от неожиданности. Прямо передо мной, в полумраке коридора, стояла Гермиона Грейнджер.
— Какого Мерлина, Гермиона? — хмуро спросила я, поправляя волосы.
— Прости, не хотела напугать, — я видела, как ей трудно давались слова, но в то же время то, как сильно она хотела это сказать. — Лили, я... Спасибо, что осадила Кормака.
— Пожалуйста, — пожав плечами ответила я, когда в коридоре показался Забини, терпеливо ждавший меня. — Могу идти?
Гермиона проследила за моим взглядом направленным на Блейза.
— Да, ещё раз спасибо.
Девушка хотела сказать что-то ещё, я видела ту недосказанность, но молча обошла её и направилась в сторону Забини прямо по коридору. Когда я остановилась возле юноши он привычно закинул руку на моё плечо, а Гермиона направилась в противоположную от нас сторону. Её торопливый шаг отображал испуг и дискомфорт. Она боялась Маклаггена.
— Кучеряшка, постой! — вдогонку крикнула я, утягивая Блейза в её сторону. — Мы проведём тебя. Время позднее.
— Лили, — едва начал Забини, но я лишь шикнула.
— Прежде всего она девушка.
Гермиона этого не слышала, и, наверное, так было лучше. Я не хотела строить из себя пример добродетели, но то, как она семенила по коридору, заставило меня поёжиться. Прежде в глазах Грейнджер я не видела столько благодарности. Возможно потому, что мы никогда не общались близко, а возможно...
— А где твои драгоценные друзья? — грубовато спросил Блейз.
— Рон... он с девушкой.
Забини присвистнул.
— Ну, а Поттер? Вы ведь были вместе на ужине, — нахмурившись, я машинально сделала несколько шагов в её сторону, как делала всегда, когда мы болтали с Пэнси.
— Гарри ушёл по делам, — наконец отозвалась Гермиона, чуть сжав губы. — Сказал, что его ждёт МакГонагалл. Я не стала спрашивать.
— Значит, ушёл. — Я кивнула, будто отметила это про себя. — А ты осталась с Маклаггеном и его восхищённым взглядом в ложку супа. Великолепно.
Гермиона опустила глаза, не найдя, что ответить. Мы уже почти дошли до нужной лестницы, когда она остановилась, неуверенно обернувшись:
— Ты... Ты правда не должна была вмешиваться. Но я... Я рада, что ты это сделала.
Я посмотрела на неё пристально и чуть склонила голову.
— Ты действительно думаешь, что я стану просто смотреть, как он пялится, будто в трактат по анатомии? Ну уж нет, кучеряшка. Слизерин — не зрительский зал.
Блейз хмыкнул и переглянулся со мной.
— Особенно, когда объект внимания — не его уровень.
— Блейз, — строго сказала я, но, по правде, была согласна на все сто.
Гермиона впервые за вечер слабо улыбнулась.
— Спасибо... вам.
— В следующий раз просто врежь ему. Он поймёт быстрее, — я слегка утвердительно вскинула брови.
— Или пригрози отрезать что-нибудь ценное. Работает безотказно, — Блейз хмыкнул.
Гермиона испуганно округлила глаза, но, к моему удивлению, снова улыбнулась.
— У тебя странные друзья, Лили.
— Зато верные, — я бросила короткий взгляд на Забини, и он молча подмигнул. — Спокойной ночи, кучеряшка.
— Спокойной... — пробормотала Гермиона, и скрылась за поворотом.
Мы остались вдвоём, тишина мгновенно сгустилась.
— Ну что ж, — протянул Блейз, снова закидывая руку на моё плечо. — Добрые дела на сегодня окончены. Теперь можно и в разврат.
— Только если с книжкой и в пижаме.
— Мерлин, ты разбиваешь мне сердце, Шеферд.
Я рассмеялась тихо, чуть утыкаясь в его плечо. Эта ночь была странной. Но, возможно, правильно странной.
𓇢𓆸
Влажный мох под босыми ступнями был холодным и упругим, а в воздухе висел сплошной, беззвучный шёпот дождя, сочащегося с ветвей. Сердце отбивало в груди тяжёлый, ровный такт — не испуг, не трепет, а пустота, звонкая, как колодец. Этот лес был мне незнаком, но в то же время пугающе родным, будто я возвращалась в него после долгой разлуки. Возвращалась в дом, которого никогда не знала.
Воздух был густым, им было трудно дышать, будто я шла не по земле, а по дну тёмного озера. И сквозь эту густоту прорезалось карканье — не птиц, а самого леса. Один ворон прокричал прямо над головой, срываясь с ветки. Второй отозвался где-то за спиной, в чаще. Третий, чёрный, как провал в реальности, скользнул в воздухе рядом и, медленно взмахнув крыльями, полетел вперёд, в глубь чащи.
Я пошла за ним. Не думая. Не решая. Просто шла, как будто делала так всегда. Как будто этот путь был написан в моих костях задолго до моего рождения.
Тропа вывела на поляну, закутанную в серый, движущийся туман. И посреди неё стояла Она. Не женщина — явление. Воплощение чего-то старше этих деревьев, старше камней под ногами. Её глаза были цвета вороньего крыла — не просто тёмные, а поглощающие свет. Волосы чернее самой глухой ночи ниспадали тяжёлыми волнами. Синее, почти чёрное платье струилось вокруг неё, как тень, льющаяся по воде.
Я замерла, забыв дышать.
И она улыбнулась. Не губами — всем существом. Так, будто знала меня. Всю. До самой тёмной, самой спрятанной трещины в душе.
— Ты слышала, Лили, — её голос не звучал в ушах. Он проникал прямо в сознание, обходя слух. — Теперь уже не отвернёшься.
Я не спросила, кто она. Вопрос был бы смешон. Её имя было выжжено во мне, как клеймо, с самого первого вздоха. Морриган. Не просто имя. Судьба. Боль. Возмездие. Первородная сила, спящая в самой сердцевине мира.
— Ты пришла ко мне сама, — она сделала шаг, и расстояние между нами исчезло. Её пальцы, холодные, как зимняя вьюга, коснулись моей щеки. — Я защищу. Я поведу. Но ты должна быть готова. Ты ведь знаешь — выбор уже сделан.
Я хотела крикнуть «нет». Хотела отшатнуться. Но губы не слушались, тело было каменным. И в этом немом, добровольном оцепенении был мой единственный и страшный ответ.
Внезапно вороны взметнулись вверх — не три, не десять, а тысячи. Море чёрных, хлещущих крыльев, заполнившее небо над поляной. Лес содрогнулся, земля под ногами дрогнула и пошла трещинами. Я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как реальность рвётся на части...
...и открыла глаза.
Хогвартс. Моя комната. Знакомые стены, слабый предрассветный свет в окне. Я лежала на кровати, сбив покрывало. Воздух в комнате был ледяным, как в склепе, и губы пересохли. А на белой наволочке рядом лежало перо. Одно-единственное. Чёрное. Воронье.
Кая, сидя на спинке кровати, внимательно, почти человечески осмысленно смотрела на меня. Я округлила глаза, отчаянно пытаясь связать эту обычную, ручную птицу с тем чудовищным видением. Но никакие логические цепочки не выстраивались. Сновидение было слишком реальным, слишком плотным, чтобы быть просто игрой разума.
Я резко тряхнула головой, пытаясь стряхнуть остатки того леса, того тумана, того пронизывающего взгляда. Потом перевела глаза на часы на тумбочке.
«Раннее утро, солнце только-только выкатывается из-за горизонта».
Самое время для свершения задуманного. Идеальное для того, чтобы покинуть школу незамеченной и вернуться, когда начнётся утренняя суматоха. Выбравшись из покрывал, я приняла все водные процедуры и наспех переоделась. Аккуратно прикрыв за собой дверь комнаты, тихой поступью я спустилась на первый этаж, где удивлённо замерла, увидев Тео с рассечённой кожей на переносице.
— Ты куда в такую рань? — опережая меня, Нотт бросил устало, почти мрачно.
— Тео, что с тобой? Кто это сделал? — спешно преодолев расстояние гостиной, я остановилась в нескольких шагах от него.
Нотт нахмурился, едва ли скрывая отвращение. Не ко мне, нет. К ситуации.
— Не важно, — он повёл плечами и опустошил остатки огневиски в бутылке, которую я не сразу заметила. — Просто забудь.
— Теодор! — процедила я, складывая руки на груди. Требовательный взгляд, устремлённый на него, сочился сожалением и желанием помочь.
Уловка сработала, он помнил, что я никогда не называла его полной формой имени. Знал, что не отстану.
— Поможешь? Не хочу будить, Пэнси.
— Ещё бы, — я закатила глаза и достала из кармана платок. — Что случилось?
Мягче произнесла я. Сделав пару коротких шагов в его сторону и достав палочку, тихо нашептала «Вулнера Санентур». Сочащаяся кровь стала возвращаться в рану, которая через несколько мгновений тут же затянулась. Протянув Нотту платок, чтобы он стёр остатки крови, я всё ещё выжидающе смотрела и ждала ответов.
Тео молчал ещё пару секунд, вытирая платком переносицу. Затем тяжело выдохнул и облокотился спиной о стену, устало запрокинув голову назад.
— Парочка придурков с шестого курса, — наконец нехотя бросил он. — Решили, что раз ты теперь часто в обществе меня и Блейза, то можно попробовать... облить тебя грязью.
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Грудь сдавливала ярость — за себя, за него, за то, что в школе всё ещё так много подлости.
— Они обозвали тебя слизеринской шлюхой, — сухо, почти безэмоционально добавил Тео, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Я не стал ждать, пока они повторят это ещё раз.
Мои губы сжались в тонкую линию. Тео тем временем продолжил, чуть мягче:
— Пэнси бы взбесилась. Сказала бы, что не стоит марать руки о всякую шваль. Но... — он пожал плечами и устало усмехнулся. — Ты не какая-то там. И они не имеют права говорить о тебе так.
Я опустила ладонь на его плечо, и тихо, словно боясь разрушить этот миг, произнесла:
— Спасибо, Тео.
Он усмехнулся краем губ, опуская на меня свой тёплый, чуть потускневший от усталости взгляд.
— Что бы ни думали остальные... для меня ты — одна из немногих здесь, кто стоит того, чтобы за неё вмазать.
Тёплая волна странного, почти щемящего чувства прошлась по моей груди. У меня не нашлось слов, поэтому я лишь осторожно сжала его плечо в знак благодарности.
Тео будто вздохнул в ответ — легко, почти незаметно.
— Ладно, иди по своим делам, Лили, — негромко сказал он, отстраняясь. — Только будь осторожна. У нас тут полно дерьма под мантиями ходит.
Он кивнул в сторону выхода из гостиной, но остался стоять на месте, глядя мне вслед. И я уходила, но в груди горело что-то тёплое и невыразимо важное.
Я шла быстро, почти бежала, пряча лицо в глубоком капюшоне. Раннее утро ещё не развеяло ночную сырость, но плотная чёрная мгла уже начинала редеть, уступая место серому, безликому свету. Пару раз на поворотах мелькали силуэты с фонарями — патрули префектов, но я вовремя прижималась к стенам, сливаясь с тенями, замирала, пока их шаги не стихали вдали.
Хогсмид спал мёртвым, бездыханным сном. Только в одном-двух окнах горел тусклый, сонный свет — золотистые прямоугольники в сплошной синеве предрассветья. Я пересекла пустынную главную улицу, где ветер гонял по мостовой обёртки от конфет и пожелтевшие листья, и юркнула в узкий, тёмный проулок между лавкой Зонко и старым книжным магазинчиком, чья вывеска тихо скрипела на ветру. Здесь пахло по-другому — не сладковатой выпечкой и дымом из труб, а холодной каменной пылью, влажным деревом и чем-то забытым, затхлым, будто само время застоялось в этой щели между домами.
Оглядевшись, я убедилась, что вокруг никого нет. Пальцы крепче сжали палочку в кармане.
— Лощина Ведьм, особняк Мракс, — прошептала я, сосредоточив в голове картину места, которое знала почти наизусть. И которое хотела не знать никогда.
Резкий толчок, будто меня протянули сквозь узкую резиновую трубу — и я исчезла из переулка, растворившись в воздухе.
Появление было резким. Я едва удержалась на ногах, когда гравий хрустнул под подошвами. Передо мной возвышался старый особняк Мракс — чёрный, как сама ночь. Его остроконечные башенки царапали тёмное небо, а густой туман, стелющийся у основания, придавал строению облик чего-то живого, древнего и недобро настроенного. Воздух здесь был холоднее, чем в Хогсмиде, и пах металлом и сыростью.
Я подняла голову вглядываясь в тяжёлое, тёмное небо. Ветер тянул за края мантии, словно подстрекал: «Беги».
Пальцы дрожали, когда я приблизилась к массивной дубовой двери, украшенной стёртыми веками рунами. Металл петли был холоден, как лёд. Я замерла, стиснув зубы до боли. Каждый нерв в теле кричал, что я совершаю ошибку. Что стоит лишь обернуться, сделать шаг — и я исчезну в тумане, оставшись здесь навсегда.
Но другое, более тихое, но упрямое чувство жгло внутри сильнее страха. Ненависть. Боль. Потребность закрыть гештальт. Посмотреть в лицо своим кошмарам.
Я вспомнила, как росла здесь — словно запертая в стеклянной клетке. Изолированная от мира, от человеческих голосов и тёплых улыбок. Словно призрак, живший в этом доме прежде, чем обрёл плоть. В стенах, пропитанных шёпотом чужих проклятий, мои страхи становились плотью, а мечты — прахом.
Я закусила губу до крови, чтобы не выдохнуть вслух.
«Ты не ребёнок. Ты больше не пленница», — холодно напомнила себе я. Собрав волю в кулак, я протянула руку. Касание к древней петле обожгло кожу. Дверь издала скрежещущий, болезненный звук — и чуть приоткрылась сама собой, будто узнавая меня.
Словно я никогда отсюда не уходила.
Из зияющего проёма пахнуло сыростью и старым железом. Густая, почти живая тьма потянулась ко мне, дразня, маня, обещая то ли смерть, то ли избавление. Я стояла на пороге, на тонкой грани между прошлым и будущим.
Один шаг. Один-единственный шаг.
И я его сделала.
Тьма сомкнулась вокруг меня, густая и леденящая, будто сама ночь впустила меня внутрь и теперь не желала отпускать. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком, который отозвался не в ушах, а где-то глубже — в самой кости грудины. Воздух в прихожей был не просто спёртым — он был вязким, тяжёлым, словно каждую его молекулу годами вымачивали в забвении и пыли.
Я сделала шаг вперёд, и старые половицы под ногами тихо застонали, будто узнавая поступь. Коридор, знакомый до мурашек, до спазмов в животе, тянулся вперёд. Стены, облезлые, покрытые паутиной и пятнами сырости, смотрели на меня не просто безжизненно — они наблюдали. Как старые, немые враги, затаившие дыхание. Где-то в самой глубине этого каменного чрева она уже ждала. Я знала это каждой клеткой. И знала другое: пути назад не было. Не сегодня. Не завтра. Не никогда.
Она возникла будто из самой тени, материализовалась из мрака в конце коридора. Ни шага, ни шороха — просто появилась. Пальцы Громлайт, холодные и твёрдые, как стальной прут, сомкнулись на моём запястье. «Не хватка — капкан».
— Идём, — бросила она сухо, и в этом одном слове не было места ни вопросу, ни обсуждению.
Я послушно шла за ней, ноги двигались сами, выученной ещё в детстве покорной походкой. Коридоры извивались, как кишки древнего зверя, и каждый поворот, каждый выступ стены казался шрамом на теле этого дома — шрамом, под которым пульсировала старая, невысказанная боль.
Мы остановились перед высокой дверью с арочным сводом. Она вела в галерею портретов. И я, как тогда, маленькая, в слишком большом платье, не смогла сдержать лёгкой, предательской дрожи.
Тётя толкнула массивную створку, и на нас пахнуло тем самым воздухом — запахом застоявшегося времени, воска, лака и чего-то горького, похожего на тлен. Вдоль стен, слабо освещённых тусклыми, плавающими шарами магического света, висели десятки портретов. Строгие, бледные лица мужчин в тяжёлых мантиях. Женщины с пустыми, будто выцветшими глазами, одетые в чёрное. Дети с застывшими, недетски серьёзными выражениями — будто их очарование и невинность навсегда вытянули из них ещё при жизни. Все они смотрели. Молча. И в этом молчании была тяжесть, которая давила на плечи, заставляя спину непроизвольно выпрямляться под грузом их вечного, безмолвного суда.
— Смотри, — тихо сказала Громлайт, проведя рукой по воздуху, будто перечёркивая их лица. — Они все знали цену слабости.
Я молчала. Воздух тут пах древней пылью, старыми слезами и горечью. Тётя остановилась у портрета мужчины с проницательным взглядом.
— Кадмус Певерелл, — произнесла она с холодной гордостью. — Один из наших великих предков.
Я знала легенду о нём. О воскрешающем камне. О том, как любовь погубила его.
— Он был силён. Мудр, — Громлайт прищурилась. — Но позволил себе любить. И что вышло?
Тишина галереи будто давила на грудь.
— Любовь ослепила его, — безжалостно продолжила тётя. — Он хотел вернуть потерянную. Хотел обмануть саму Смерть. И чем всё закончилось, Лилит?
Я подняла на неё взгляд, полные боли и злости.
— Он умер. Сам себя убил.
Громлайт улыбнулась тонко, как лезвие ножа.
— Да. Потому что любовь — это слабость. Она делает тебя уязвимой. Открывает твою душу тем, кто будет вонзать туда нож.
Она шагнула ближе. Пальцы её коснулись моей щеки, холодные, как лёд.
— Ни друзей. Ни любимых. Ни ненужных клятв. Помнишь?
Я кивнула, сжав зубы так сильно, что в голове зазвенело. Внутри меня всё кричало. Я знала о дружбе. Знала о руках, что не будут больно сжимать запястья, а напротив трепетно касаться. Знала о голосах, что будут звать меня не из приказа, а из заботы.
Но здесь, перед лицами предков, я была просто потомком древнего рода, звенящей струной в их мёртвом хоре.
Тётя чуть склонилась ко мне.
— Повтори.
Я выдохнула.
— Ни друзей. Ни любви.
Я сознательно умолчала о клятвах. Произнести это вслух — значило бы не просто повторить, а признать. А некоторые вещи, даже под давлением, нельзя признавать никогда.
— Вот и хорошо, дитя, — прошептала Громлайт, и её пальцы наконец разжались, отпуская моё запястье. На коже остались белые, болезненные полосы, которые медленно наливались краской. Отпустила руку, но не власть. Никогда не власть.
Я замерла на полуслове, на полудвижении. Взор, скользящий по стенам, наткнулся на один портрет и прилип к нему, как к ране. Женщина. О ней я никогда не спрашивала. Не смела.
Тёмные, почти синеватые волосы, свободно спадающие тяжёлыми волнами на плечи. Лицо бледное, с резкими, но нежными чертами. А глаза... глаза цвета грозового неба перед ливнем — серые, глубокие, полные невысказанной бури. В них было что-то такое, от чего сердце билось чаще, а в груди сжималось тревожное, тёплое чувство — пугающе родственное, будто я смотрела не на картину, а на давно забытое отражение.
Ком застрял в горле, мешая дышать.
— А... кто это? — выдавила я, едва слышно, кивнув в сторону портрета. Женщина стояла чуть в стороне, не в общем ряду, будто её намеренно отодвинули от центральной галереи, где гордо висели Певереллы.
Громлайт даже не повернула головы. Её профиль, обычно застывший в бесстрастном величии, на мгновение дрогнул — уголок тонких губ подался вниз, а в глазах, будто на поверхности ледяного озера, пробежала трещина презрения.
— Морриган, — отрезала она, и имя прозвучало как приговор, как что-то грязное, что нельзя произносить в слух. — Родственница твоего отца. Погибла из-за собственного безрассудства.
Голос её был сухим и острым, как лезвие, брошенное на камень. От него по спине пробежал холодок, а на душе стало тяжело и пусто, будто в меня высыпали пригоршню пепла. Безрассудство. Погибла. Эти слова повисли в воздухе, придавив всё, что я могла бы почувствовать к этому портрету, к этому имени — к этой части моей крови, о которой мне никогда не рассказывали.
«Безрассудство?» — эхом отозвалось внутри. «Что это значит? Любила слишком сильно? Доверяла не тем? Искала свободы, как я?»
Словно уловив сам шёпот моих мыслей, Мракс резко развернулась. Её взгляд, острый и недовольный, впился в меня, будто пытаясь пригвоздить к деревянному полу.
— Запомни раз и навсегда, Лилит, — голос её зазвенел, твёрдый и безжалостный, как отточенная сталь. — Ты не пойдёшь её путём. Чувства делают уязвимым. Любовь убивает. А доверие — это слабость, за которую платят кровью.
Я кивнула, механически, но внутри будто что-то хрустнуло — тонкая, невидимая трещина прошла по той части души, что ещё помнила о тепле, о смехе, о руке, протянутой не для удара. Тётя уже развернулась и пошла прочь, её шаги отмеряли время, которого у меня не оставалось на вопросы.
— А теперь — обратно, — её приказ прозвучал тише, но с такой неоспоримой тяжестью, что слова будто повисли в воздухе, давя на плечи. — Они не должны заметить твоего отсутствия.
Её фигура растворилась за поворотом, и я осталась одна в гулкой, давящей тишине галереи. Выдох, который я наконец позволила себе, получился сдавленным, обрывистым. Я оглянулась — десятки пар безжизненных глаз всё ещё смотрели на меня с полотен. Казалось, они видят сквозь кожу, кости, прямо в ту смутную, запретную мысль, что я пыталась задавить.
— Не дождётесь, — прошипела я в безмолвие, обращаясь не то к ним, не то к самой себе.
И, развернувшись, почти бесшумно скользнула из галереи, устремляясь в сторону старой библиотеки. Каждый шаг отдавался в висках гулким, тревожным стуком. Внутри скреблась паника, холодная и цепкая: а если почувствуют? а если уже знают?
Дверь в библиотеку, массивная и увитая потускневшими рунами, с тихим скрипом поддалась под нажимом. Я затаила дыхание на пороге. Полки, подобные каменным исполинам, вздымались к самому потолку, теряясь в царящем там полумраке. Воздух был густым от запаха старой кожи, пыли и воска — запахом запертых секретов.
Я знала, куда идти.
Третья секция, та, что всегда была под запретом, — там хранилось всё, что касалось рода. Не раздумывая, я юркнула в узкий проход между стеллажами, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки грудной кости. Пальцы, дрожащие от адреналина и холода, скользили по корешкам, пока не наткнулись на нужный. Кожаный переплёт, почти чёрный, с едва заметным тиснением — витиеватыми золотыми буквами: «Род Мракс: Кровь и Завет».
В момент прикосновения кожу будто обожгло — тонким, магическим холодом. Книга сопротивлялась, словно живая, словно чувствуя чужеродное вторжение. Стиснув зубы, я дёрнула её с полки и, не глядя, сунула под мантию, прижав к телу. Теперь — назад.
«Только бы не встретить никого».
Шаги мои в тишине казались оглушительно громкими, дыхание рвалось прерывисто и шумно. У входа я замерла, вжимаясь в тень, вслушиваясь в каждый шорох. Тишина. Только собственный пульс в ушах.
Выскользнув в коридор, я почти побежала, не оборачиваясь, к боковому выходу, который знала с детства. За тяжелой дверью на меня обрушился рассвет — холодный, сырой, но бесконечно желанный. Я не остановилась, впиваясь ногами в мокрую землю.
Схватившись за чёткий образ крыши «Дырявого Котла» в Хогсмиде, я с силой крутанулась на месте.
Аппарация ударила по телу, выворачивая внутренности, — и я исчезла, оставив проклятый особняк позади в клубах искажённого пространства.