Пробуждение крови

С каждым новым сном мне казалось, что я медленно теряю рассудок. Сны поглощали меня целиком, забивали голову так, что наяву я думал о них чаще, чем о собственной жизни. Тот, в котором я был конунгом, вместо ответов лишь породил ещё больше вопросов. Я долго крутил это в памяти, пытался связать одно с другим — и всё равно не понимал, как всё это взаимосвязано.

Может быть, этот загадочный викинг также является моим предком? Тайны прошлого оставались мне непонятными. И всё равно — с нетерпением и странной надеждой — я ждал следующего сна.

Первая кровь

— Ты хочешь сказать, что сын Великого князя недостоин?! — брызгая слюной и тыкая пухлым пальцем в грудь дяди, кричал толстый боярин, багровый от злости.

Я стояла в просторных палатах, наблюдая за бранной перепалкой мужчин, коих набилось в помещение преизрядное количество. В воздухе чувствовалось напряжение, словно перед грозой.

— Не в том дело, — ровно ответил дядя, уходя от прямого вопроса. — И вы все это прекрасно понимаете.

Он повернулся к группе седовласых мужчин с посохами:

— Вы обещали созвать Круг. Что заставило вас нарушить слово и без старейшин вершить судьбу моей племянницы? — твёрдо спросил дядя. Голос звучал уверенно, но я чувствовала скрытую в нём тревогу.

Вперёд выступил один из старцев — в добротной, богато украшенной одежде из заморской ткани. Его броский вид резал глаз на фоне остальных волхвов.

— Я — старший волхв в этом княжестве, — произнёс он с важностью. — И на этих землях говорю от имени богов.

Он поднял указательный палец вверх.

— А князь — избранник богов. Я не мог, не известив князя, вершить дела государевы. А это — дело государево. Это касается княжества.

Волхв закончил и сделал паузу — довольный произведённым эффектом. Многие закивали, будто зачарованные. Даже во взгляде Рознега дрогнула былая решительность.

От голоса волхва у меня в груди будто что-то шевельнулось.

Толстяк тут же вклинился:

— Изменник он, княже! Я давно говорил: его своеволие доведёт нас до большой беды. И не удивлюсь, коли шайки разбойничьи, на кои торговый люд плачется, — тоже его рук дело! — говорил он заговорщически, ловко играя на публику.

Я увидела, как у дяди напряглись желваки. Он был на грани. А по надменному лицу князя, который молча наблюдал за происходящим, я вдруг ясно поняла, чего они добиваются.

Ловушка захлопнулась.

Как опытные охотники, загоняющие зверя, они не оставили дяде иного выхода. Теперь он обязан бросить вызов. Нельзя стерпеть такое обвинение — не призвав к ответу того, кто прилюдно бросается столь тяжкими словами. А на ристалище его непременно убьёт подготовленный поединщик — тот, кого держат именно для таких случаев.

В моей голове быстро сложился пазл: всё было продумано заранее. Лишив опеки, они вынудят меня выйти замуж за княжича — фактически держа в заложницах. Вот он, способ узаконить притязания на наши земли. А после — если я окажусь неудобной — можно будет избавиться и от меня, подстроив очередную беду без свидетелей.

Я перебирала в уме все возможные варианты — и вдруг...

«Не забывай, кто ты».

Словно дуновение ветра, прошептали у меня за спиной. Я была готова поклясться, что это был Хельге. Но, обернувшись, никого не увидела. И всё же в груди снова что-то дрогнуло, согревая своим теплом.

Время будто замедлилось. Я видела, как дядя медленно набирает в грудь воздуха, чтобы произнести слова вызова.

И тут я перевела взгляд на князя.

В его алчных глазах разгоралось ликование — не просто уверенность, а жадное предвкушение победы. И всё окончательно встало на свои места.

Пришло время брать судьбу в свои собственные руки.

Я шагнула вперёд и положила ладонь на плечо Рознегу.

— Подожди, дядя, — сказала я и посмотрела ему прямо в глаза, не дав роковым словам сорваться с губ.

— Да как ты смеешь, сопливая девчонка, вмешиваться в разговор старших?! — тут же взвизгнул толстяк.

— Я не девчонка... — начала было я, и голос предательски надломился.

Это мгновенно вызвало смешки и снисходительные улыбки среди княжеского окружения.

Стерпеть злой смех было непросто. Я держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться и не зарыдать, словно маленькая девочка. И в этот миг я снова почувствовала незримое присутствие — будто весь мой род встал за моей спиной, положив руки мне на плечи.

Это придало такую силу, что во мне словно распахнулось что-то новое. В груди разгоралось пламя.

— Я не девчонка, — повторила я уже другим голосом — голосом, в котором жила власть и сила. — А отныне и во веки — по праву крови и рождения — глава рода Ариев... Ефанда Урманская. Дочь князя Гостомысла.

Я чувствовала, как незримый огонь разгорается внутри меня всё сильнее и сильнее.

В палатах воцарилась гнетущая, давящая тишина. Даже дядя вздрогнул и попятился — не от страха, а от неожиданности. Все ошарашенно уставились на меня.

— Вы сами признали меня вошедшей в возраст, — громко продолжила я. — Тем самым признали моё право наследования. А раз мой брат Хельге пропал без вести — я глава рода. И вам придётся с этим считаться.

Я посмотрела на толстяка.

— И не тебе, свиное рыло, указывать мне место. Или вы хотите сказать, что княжеский титул здесь больше ничего не значит?

Я вплетала в слова всё больше внутренней ярости, наблюдая воочию то, о чём много раз слышала. Мои слова ложились, как удары плетью — точно и больно. Я переводила взгляд с одного боярина на другого и видела: смятение, растерянность, желание спрятаться. Тяжести моего взгляда не выдержал ни один из них, виновато отводя глаза в сторону. Я чувствовала, что моя новообретённая сила подавляла их, вызывая природный, глубинный страх.

— И где же теперь твой древний род? — прошипел князь Казимир, на удивление быстро придя в себя. — Глава рода из одного человека...

Он пытался ухватиться за поддержку своего подхалимского окружения, но никто не спешил лезть между молотом и наковальней. От меня не укрылось, что князь держался за какой-то предмет, висящий у него на груди. Он со всей силы сжимал его в кулаке, будто тот придавал ему силы.

— Воины моего рода пали в битвах с тёмными порождениями, — ответила я, гордо вскинув подбородок, — исполняя древнюю клятву перед миром людей. Но все остальные, включая женщин и детей, были жестоко убиты их приспешниками.

Я сделала шаг ближе, обводя собравшихся тяжёлым взглядом.

— Мой брат пробудил кровь Ариев и призвал Лега. Обрёл великую силу, став клинком рода. Он уничтожил змеиный ковен и вывел меня из царства Нави*. Но и сам, видно, заплатил наивысшую цену — пропал без вести.

Я смотрела прямо на Казимира.

— Приспешники тёмных будут уничтожены. Все до единого.

— У тебя есть какие-то доказательства? — зло процедил он сквозь зубы. — Или это пустая болтовня?

— Вы все, видимо, кое-что забыли, но я вам напомню, — сказала я. — Во мне кровь Первых людей. Память крови ведёт нас к деяниям прошлого. Когда соберётся Круг — я представлю доказательства.

Моё громкое обещание, усиленное внутренним огнём, продолжало звенеть и отражаться от стен, медленно оседая в умах людей.

Я, конечно, не сказала вслух, что память крови давно молчит в нашем роду. Но затеянная мною игра теперь непременно заставит их действовать.

— И последнее, — добавила я. — Моя рука достанется лишь тому, кто делом докажет право претендовать. И я сама определю достойного — без вашей лицемерной помощи. Или вы думаете, что я слепа и не поняла, какое представление вы тут разыгрывали?

— Ты что себе позволяешь... — начал было верховный волхв, но его оборвал голос, прозвучавший будто из пустоты:

— Отныне княжна в своём праве.

Седой старик с густой белой бородой вышел вперёд бесшумно, будто вынырнул из тени. В четырёхпалой руке он держал причудливый деревянный посох.

— Я сам займусь приготовлениями и разошлю весть, — продолжил он. — Сила рода уже пробудилась в ней. Твоё слово более не властно над её судьбой. Круг будет созван — хочешь ты того или нет.

Старик оскалился и растянул свою хищную улыбку, пронзая ледяным взглядом верховного волхва.

— Да будет так, слуга Велеса*, — выдавил тот и отступил.

Старец повернулся к выходу. В повисшей гробовой тишине каждый его шаг сопровождался гулким ударом посоха. Проходя мимо, он склонил передо мной седую голову, показав всем, что я заслужила его уважение.

Понимая, что всё уже сказано, я тоже развернулась и пошла к выходу — гордо, ровно, величественно.

Дядя, сбитый с толку, хмурясь, последовал было за мной, но его остановили.

— А ты куда, Рознег? — громко окликнул князь, зло ощерившись. — Разве я отпускал тебя, боярин? Или ты забыл, кто твой князь? Я слыхал, торговля у тебя нынче бойкая. Может, тебе милее жизнь купца?

— Я не забыл, княже, — спокойно ответил Рознег, удерживая злость. — В случае нужды, как и положено, я в срок прибуду на службу. Но и я помню, благодаря кому твой дядя сел на княжество.

Я остановилась у дверей и, не оборачиваясь, слушала. То, что он собирался отыграться на Рознеге, было понятно всем.

— Что ж, нужда настала, — процедил князь. — Вот и проверим, кто ты таков: боярин или ярмарочный торгаш. Сегодня же собирай своих холопов и отправляйся на тракт — вылавливай душегубов. И пока не покончишь с ними — чтоб духа твоего здесь не было. Всё. Пошёл вон!

Он поднялся и ушёл через дверь за троном.

Мы покинули княжеские палаты и вышли во двор детинца. На свежий воздух — если это можно было так назвать — в нос ударил резкий запах преющего конского навоза.

Забрав лошадей с гостевой коновязи, мы поехали домой, не обронив по пути ни слова. Осеннее солнце сияло ярко, небо было чистое, голубое. А на душе после всего случившегося было пасмурно и мокро, дрожью расходясь по телу.

Во дворе дядя больше не сдерживался, дав выход эмоциям.

Он ругался, проклинал себя за глупость — так, что холопы и дворовые исчезли в одно мгновение. Никому не хотелось попасть под горячую боярскую руку.

Когда он немного успокоился, понурил плечи и подошёл ко мне. Я впервые видела его таким.

— Прости меня, — сказал он глухо. — Я и представить не мог, что они вывернут всё так. И прости, что считал тебя ребёнком, которого надо прятать под крылом. А вышло... вот как вышло.

Он выдохнул — будто с его плеч наконец-то свалилась непомерная ноша.

— Я знаю, что ты сделала. Только благодаря тебе я до сих пор ещё жив. Отныне твоё слово будет первым, княжна.

Он поклонился.

— Давай зайдём в дом, дядя, — тихо сказала я, положив руку ему на плечо. — Не тот это разговор, что ведут на улице.

— Верно, — шепнул он. — А я ещё Сбыню безголовым зову... Видать, всё-таки старею.

Мы вошли.

Время было обеденное, но почти все домочадцы всё ещё были на ярмарке. Мы сели в большой светлой комнате за массивным дубовым столом.

Веселена, жена управляющего, спешно накрыла на стол и скрылась на кухне. Слухи среди дворовых расходились быстро, да и не могла она не почувствовать напряжение, повисшее в воздухе, словно грозовая туча.

Дом дяди был большой, добротный, двухэтажный, из крупных, грубо отёсанных брёвен. Просторный двор, конюшня, хозяйственные пристройки. Но, как часто бывает, за простор пришлось платить расположением: дом стоял на окраине города — в рабочем квартале, далеко от ухоженных центральных улиц, где предпочитали селиться другие бояре и малые князья.

Наш род также когда-то имел там большой дом. Я узнала: он сгорел три года назад вместе со всеми его обитателями. И, конечно, не осталось ни очевидцев, ни свидетелей.

После той трагедии семья Рознега жила в городе куда реже. В доме чувствовалось запустение — в мелочах, в пустых углах, в запахах.

Еда была неплоха, но я с трудом заставила себя проглотить хоть что-то. Я думала о неизбежном противостоянии. Хоть и понимая, что поступила единственно правильно в сложившейся ситуации, на душе скребли кошки.

— Он не простит, — тихо сказал дядя, нарушив молчание. — Ты прилюдно отвергла его сына... как когда-то твоя мать отвергла его самого. Да ещё и намекнула на его связь с тёмными. Помоги нам боги... нам предстоят тяжёлые времена.

Он налил себе заморского вина и осушил кубок одним залпом.

— Это он, — тихо сказала я. — Понимаешь? Тот, кто убил наших близких.

— У тебя правда есть доказательства? — серьёзно спросил дядя, вмиг подобравшись.

— Пока нет. Но я уверена... Я... не знаю, как это объяснить — я чувствую. И по его реакции видно: я попала в цель. Ты видел, как он нервничал. Он знает, что нарушил клятву.

Я говорила ровно, будто убеждая саму себя.

— С начала времён мы защищаем этот мир от порождений Нави и не вмешиваемся в дела людей. А люди — не вмешиваются в дела древних родов. Клятва нарушена. И теперь... мои руки свободны.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— Не забывай, кто я, — ответила я жёстче, чем хотела. — Прежде всего я обязана отомстить. Я найду доказательства. Другого выхода нет.

— Как и у него, — мрачно сказал дядя. — Теперь он может предпринять что угодно.

— А может, я на это и рассчитываю? — произнесла я. — Весть обо мне с торговцами разлетится по княжествам. Самое позднее к середине зимы соберут Круг. Такие дела не терпят отлагательств. Он уже не остановит это.

Я подняла глаза.

— У него мало времени. И просто прийти и убить меня он не может. В спешке он ошибётся. И как только это произойдёт, я воспользуюсь своим правом и отплачу сполна.

Дядя помолчал, осушил ещё один кубок и сказал уже тише:

— Опасное дело ты затеяла, княжна... Но после того, что ты устроила в палатах князя, я верю: у тебя получится. Ты напоминаешь мне своего отца. Знаешь... там я будто снова ощутил его рядом.

— Скорее всего, так и было, — ответила я. — В тот миг мне казалось, будто весь мой род стоял за моей спиной.

Дядя сглотнул — и виновато продолжил:

— А мне нынче же придётся покинуть город. Ты слышала приказ. Думаю, лучшим решением будет забрать дочек с собой, в имение. Там они будут в большей безопасности. Пойми: я с готовностью могу отдать за тебя жизнь — и даже жизни своих людей. Но я не могу рисковать дочерьми. Они — единственное, что у меня осталось.

Я кивнула.

— А вам, княжна, лучше оставаться в городе, — сказал он и вдруг перешёл на «вы», словно показывая возникшую между нами пропасть. — Как ни странно, здесь вы будете в большей безопасности. Другие княжеские рода теперь пристально наблюдают со стороны, мечтая занять пошатнувшийся трон.

Он поставил кубок на стол.

— Оставлю с вами Сбыню и Третьяка. Сбыня, хоть и дурень беспросветный, да в бою крепок. А у Третьяка есть голова на плечах, и вы можете смело поручить ему любое дело. Дом и люди переходят в ваше распоряжение.

Перемены в общении с дядей сначала меня расстроили. Но, подумав, я признала: так будет лучше для всех. С этого дня в моей жизни, безусловно, многое изменится.

⸻

После ярмарки весёлые кузины, накупившие женского скарба, на минуту наполнили дом радостным щебетом и смехом. Но, едва зайдя в обеденный зал, мгновенно смолкли. Одного взгляда на отца хватило, чтобы понять: случилось недоброе.

Дядя не стал тянуть.

— Собирайтесь. Сейчас же — мы возвращаемся в имение, — сказал он глухо.

— Батюшка... что случилось? — первой подала голос Ясна.

— Объясни! — всхлипнула Злата. — Мы же только...

Они заговорили наперебой, захлёбываясь слезами, требовали объяснений, то и дело бросая на меня вопросительные взгляды. Рознег сидел хмурый, напряжённый, будто камень. Не оправдывался, не спорил, не пытался утешить — лишь повторял, как приговор:

— В дорогу. Немедля.

Я не вмешивалась. Это было не моё дело.

Но когда до них дошло, что я остаюсь в городе «за главную», да ещё с двумя подручными отца, их возмущению не было предела. В глазах старших кузин я читала подозрение и злость: они чувствовали, что этот спешный отъезд как-то связан со мной.

Скандал закончился неожиданно и нелепо.

Старшая, Злата, после очередной попытки переубедить отца, сорвалась на крик — так, что даже дворовые в сенях притихли:

— Да неужто эта... сучка вознамерилась занять место нашей покойной матушки?!

Рознег вспыхнул, словно факел. Эти слова — да ещё после выпитого — ударили в него, как ножом в грудь.

Он шагнул к Злате и впервые поднял на неё руку. Пощёчина прозвучала звонко, страшно.

— Только благодаря этой, как ты сказала, «сучке», твой отец ещё жив! — рявкнул он. — И у тебя всё ещё есть шанс устроиться в этой жизни, а не сгинуть под ножом в подворотне.

Он обвёл всех бешеным взглядом и поднял руку с плетью, сжав её в кулаке так, что кожа скрипнула.

— Запомните раз и навсегда: отныне для вас она — княгиня Ефанда. И никак иначе. Ещё слово поперёк — и я не посмотрю, что вы мои дочери: получите плетей, как дворовые девки.

Всех проняло. Дальнейшие сборы шли молча. С испуганными глазами дворовые быстро закончили укладку — продовольствие, сундуки, поклажу. Впереди их ждала долгая дорога.

Дядя дал последние наставления управляющему и оставшимся со мной людям, затем подошёл попрощаться.

Он глянул на меня тяжело, по-взрослому, и вдруг смягчился.

— Береги себя, княжна, — сказал он тихо и поклонился в пояс.

Потом пристально вгляделся в моё лицо, будто искал в нём кого-то ещё, и произнёс ещё тише:

— Не забывай, кто ты.

Внутри стало тепло.

— Не забуду, — ответила я так же тихо, глядя, как возки уходят на дорогу.

⸻

Сон на этом не закончился.

Будто сквозь туман меня перенесло в другое место. Только что Ефанда стояла у ворот, провожая караван, — и вот она уже в своей комнате, в вечернем сарафане, готовится ко сну. Наступила ночь.

Значит, я должен увидеть ещё что-то.

⸻

Мне не спалось. Я сидела у приоткрытого окна и смотрела на звёзды. Воспоминания о семье оставили после себя горечь — ту, что сжимает горло и не даёт вдохнуть.

— Я отомщу, — сказала я вслух, глядя в ночное небо. — Слышишь? Чего бы мне это ни стоило.

Порыв холодного ветра ударил в лицо — и поднял в памяти давно забытые слова. Что-то внутри заставило меня произнести их вслух:

Полночь, полнолуние — дверь открыта в Навь.
Скрытый в сердце страх твой проникает в Явь.
Сильный духом сможет страх свой обуздать,
Слабый будет вечно от него бежать.
Полночь, полнолуние — дверь открыта в Навь.
Тайные желания обретают Явь*.
Раз ступив на путь тот — тьмы не избежать,
Платить за всё придётся — Навь это иль Правь*.

Я сжала кулаки до боли. Ногти впились в кожу — на пол упали тяжёлые капли крови.

Я уже собиралась закрыть окно — и услышала шум с улицы. Дворовые псы истошно лаяли, за оградой ржали кони. И чей-то пьяный голос раз за разом требовал открыть ворота.

— Не велено... приходите завтра... хозяева спят... — басил Сбыня.

Я распахнула окно шире, высунувшись — но набежавшая туча, как назло, закрыла луну, и двор утонул во тьме.

— Быстро открой ворота, холоп! — орал пьяный голос.

— Не велено, — упрямо повторял Сбыня.

— Сукин ты сын... я твой будущий князь!

Тут мне стало понятно, кого нелёгкая принесла в этот волчий час.

— Простите, княже, — стоял на своём Сбыня. — Не можем ослушаться приказа княгини Ефанды.

— Кня-гини?! — взревел княжич. — В наших землях только один княжеский род! Один! А эта... девка... слишком много себе позволяет. Эй! Чего встали? Открыть ворота!

— Княже... — пробовали вразумить его люди. — Государь велел к ней не приближаться. Она... ведьма.

— Если через минуту ворота не распахнут — я засеку вас до смерти! — зло выкрикнул пьяный княжич.

Угроза сработала. Люди княжича ловко полезли через высокий забор: вставали на конские спины, цеплялись руками за верх, перепрыгивали, спрыгивали во двор.

Завязалась драка. И до меня вдруг дошло: если я сейчас не выйду и не остановлю их — быть беде.

Как была — в одной ночной рубашке — я быстро сбежала по лестнице. У двери стоял Игнат, рядом Веселена. В руке у Игната был мясницкий нож.

— Ты куда собралась, княгиня? — грубо спросил Игнат. — Там же душегубцы.

— Авось отсидимся, — причитала Веселена, теребя фартук. — А там, глядишь, люди подойдут...

— Откройте, — сказала я, отсекая страх. — Это сын князя. Он сам не уйдёт. Если я не отважу его сейчас — нам уже ничто не поможет.

Игнат нехотя отодвинул засов и выпустил меня.

На крыльце открылась картина, от которой внутри всё сжалось.

Третьяка уже повалили у распахнутых ворот и ожесточённо пинали. Сбыня держал в руках тяжёлую оглоблю и отмахивался от наседающих на него недругов. Увидев меня, он сместился ближе к крыльцу, прикрывая лестницу.

Трое нападавших лежали без движения, но противников оставалось ещё семеро — не считая княжича.

Я повысила голос так, чтобы услышали все:

— По какому праву вы вломились в мой дом?! За разбой и душегубство по всем законам вас теперь повесят!

Внутренний огонь горел во мне ярко — слова стали тяжелее, плотнее. На миг они замерли... и на мгновение мне показалось: сработало.

Но нет.

Я заметила, как княжич схватился за что-то под рубахой и зашептал. Остальные сделали то же.

«Как и князь...» — ударило в голову.

По довольным переглядываниям я поняла: моя сила больше не давит их разум. Они прикрыты.

Княжич расхохотался, ещё раз пнул Третьяка и ленивой, пьяной походкой пошёл ко мне.

— О-о... так это ты, знаменитая княжна, — ехидно протянул он. — Верней — девка, что возомнила себя выше всех в моём княжестве.

Он резко сменил тон:

— Ну что, ведьма... кого ты там собралась вешать?

Луна наконец вышла из-за тучи, и я разглядела его ясно: высокий, крепко сложенный, лет двадцати. В иных обстоятельствах он мог бы показаться красивым. Но сейчас княжеский наследник стоял передо мной в своём истинном облике.

— Думала, на таких, как ты, управы нет? — он распахнул ворот рубахи и вытащил на свет чёрный камень, блеснувший багровым.

Амулет.

— Уйди с дороги, холоп, — зло прошипел он Сбыне.

Сбыня не шелохнулся.

— Не велено, — глухо сказал он, нервно стискивая оглоблю в побелевших от напряжения пальцах.

— Деревенский дурень... ты что, на своего будущего князя пойдёшь? — взвизгнул княжич и с шелестом выдернул меч из ножен. Серебристый клинок зловеще сверкнул.

На лицах его людей я увидела кровожадные ухмылки. Свет луны превращал их в зловещие оскалы.

— Не велено, — упрямо повторил Сбыня, но я почувствовала поднимающийся в нём страх.

Княжич повернулся, разведя руки в стороны:

— Не велено? Ну, тогда мы уходим, конечно...

И — резко развернувшись — рубанул наотмашь.

Удар был точный. Шея Сбыни окрасилась алым. Он выронил оглоблю, прижал ладони к зияющей ране и медленно осел. Кровь толчками просачивалась сквозь пальцы, заливая грудь.

Я попятилась к двери, дёрнула за ручку — заперто. Отступать было некуда.

Я перелезла через перила и что было сил бросилась к конюшне. Камни впивались в голые ступни, раздирая их до крови.

За спиной я слышала улюлюканье и смех княжеских холопов — их явно веселило происходящее. Кто-то бежал за мной, быстро нагоняя.

У ворот конюшни меня толкнули в спину — я полетела вперёд и упала, ударившись грудью о землю.

Не успела вдохнуть, как грубая рука рванула меня за волосы и подняла.

Резкий запах спиртного и конского пота ударил в нос.

— Что... думала, самая умная? — прохрипел княжич, приставив холодное лезвие к горлу. — Сейчас покажу, как должна вести себя баба при мужике.

Он потащил меня к сараю с сеном.

Я уже понимала, что будет дальше. Страх перекрыл дыхание. Тело стало ватным, непослушным. Я покорно плелась следом, заливаясь слезами.

В сарае он толкнул меня в сено, бросил перевязь, прислонил меч к стенке — и пошёл на меня, мерзко скалясь.

Я попыталась подняться, но он ударил меня, и я снова рухнула. В глазах вспыхнули искры, мир качнулся.

Довольно хрипя, он навалился сверху, придавив своей массой. Я пыталась вырываться, но всё было без толку. Он удерживал мои руки и рвал ткань, шипя сквозь зубы:

— Щас я тебе покажу... «не достоин»... Я научу тебя уважению, — распалялся он ещё больше. — А после я отдам тебя своим холопам, как когда-то мой отец — твою сладкую мамашу. Жаль, что пришлось перерезать ей горло — говорят, с ней было весело.

Я сопротивлялась яростно, тщетно пытаясь вырваться, но ничего не могла сделать против мужчины, намного сильнее и старше себя. Он уже развёл мне ноги и, сняв портки, тыкался своим членом, пытаясь вставить, когда неожиданно получил удар со спины.

Княжич охнул и завалился в сторону.

Я увидела дворового мальчишку-конюшего с камнем в руках. Лицо белое, глаза выпучены. Казалось, он сам не верил, что сделал.

Княжич быстро пришёл в себя и кинулся на мальчишку: повалил его и начал бить — тяжело, яростно, желая убить.

Но, забыв про меня, он допустил фатальную ошибку.

Я не побежала.

Я схватила его меч, крепко стиснув рукоять обеими руками. Отчаяние и беспомощность, что душили меня мгновение назад, сгорели, сменившись безумной яростью. Внутренний огонь пылал во мне, как солнце.

До меня только теперь дошли его слова про мать.

Время замедлилось.

Занеся меч над головой, сжав его в побелевших от напряжения ладонях, я нанесла мощный удар сверху вниз. Чавкающий звук разрубаемого мяса, стон, хрип умирающего ублюдка словно песня ласкали мой слух. Я продолжала снова и снова поднимать и опускать клинок с неутомимой злобой и яростью, пока его тело не превратилось в кровавое месиво и груду отрубленных конечностей.

Облизнув пересохшие губы, я почувствовала металлический вкус его крови, забрызгавшей моё лицо.

Вот он — вкус истинной мести.

Покончив с княжичем, я пошла к выходу. Голая, с мечом в руке, залитая кровью с головы до ног, я жаждала только одного — смерти своих врагов. Те, кто ждал снаружи, поняли это мгновенно.

Я вышла из темноты сарая — и увидела, как страх застыл у них в глазах.

Один, в отчаянии, шагнул ко мне и замахнулся длинным чеканом.

Но вдруг мелькнула тень.

На его лице вспыхнули глубокие рваные полосы — будто от когтей. Громадный ворон, словно сотканный из самой ночи, появился из ниоткуда — и исчез.

Холоп выронил оружие, схватился за окровавленное лицо и рухнул на колени.

Моя рука, не задумываясь ни секунды, описала смертельный полукруг и вогнала меч прямо ему в голову. Разрубая кости, лезвие намертво застряло в ране. Мёртвое тело свалилось к моим ногам, заливая израненные ступни тёплой кровью.

Остальные попятились, ощетинились разношёрстным оружием и озирались, ища путь к бегству.

Но двор изменился.

Всюду, куда падал взгляд, сидели вороны — сотни воронов. Они молча смотрели, провожая людей княжича голодными глазами.

Левую сторону груди обожгло огнём. На коже проступал рисунок.

Тот самый ворон хлопнул крыльями и сел на тело убитого. Он впился в меня своим кровавым взглядом — словно ждал чего-то.

— Твоя... и в твою честь, — прошептала я и склонила голову.

Холопы попятились к воротам. Бросая оружие, они кинулись бежать, истошно крича на всю округу.

Вернее — попытались.

Сотни чёрных птиц будто только этого и ждали. Они взмывали со своих мест и, как копья, пикировали им в спины, раздирая на куски ещё живые жертвы.

Я стояла в тёплой луже крови и удовлетворённо смотрела, как в затихающем крике боли и ужаса от людей княжича отлетали окровавленные ошмётки.

Ворон встретился со мной взглядом и довольно каркнул:

— Кар-р-р.

Потом оттолкнулся от мёртвого тела, мощно взмахнул крыльями и улетел — оставляя своих дозорных со мной.

Навсегда.

⸻

Как обычно после таких снов, я проснулся посреди ночи. Сидя спиной к стене, я прижал колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Меня трясло мелкой дрожью. Горячие слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодным потом.

«Я только что зарубил человека своими руками — и с такой жестокостью... и, страшно признаться, я не жалел об этом. Мне... это понравилось?» — мысль пугала.

Но тут же поднималось другое, упрямое и твёрдое:

«Это было правильно. В случившемся не было моей вины. Они получили то, что заслужили».

Я всё ещё ощущал на коже мерзкие прикосновения и даже запах — будто он въелся в меня. Сон был до безумия реален. Никогда прежде я не задумывался, каково это — быть беспомощной жертвой. Это ощущение бессилия, обречённости...

И всё же вкус отмщения был сладок до головокружения.

Впервые после сна-воспоминания я смог снова уснуть.

И, как ни странно, впервые за долгое время я почувствовал умиротворение.

⸻

Боярин* — представитель высшего слоя феодальной аристократии в Древней Руси. Бояре были землевладельцами, владевшими большими наделами земли (вотчинами), которые передавались по наследству.
Велес* — один из самых почитаемых богов в славянской мифологии. Велес выполнял роль посредника между Явью (миром людей), Навью (миром мёртвых) и Правью (миром богов).
Холоп* — категория зависимого населения в Древней Руси. Холопы не обладали личной свободой и полностью подчинялись своему хозяину, который мог распоряжаться их жизнью, трудом и имуществом.
Навь* — мир мёртвых, место обитания душ умерших и духов. Его часто связывают с нижним миром или подземным царством.
Правь* — мир богов и высшего порядка, место, где обитают боги славянского пантеона. Правь символизирует справедливость, истину и порядок.
Явь* — физический, осязаемый мир, где живут люди и происходят события их жизни.