Беспредел

Стефан допрашивает близняшек прямо у нас в комнате. В это время я, забравшись на подоконник, гляжу в окно в надежде разглядеть хоть какое-нибудь озарение на горизонте. Тоска по солнечному свету напоминает недостаток витаминов. Когда я училась в школе, то после уроков помогала маме на антарктическом гектаре полоть сорняки. Огромные флуоресцентные лампы, расположенные по периметру поля, помогали посевам расти здоровыми и не вытянутыми, что бывает от недостатка света.

Теперь же всё будет по-другому. Я не вернусь домой до окончания учебного года. Начиная с 21 сентября, ночь уступит небо солнцу – наступит долгий полярный день. Земля равномерно прогреется под скользкими солнечными лучами, оторванными от горизонта ровно настолько, чтобы не надоесть. Иными словами солнце поднимется почти на двадцать четыре градуса. За миллионы лет здесь ничего не поменялось... Разве что, в отличие от климата.

До меня доносятся обрывистые намёки, что кроме меня в это утро в нашей общей комнате никого не было. Я оборачиваюсь как раз в тот самый момент, когда близняшки с подозрением смотрят на меня.

- Я спала. Проверь по камерам видеонаблюдения. – Предлагаю я Стефану.

- В том-то и дело, что они каким-то образом остановили трансляцию за десять минут до начала второй смены.

Я пожимаю плечами. Сейчас мне как никогда безразлично, что обо мне подумают. Все мои вещи целы, а город надоел мне настолько, что я готова сейчас же возвращаться домой без задней мысли. Но вместо того, чтобы тосковать по развившейся мечте и испорченным иллюзиям о счастливой городской жизни, меня настигает ярость на саму себя. Сдалась мне эта вечеринка, сдался этот баллончик, сдался океан мегаполисной суеты, где на каждом шагу настигает смертельный водоворот.

«Действие должно иметь противодействие. Совершивший проступок однажды - может совершить его и дважды, если не обратить на это внимания общественности и органов судебного управления», - сказано в Конституции, составленной первым президентом Антарктиды. Воровство считалось куда большим позором, чем измена, потому что, по мнению первых поселенцев уже оттаявшего континента, ничто так не спасает человека, как собственная земля. А покуда весь мир погружается в мировые воды океана, антарктидцы должны поровну поделить землю и не посягать на труды собрата.

Сидя у высокого сводчатого окна, я вспоминаю об этих словах с содроганием. Что стало с теми, кто остался на затопляемых землях Европы? Об этом принято не говорить, а скорбно молчать. Катаклизмы не произошли в один день, и лицо планеты не изменилось в одночасье. Для того, чтобы перебраться в горы, у людей было много времени. Но было у них много и пустых надежд, что беда их минует, не задев.

Допрос за моей спиной возвращает меня к мысли, что тот, кто устроил у нас в комнате «последний день Помпеи», будет, как минимум, с позором отчислен.

Время от времени я, не желая того, задумываюсь об Эдриане. Вчера ночью он стрелял в напавших на меня маньяков. Я убеждаю себя, что пули были резиновыми, ведь, сколь тщательно я не рылась в памяти, не могла припомнить крови. Хотя, пробелы можно объяснить паникой. Видимо Эдриану всё же пришлось вступить врукопашную, раз его немного «потрепали». Мысль, что это он перерыл нашу комнату в поисках своей нашивки, кажется мне паранойей.

В конце концов, до следующего занятия остаётся пятнадцать минут, и я ухожу из «камеры пыток», попросив Стефана выйти со мной.

В коридоре я в двух словах рассказываю ему о том, что случилось вчера ночью: о вечеринке, нападении и «ещё одном человеке, который меня спас». Я не решаюсь высказать ему свои подозрения, что это мог быть Эдриан. Что-то удерживает меня от ответственности за эти подозрения.

Стефан задумчиво вертит стило, время от времени ударяя им по планшету.

- Это всё что тебе известно? Прости, я обязан спросить.

- Всё. – Вру я. Стефан поджимает губы и заводит новый протокол. Потом он отпускает меня.

Прохожу мимо студенческих шкафчиков в учебном корпусе, и меня осеняем сумасшедшая мысль. Сперва я долго оглядываюсь по сторонам, - в аудиториях всё ещё идут занятия, поэтому праздных гуляк здесь не сыщется, - а потом, прислонившись спиной шкафчикам, я незаметно впихиваю нашивку в щель одного из них.

Не знаю почему, но как только «улика» падает внутрь, меня сразу накрывает волна спокойствия. Эдриан мне понравился всего на секунду, в тот момент, когда помог подняться на пороге, в первый день моей новой жизни. Теперь же я у меня к нему стремительно развилось отвержение. Этот парень внушал страх и отвращение одновременно.

Звенит звонок. Я иду к своему шкафчику, открываю рюкзак и перекладываю в него несколько древних учебников по публицистики, надеясь, что недаром откапала их на старом рынке.

- Эй красотка, это ты вчера танцевала тверк?

Оборачиваюсь. Незнакомый мне парень в окружении двух своих друзей нагло пялится на меня из-под приспущенных век. Перемена только началась, а от него уже за версту несёт табачным дымом.

- Нет, не я. – Вру, делаю недружелюбное лицо и снова принимаюсь складывать свои вещи.

- Не ты? Жа-аль... - напевает он. – А можно с тобой познакомиться?

- Нет! – сурово отвечаю я, и вслух начинаю перечислять предметы. – Планшет – есть, стило – тоже есть. Чего же мне не хватает?

- Кхм. Кхм.

Меня передёргивает. Ну что этому парню нужно от меня. Неужели он ещё не понял, что мне он не нравится, и я не расположена к разговорам.

- Я не хочу ни с кем зна...

Разворачиваясь на каблуках, произношу я, но тут же заикаюсь.
«...комиться»

Эдриан смотрит на меня заинтересованными, ничего не понимающими глазами, похожими на два неоновых бирюзовых луча. Я чуть ли не сгибаюсь пополам – его взгляд меня будоражит. О том, что у меня к нему патологическая неприязнь, я и думать забыла. Есть такие глаза, которые невозможно забыть ни тёмной ночью, ни ясным днём. Глаза, широта и глубина которых – выразительные, чем все слова на свете, описывающие красоту. Глаза – которые заглядывают внутрь тебя, меняя твою полярность к этому человеку, и в то же время, заставляя тебя зажиматься внутри от слишком навязчивого их внедрения.

- Ты мне мешаешь. Отойди. - Грубо отталкивает меня парень. Вероятно, между нами произошла какая-то недомолвка, которую я упустила из виду, и теперь он просто ненавидит меня лютой ненавистью.

Я делаю шаг влево и наблюдаю за ним. Кажется, я что-то хотела ему сказать... Но что? Вот незадача! Ничего не помню!

Он тянется к полке, которая расположена прямо над моей, открывает её и начинает рыться. Я замечаю, что наши полки рядом и нечаянно роняю это вслух.

Эдриан замирает и медленно поворачивается ко мне лицом. Я почти слышу, как хрустят его шейные позвонки от накопившегося в них напряжения.

- Это так же обычно, как и то, что от людей, подобных тебе воняет тухлой рыбой.

Не выразить словами, как его шутка глубоко врезается в мою душу. Эдриан смеётся и снова отворачивается. Я судорожно сглатываю обиду и тихо произношу:

- Ты мог бы запросто взять свои вещи, не прогоняя меня. Ты же высокий.
- Ты хотела, чтобы я придавил тебя к ящикам своим телом?

- Что? Нет-нет... Вовсе нет! - тороплюсь опровергнуть подозрения о себе.

- Тогда не пойму в чем проблема? Ты мне мешала. Я попросил тебя отойти. Кстати, ты мне и сейчас мешаешь. Избавь меня от своей компании.

- Мог бы набраться храбрости и объяснить, а не строить из себя придурка, которого, видите ли, выворачивает наизнанку от одного моего вида.

Смелость внезапно поднимает во мне голову. Я никогда не была трусихой, а строить её из себя – дурацкая предосторожность, от которой больше проблем, чем проку.

- Потрудись объяснить поточнее, что означает та нелепость, которую ты выдала. Одни подозрения ничего не стоят.

- Вот это что? - я хватаю его ободранный манжет, проворачивают его так, что теперь тёмным квадратом выделяется незастиранное пятно, и тереблю его.

Эдриан вырывает руку, его лицо покрывается лютыми складками, которые прибавляют ему возраста, ноздри опасно вздуваются, он шарахается от меня.

- Привет, ребята! А вот и я. – Из-за моего плеча появляется счастливое лицо Клима. От него пахнет домашними пирожками и зубной пастой. Эдриан не спешит уходить и бросает убийственный взгляд на моего друга. Я представляю: так он выглядел вчера, когда стрелял в напавших.

Извиняясь, Клим просовывается между нами и открывает ящик. Из которого на пол вываливается нашивка.

Я закрываю глаза. В голове звенит тысяча колоколов. Это первый раз в жизни, когда мне настолько хочется провалиться на месте, что совсем не важно, сколько этажей подо мной.

Когда я через целую вечность открываю глаза, то ожидаю увидеть распростертое на полу бездыханное тело Клима и Эдриана, сжимающего в руках его окровавленное сердце. Но вместо этого, вижу его побледневшее и растерянное лицо. Парень переводит взгляд с меня на Клима и обратно на меня. До меня доходит, что он и сам боится подтвердить мои подозрения. Поэтому он разворачивается на пятках и уходит.

Я слежу за ним до лестницы и стараюсь незаметно следовать попятам. В толпе сплошь состоящей из рослых студентов и студенток – это очень просто. На лестнице Эдриана догоняет шумная компания.

- Это не у неё. – Сходу говорит он красноволосой Доре. - У того придурка, что с ней. Но, похоже, они оба в курсе, кто мы.

- Ну и что? – с вызовом говорит та. – Тебя это раньше никогда не пугало. И кстати, мы – общественная организация, никогда не скрывавшая себя.

Эдриан раздражённо хмурится, продолжая спускаться по лестнице.

- Меня не пугает, что она знает, кто я! – громко шепчет он.

- Тогда в чём дело? – вопрошает зеленоволосый Хегай.

- И я не против спасения вообще. – Продолжает мысль Эдриан. – А против спасения её. Вчера я даже не собирался этого делать. У меня была другая цель – воздать по заслугам той шайке, за которой мы долго следили.

Слова становятся глуше. Они растворяются в общем студенческом гвалте. В течение целого дня меня преследовала мысль, что Эдриан следил за мной. Мы неспроста сталкиваемся вот уже который раз. Но сейчас я понимаю, насколько глупы были мои подозрения. Я заливаюсь краской позора: и как только я могла додуматься до такого – чтобы парень, который знал меня всего день, проявил ко мне внимание!

Глупые фантазии! И всё же, он мне понравился сперва, да и сейчас, когда он стоял рядом...

Я злюсь на себя за это! У меня кружится голова, я голодна ещё со вчерашнего вечера и мне ужасно хочется домой, но я собираю волю в кулак и как ни в чём ни бывало иду на последнее занятие на сегодня, в надежде, что оно проёдет максимально быстро.

После пары я едва волочу ноги в столовую, чтобы наестся до отвала. Робот на кассе скрупулёзно подводит итог. С лотком наперевес я плетусь до чистого столика. По пути замечаю Стефана, который опрокидывает очередной стаканчик быстрорастворимого кофе. Перед ним на столе уже четыре скомканных поверженных «солдатиков». Он сонно салютует мне двумя пальцами от виска, но я настолько голодна и разбита, что у меня не остаётся сил, чтобы спросить, как продвигается следствие.

Пока я сонно и вяло вталкиваю в себя лапшу с сардельками, Стефан сам подсаживается ко мне и передаёт последние новости. Видео так не восстановили, дело передано высшему по званию, а в университете удвоена охрана.

Я отвечаю кивком и продолжаю есть. Столовая постепенно пустеет. Стефан, видя, что меня не разговорить, просит у уборщика пульт и снова подсаживается ко мне. Одна из белых стен столовой оживает, начиная транслировать предвыборные дебаты. Отец Эдриана – Филипп Борей держится за трибуной настолько вызывающе, что я вовсе не удивлена, откуда его сын черпает вдохновение в общении со мной.

- Как думаешь, он вернёт в этот город порядок? – Спрашиваю я у Стефана. Тот долго думает, прежде чем ответить.

- Он единственный, у кого есть хороший план на будущее. – Неопределённо произносит тот.

Мне кажется, что хуже, чем сейчас быть уже не может. Если он не восстановится порядок в кратчайшее время, то люди начнут мигрировать в деревни. Туда же и перетечёт и массовый беспредел.

Какое-то время министр зачитывает список своих политических целей. Затем ведущий прерывает вещание на рекламу, и Стефан выключает телевизор. Я бросаю взгляд на полицейского, и внезапно мне кажется, что я сморю на Филиппа Борея, только в молодости. Те же скулы, те же чёрные глаза, те же чернильные волосы, не хватает только маленькой бородки. Даже Эдриан не настолько похож на своего отца. Вернее... Совсем не похож. Это бросается в глаза, хотя раньше я этого почему-то не замечала. И всё же настолько вымотана, что предпочитаю сразу же об этом забыть и отправиться спать. Но Стефан не отстаёт от меня до дверей моей комнаты. Это нервирует меня, хотя девушки, идущие нам навстречу, не без любопытства рассматривают его. Парень высок и симпатичен – это привлекает внимание. К тому же он в серебристой форме «сокрушителей».

В комнате уже нет того беспорядка, который царил днём. Сёстры всё прибрали, сложив мои вещи на мою кровать. Я заваливаюсь на неё, не переодевшись, и заматываюсь в одеяло.

Ночью я просыпаюсь в состоянии удушья. Я так яростно ворочалась во сне, что брюки затянулись вокруг моей шеи, а остальная одежда оплела меня, как гирлянда новогоднюю ёлку. 

Не в силах сомкнуть глаза, я сажусь на подоконник и считаю небоскрёбы вплоть до горизонта. Внизу как на ладони видна подсвеченная площадь. Её быстро пересекает силуэт человека, который ныряет в одну из улиц. Мне он кажется знакомым. Прежде, чем я понимаю, что это Эдриан, вдалеке между зданиями раздаётся взрыв. Огненный гриб врывается в опухшее тучами небо и освещает всё вокруг на многие километры. Звенят стёкла. В комнате звучит тревога. Стены загораются красным цветом.