Беспредел

Возвращаюсь домой ровно в восемь. В это время мои соседки ещё спят, и мне не хочется их будить. Я тихо выхожу из комнаты, и некоторое время брожу в прострации по коридору. Меня одолевают сомнения. Мне нужно было взять его номер телефона. Или хотя бы узнать, где он живёт.

А вдруг бы меня поймала полиция? Несмотря на то, что мне удалось от них сбежать, я не уверена, что мои следы не обнаружат. А если обнаружат, что мне им сказать? «Как что? Ты же заплатила по-честному пятьсот килобайт и всё шито-крыто», - восклицает во мне голос справедливости. Но то, что продавец при этом не потребовал от меня моих данных, а взял сумму сверх за отход от закона - может ненароком вскрыться, и тогда нас обоих придадут суду.

Я восстанавливаю дыхание, мысли о том, что я всё-таки малость, но виновата, не дают мне покоя. Я мерю шагами коридор ещё быстрее. Что же мне делать? За закрытыми дверями слышится чей-то возмущённый вопль:

- Какая мразь топчется в такую рань в коридоре? Убью!

Настала пора сменить место усиленных дум и спуститься, например, во дворик. Так и делаю.

Во внутреннем дворе разбит зимний сад с фруктовыми деревьями и проложены мощённые булыжником тропинки. В это время года солнце ещё не поднимается из-за горизонта, поэтому под стеклянным куполом сада горят фитолампы, заменяющие растениям естественный солнечный свет. Полицейские сирены всё ещё рыщут по городу. Их визг слышится из далёких от центра районов. Возможно, они напали на след Сиэля, а может, их поиски просто зашли в тупик и отряды просто кружит над городом, делая вид, что заняты делом. Я не знаю. Меня переполняет страх за друга, с которым я не виделась пять лет, но ещё сильнее - меня переполняет знакомое вяжущее чувство смущения от встречи. И только сирены время от времени вырывают меня из состояния сумасшествия от радости в состояние паники от реальности.

Я сажусь на скамью. Мысли блуждают вокруг да около человека, которого, признаться, мне давным-давно не хватало. Всё же по виду Сиэля понятно, что он давно не был дома, но куда он собирался сбежать с винтовкой? И почему тот бред, что рассказал мне о, якобы, не существовании других государств кажется мне вовсе не бредом, а вполне нормальным объяснением того, о чём я и сама давно подозревала. В его словах есть логика: в наш Мировой Университет так и не поступило ни одного студента из других континентов, хотя - только исходя из названия - они должны быть. Открытая внешняя политика покойного президента должна была способствовать туризму и миграции. Антарктида была не закрытой страной, но политический режим был всё же авторитарным. Антарктида неоднократно заявляла о том, что именно их президенты являются Президентами Земли, а это значит, что они владеют всей планетой.

В результате через час у меня начинает неистово болеть голова и как назло накидывается сон. Я поднимаюсь в свою комнату и заворачиваюсь в одеяло, не снимая куртки. Я настолько устала, что уже не могу двигаться. В этот самый момент просыпаются сёстры, громко желают друг другу доброго утра и начинают свою мышиную возню с туалетными принадлежностями. Мне хочется их послать, обругать, вынести им мозг, но я слишком устала. Я просто закрываюсь одеялом с головой и засыпаю.

- Пешкадромом десять километров? - Сиэль озорно играет на моих чувствах и наворачивает вокруг меня на ржавом велосипеде.

У него был новый первоклассный велосипед, подаренный отцом, но он предпочитал ему ржавого «кузнечика», у которого на одной из перекладин было написано название фирмы: «ТЕЛС» да и то, половина букв протерлась до дыр, вернее их проела коррозия. Прошлым летом Сиэль при помощи трафарета и краски сделал несколько впечатляющих тату на корпусе, предварительно выкрасив своего бегуна в мальчишечий синий. Но дурачок оставил его пару раз под дождём, и всё труды по тюнингу «старичка» оказались напрасными.

- Достал уже. - Фыркают я, изображая недовольство, хотя борюсь с желанием улыбнуться. От школы до дома путь не близкий, но я гордо демонстрирую выдержку. - Не сахарная, пешком дойду.

И вздёргивая подбородок, ускоряют шаг. Сиэль остаётся позади. Ненадолго. Внезапно мальчишка срывает с меня рюкзак, вешает его поверх своего, на раму и показывает большим пальцем на багажник.

- Садись уже, мелочь пузатая!

- Ну и приставучий же ты! - Не упускаю я возможности покапризничать. Потом всё-таки уступаю ему, забираюсь на «закорки», - но только из личных побуждений: чтобы всю дорогу наслаждаться видом его идеально круглых чёрных кудряшек, отращённых ниже плеч. Друг отталкивается ногой от земли, первые несколько отжимов педали даются ему с трудом, но когда велосипед набирает скорость, мальчишка крутит бодро и прямо держит курс на гравийной дороге.

Мы проезжаем мимо двух девчонок из моего класса. Они живут, как и мы, - в отдалённых от посёлка ранчо, так как их родители занимаются обработкой своих угодий. Стило нам промчаться мимо, как две сороки начинают хихикать и перешептываться. Я густо краснею. Но ведь в том, что он меня подвозит - ничего особенного нет. Сиэль катает меня с тех самых лет, когда я только стала ходить своими ножками и держаться ручками за его талию, чтобы не свалиться с багажника велосипеда. Вот и сейчас мы продолжаем эту традицию. Только вот... я понимаю, что эта отговорка уже не действует ни на них, ни на саму меня. Он мне нравится - а это чувство заставляет меня без конца глупо улыбаться. Вот как сейчас.

Я всегда любила эти оранжевые стрекочущие три месяца лета (следующие за непродолжительной холодной весной), когда мы ходим в школу. Зимой над нашим континентом нависает ночь, поэтому мы учимся при свете небесного светила - всего половину года - весной и летом. Учёба в школе не может изменить наш привычный график. Всегда выкраивается время для настоящей жизни. Три месяца, наполненные непрекращающимися приключениями, солнцем, морем, цветами, протяжным гудением поездов, везущих отдыхающих к курортам Фламо и конечно песнями под гитару, баян и ручной барабан. Сиэль искусно играл на гитаре, а я неплохо справлялась с деревянными ложками, аккомпанируя своему брату и ещё одному мальчишке по имени Паскаль. Он приходится двоюродным братом Сиэля, - а вообще у него куча двоюродных сестёр и братьев - не сосчитаешь.

Остановившись на поле, принадлежащем семейству Давни, мы по привычке набираем цветов. Давни никогда не занимались зерновыми или бахчевыми культурами - они выращивали исключительно цветы. Весной тюльпаны, нарциссы и гиацинты, осенью - хризантемы и астры. Друг говорил, что отец поставил перед собой задачу засадить всю планету цветами, раз он не может подарить их своей жене - пусть она любуется ими с небес. Сейчас в разгаре мая их поля окрасились в красный цвет тюльпанов. Сбор урожая цветов уже подходит к концу. Большую часть угодий покрывают зелёные толстые листья, оставшиеся без соцветий. И только по краю - в тени стояли ещё нетронутые, но уже раскрывшиеся от полуденного зноя красные «пиалы» с ярко-жёлтой сердцевиной.

По привычке мы рвём два гигантских букета - один моей маме и один - служанке, тёте Розе, которая работает на ранчо у отца Сиэля и заменяет мальчику мать (жизнь отобрала её у него сразу после рождения).

Оставшуюся дорогу я купаюсь в дожде из красных лепестков, осыпающихся со старых цветов. Друг налегает на колёса, по привычке представляя себя гонщиком. И когда, наконец, мы привозим букеты своим любимым - от них остаются только пестики на ножках.

Моя мама умилялись с нашей нерасторопности до самого вечера. Сиэль остался у нас поесть тепличной клубники со сливками, и перед самым уходом чмокнул маму в руку, чем вызвал у неё вспых любви. А я шутливо хмурюсь, чтобы не показать, что с нетерпением жду того момента, когда он вот точно так же - поцелует и меня. Но только в щёку.

Восторженное состояние от сна быстро сменяется острым ощущением потери этого волшебства после пробуждения. Я растерянно моргаю, уставившись на красные стены затёкшим от неправильной позы глазом. Только что вокруг меня были сочные поля, полные жизни и тут - на тебе - городские стены снова сдавливают меня в тиски. Ни цветов, ни просёлочных дорог, из-за пышно растущего бурьяна больше похожих на тропинки, ни лучшего друга.

Мне настолько тоскливо, что я потеряла параллельную вселенную, в которой только что была проиграна запись нашего последнего с Сиэлем лета, что долгое время не замечаю - почему стены комнаты, которые раньше были белыми - теперь стали красными. Начинаю растирать глаза и заодно помятую щёку, на которой отпечатались складки подушки. В уголке глаза идёт отчёт. Осталось четыре минуты, тридцать две секунды до чего-то там.

Внезапно меня осеняет. Это оставшееся время до начала пары! Если не поспеть вовремя, то на меня наложат штрафные санкции.

Я поспешно переодеваюсь в форму, чищу зубы, бросаю вещи в рюкзак, надеваю куртку на случай, если придётся перебегать из одного кампуса в другой (они хоть и недалеко друг от друга, но на улице холодно и влажно) и, включив спринтерскую скорость, срываюсь на поиски загадочной 121 аудитории.

Врываюсь в кабинет, когда до звонка остаётся всего одна минута. Счётчик в уголке правого глаза тикает, отмеряя время до штрафа. На этот раз удача! Я успеваю, и время обнуляется.

Разрешилось всё как нельзя лучше, встроенный в контактные линзы навигатор помог мне отыскать правильную дрогу. Я не наказана, - а значит и адской рези в глазах мне не нужно бояться. Войдя в просторный, как и все в этом здании, кабинет, замечаю справа от входа вешалку на ножке, бросаю рюкзак к ногам, скидываю с плеч куртку и пытаюсь её примостить на вешалку, которая под тяжестью курток наваленных сверху выглядит как грибок на детской площадке. Затылком ощущаю внимательные взгляды моих одногруппников, которые уже расселись по своим местам. Слышатся их шёпотки. Я привношу нотку хаоса в отлаженный, как скрупулезно выверенные весы, мир баланса и безмятежности. Петельку на крючок - и не беда, что на ней и так уже сбалансировано пять пальто. Нет! Всё-таки беда! Вешалка накреняется и падает на ноги девушке, которая сидит за первой партой. Я ещё не помню, как её зовут, поэтому мне стыдно вдвойне. Грохот отдаётся эхом, как будто кто-то пальнул из пушки. Девушка вскрикивает, дёргает ногой и из-за этого прикладывается коленом о нижнюю часть стола.

Я сдавлено лепечу «извини», пытаясь поднять нелёгкое строение и восстановить его вертикальное положение. Кто-то приходит мне на помощь, его руки словно вырастают из моей спины и ставят вешалку на место. По сравнению с человеком, стоящим позади, я слишком маленькая и неловкая.

- Спасибо, Клим. - Говорю я с непробиваемой уверенностью, что это именно он.

- Пожалуйста, Фредерика Торндей. - Отвечает парень явно не голосом Клима. Я выпутываюсь из его рук и отпрыгиваю в сторону.

- Эдриан? - Вздох удивления вырывается из меня прежде, чем я приказываю себе прикусить язык. Ну как я могла забыть, что Клим лишь на парочку сантиметров выше меня? Не забудь я это, было бы не так неловко.

Эдриан делает всё, чтобы показать, что я ему безразлична: не смотрит на меня, не отвечает, никак не реагирует на то, что я обозналась. Он быстро решает проблему, накидывает мою куртку сверху на шаткую конструкцию, подпирает её стулом с первой парты и бросает свою куртку поверх моей.

Мой взгляд случайно останавливается на её болтающихся рукавах.

Отсутствие одной нашивки на правом рукаве его длиннополой куртки цвета хаки заставляет меня прирасти к полу. Ведь оба шеврона были на месте, когда мы обедали вчера! Неприятное воспоминание о нашем натянутом разговоре, который оставил осадочек, дало мне сейчас пищу для размышлений. У человека, который спас меня вчера, нашивка на манжетах была по размеру такая же, как и у Эдриана. Унося ноги в момент стрельбы, я заметила яркий свет, исходящий от фирменных знаков. Флюоресцирующий значок фирмы. Этот свет - вспышка в ночной тьме, кишащей нечистью, запечатлелся в моей памяти. А потом, я нашла одну из нашивок на земле. Спаситель оставил улику... или пытался отвести от себя подозрение?

Вот и сейчас воображение словно подставляет недостающий элемент в мозаику. И там, где тютелька в тютельку вставляется «пазл», я нахожу квадратный след более тёмной ткани на рукаве, обрамлённый тремя оборванными ниточками тёмно-зелёного цвета.

Если мой ночной спаситель (от этого слова меня всю передёргивает) - это он - Эдриан, то его нашивка сейчас лежит в кармане моей парки и... продолжает изображать из себя не гаснущий маяк.