Беспредел

Мы ещё не влетели в город, а его сияние уже бьёт по глазам остренной бритвой. Мне приходится постоянно щуриться от обилия рекламных щитов и голографической рекламы каких-то недавно вышедших ужастиков, где больше крови, чем самого действа... Президентский пост недавно опустел, а крупные компании уже санкционируют съёмки дешёвых киношек, чтобы сорвать куш с изголодавшегося по воле населения. Перед глазами то и дело мерцают городские огни, воздушная улица даже в утренние часы выглядит оживлённой. Стоит нам въехать в какой-нибудь голографический рекламный щит, как принтер, встроенный в консоль кара, начинает печатать пригласительные открытки, буклеты или скидочные купоны, на которые дизайнеры не поскупились красок. Водитель отточенным движением бросает их мне на колени. Первое время я рассматриваю их с интересом, но кричащая реклама начинает мозолить глаза. От одного сияющего вида бумажной дребедени резь становиться только больше.

Но, кого я обманываю, причина тому скорее слёзы, чем непривычие к ярким экранам. Я буквально умываюсь слезами – дала волю называется, и теперь расплачиваюсь за эту слабинку по полной. Никогда в жизни я не уезжала так далеко от родного дома – от мамы и братишки. Вся моя жизнь прошла в небольшом посёлке на Земле Мак-Робертсона, почти у самого моря Содружества. От нас до него было десять километров, в детстве мы каждые выходные выбирались на каменистый бережок помочить ножки в воде и поглазеть на пингвинов, которые обожали нежиться на солнышке (весной и летом): они раскидывали по сторонам свои куцые крылья, будто от наслаждения тёплой погодкой. Там же было полно рыбацких лодочек и катеров, оставшихся от китобойного промысла. В наших краях уже как полвека действует запрет на любую рыбную ловлю. Каждую сотню лет Земли Антарктиды, что называется, меняются ролями: население обменивается друг с другом ведущими отраслями, то есть те, кто сеял хлеб – занимается рыбным промыслом, а те, кто лидировал в животноводстве – сажает кукурузу. В честь этого правительство даже организовывало праздник Обмена промышленностями. Бабушка часто рассказывала, как на этом празднике она встретила нашего деда. «На мне было плиссированное клетчатое платье и кепи, - говорила она, вздыхая с улыбкой, - а ваш дед принёс с собой волынку. Тогда это был редкий инструмент, а играли на нём только на самых высокочтимых праздниках».

Каждое летнее утро солнце било в окна нашего старого деревянного коттеджа на два этажа – но больше всего оно не любило меня. Какая это была мука засыпать под пристальным наблюдением светила, просыпаться по сто раз на «ночь» и видеть его, караулящего тебя на голубом небе, и окончательно подниматься, когда оно продолжает бороздить небосвод. Теперь же за пятнистым от дождевых капель и запотевшем окном такси царит глухая ночь. Которая, на самом деле, позднее утро. На моих наручных часах без четверти одиннадцать.

Единственное, что мне не будет не доставать от прежней жизни – это горы. На фоне города, который удивительным образом разлёгся между ними, подобно сияющим венам, – скалы торчат чёрными угловатыми айсбергами и немо взирают на кровяной поток из летающих каров, маячивших габаритками между иглообразных небоскрёбов.

В горле встаёт ком. Видеть бы это место при свете дня – и наверняка впечатление от «чёрных стражей» было бы иное. Сейчас каждая гора напоминает «смерть с косой». Мысли о том, что я увижу маму и брата не ранее, чем на зимних каникулах – скребётся кошкой по задней стенке гортани и всего пищевода. Живот скручивается, от непосильных рыданий меня сворачивает пополам... Но это только мысленно. В реале я только без конца вытираю слёзы рукавом своей зелёненькой кофточки и стараюсь не издавать ни звука, чтобы водитель не обратил на меня внимания. Рядом со мной на заднем сидении кабины валяется открытая пачка папирос, от подголовника воняет потом, машинным маслом и табачным дымом – сборная солянка из самых отвратительных запахов на свете. Я стараюсь как можно меньше дышать. А чтобы успокоиться мну между пальцев бусины на шее. Память о младшей сестрёнке.

Мы влетаем на площадь, когда минутная стрелка на моих наручных часах ударяет по цифре одиннадцать. Остался ровно час на заселение, а потом надо разузнать, где у них актовый зал и мчать на собрание. Когда я онлайн подавала документы, у меня была возможность виртуально прогуляться по кампусу, но интернет завис, как только я дошла до первой аудитории. Поэтому я ещё ничего не знаю о том, где мне предстоит учиться. Это страшно, это волнительно. Это чертовски опасно. Зря я подала документы в крупнейший универ Теро. Надо было поступать в мелких городках, таких как Гранда Виладжо, Санплена или Транквила.

Я жадно вглядываюсь в просторы гигантской Центральной площади Теро. Вопреки моим опасениям она не завалена трупами, здесь не дежурят скорые, - только парочка полицейских пикапов стоит по краям. Здесь нет и патрульных служб, которых, если верить общеупотребительным сплетням, возглавляет некто из свиты Министра торговли Филиппа Борея, который сейчас баллотируется в Президенты. Агиткампания бьёт все рекорды по просмотрам. В течение семидесяти лет нами правил один и тот же человек – без единого выходного дня. Это событие не просто аховой важности. ЭТО МИРОВАЯ СЕНСАЦИЯ! И я бы непременно приняла участие в голосование, если бы была на годик старше. Но даже без меня всё и так уже ясно. В независимом общественном опросе, проведённом корреспондентами информбюро «Вега», «приз зрительских симпатий» забирает Борей. Я знаю лишь то, что ему сорок с небольшим, но выглядит он крайне молодо из-за поддерживаемой физической формы, высококлассных стилистов, которые выбирают для него костюмы, подчёркивающие тонкую талию и широкие плечи, а его мужественная тяжёлая челюсть, решительный подбородок, узорная чёрная эспаньолка, высокий лоб и длинные волосы – делают его кумиром многих женщин. Даже для девчонок моего возраста он – мечта эротических слов, чего говорить о его сыне. Эдриане. По телевизорам его показывают гораздо реже. Обычно он мелькает во вторых, а то и в третьих рядах в свите своего отца. И если бы не охота операторов специально наводить на него камеру, то парень был бы не отличим от телохранителей. Он многим не похож на отца: русые волосы, на голову выше него, светлый с зеленоватыми глазами, прямым носом...

- Приехали, цыпочка! – Оборачивается ко мне водила и кладёт руку на моё колено. Я вздрагиваю и подскакиваю на месте. Рожа водилы озаряется жадно улыбкой. Он глядит на меня, приспустив чёрный очки на кончик носа. – Оплата двумя способами: либо картой, либо... - Он медленно переводит скользкий взгляд с моего лица до груди... и обратно. Я обхватываю руками свой рюкзак и прижимаю к телу. – Либо проезд бесплатный, но ты дашь мне за них подержаться.

Я закипаю от возмущения, но страх пересиливает это чувство, и я сейчас же становлюсь белее снега. «Только не нарывайся! Только не нарывайся!»

- Ещё чего! – Пискляво отвечаю я и выпрыгиваю из машины. Браслет на правой руке со встроенной картой зудит об кожу, сообщая, что байты за проезд удачно списаны. Я уделяю этому внимание не больше, чем нужно. Скорей к багажнику... Прежде, чем дырозубый тип успевает выбраться из кара, я ставлю на колёсики свой чемодан и спешу к парадной лестнице института. Вокруг темно, но нечто более тёмное бардовым пятном выделяется у первого гранитного порожка. Я чуть на это не наступаю. Позади таксист заводит мотор и шумно взлетает. Тут я замечаю жёлто-чёрное ограждение, и в голове вспыхивает догадка.

Это лужа крови.

Мурашки ползут по спине. Я в ступоре. И остаюсь в нём ещё добрую вечность, пока не решаю оглядеться назад – может и вся площадь в крови, а я с перепугу ничего не заметила.

Так и есть. Оранжевые фонари болтаются в небе, подсвечивая чёрные силуэты вчерашнего теракта, что как разрывы на минном поле. Меня охватывает волна паники. Ещё большая, чем та – в такси. Я приказываю себе дышать глубже и медленнее. Вот почему я уговорила маму не сопровождать меня до самых дверей университета. Увидь она это, и мой первый день в учебном заведении стал бы последним.

Через минуты три паника проходит. К тому моменту взгляд насчитывает восемьдесят одно ограждение.

На ватных ногах я преодолеваю двадцать ступеней и оказываюсь под портиком с колоннадой. Справа и слева от массивных дверей с кованными вставками в виде двух дубов, под двумя газовыми фонарями, возвышаются горы белых и красных гвоздик. Запах настолько силён, что в секунду становится мне противен, и я понимаю, что этого отвращения мне хватит на остаток жизни. Над цветами и записками о скорби, посвящёнными незнакомым мне студентам, чьи имена «Жанна», «Зоя», «Гарриед», «Пол»... - вырезаются на моей подкорке огненными переплетениями букв, прибиты сканеры для пожертвований на похороны.

Я, не раздумывая, чиркаю перед одним из них своим браслетом и шепчу сдавленным голосом:

- Тысяча.

Новый «джик», и байты списаны. «Ничего, как-нибудь протяну до стипендии».

Я беру свой багаж, разворачиваю и веду его к дверям... Но тут случается неожиданное. Одна из двустворчатых дверей распахивается и из них вылетает высокий парень в тёмно-серой толстовке. Поздно заметив мой чемодан, он спотыкается об него, бьётся коленом, вскрикивает и падает на меня...

Мы оба летим, как в замедленной съёмке – он грудью вперёд, я – спиной назад.

Но парню всё же удаётся восстановить равновесие: он приземляется на согнутое колено. В следующий миг я зажмуриваюсь – мысленно я рассчитываю, что должна стукнуться задницей о гранитные плиты.

Однако вместо этого меня рывком ставят на ноги. Я открываю глаза и ещё несколько мгновений растеряно пялюсь в мускулистую грудь своего спасителя.

- Прости, малышка, ты не ушиблась?

Я поднимаю глаза. На меня смотрит пара внимательных и насмешливых зелёных с голубым огоньков из-под золотистых ресниц. Лоб занавешен взъерошенными волосами цвета бронзы, которые подстрижены в меру коротко и чуть прикрывают кончики ушей. Я выдавливаю из себя виноватую улыбку. Говорить я уже и забыла как. Парень, чьё имя я прекрасно знаю, – крепко держит меня за талию, так что наши тела соприкасаются ниже пояса.

И видимо, он чувствует, что я вот-вот свалюсь, поэтому сменяет улыбку, на беспокойство:

- Нет, правда. Ты в порядке? Сама идти можешь?

- Эээ... Даа... - Протягиваю я. Он тут же отпускает меня и отстраняется. – Так бы сразу и сказала. В следующий раз будь пошустрее и уноси ноги с моей дороги. – От прежней любезности не остаётся и намёка: то ли я и правда повредилась мозгами, то ли его красота окутала меня гипнотическим туманом, но теперь передо мной словно два разных человека.

Парень срывается с места и со всех ног бежит вниз по лестнице, где точно такая же студентка, как я, тянет за собой багаж. Завидев бронзововолосого парня, девушка машет руками, точно гидра, бросается на него и усаживается на его бёдрах.

- А вот и моя бесовая краля! – Восхищённо вскрикивает парень, а после забирается лицом в её ярко-красные волосы, которые ближе к корням покрашены в фиолетовые. Я ловлю себя на мысли, что с ноющей тяжестью в груди и... сожалением смотрю на эту пару. Его руки гладят её по спине, в то время как девушка прижимает к груди его лицо. Только теперь я понимаю, что мне не хватает воздуха: я задержала дыхание, когда оказалась в его объятиях, и очнулась только теперь.

Я глубоко и резко втягиваю в себя воздух через рот. Гортань скрипит – я кашляю как утопшая, но спасённая. Этот звук остаётся безо внимания пары.

Девушка обнимает ладонями щёки парня и подносит губы к его губам. Я резко отворачиваюсь. Я не хочу смотреть на чужое счастье.

Я уже оказываюсь в холле, когда позади меня девушка истошно, но озорно кричит:

- Эдриан, пусти меня!

Меня словно обливают ледяной водой. Как это я сразу не узнала!

Ну конечно – это он. Сын кандидата в президенты. Ослепительной красоты парень. Воплощение божественной породы.

Он первый кому я оказалась безразлична своей надоевшей и ненавистной мне красотой.

И он тоже будет учиться в этом универе.