Беспредел

- Не повезло же моей маленькой девочке родиться красивой. Ой не повезло...
- Мама, да всё будет нормально.
- Будь осторожна, Фредерика. Прошу тебя. - Сто пятый раз за месяц повторяет мать. Мы стоим в аэропорту вместе с Аароном - моим старшим (всего на три года) братом. Самолёт уже давно приземлился, все пассажиры разлетелись по городу на такси, а мы всё никак не можем напрощаться. Сегодня первый день в универе. В двенадцать мне нужно на собрание, а до этого ещё заселиться в общежитие. До него двадцать три километра на такси. Это четыреста семьдесят три килобайта в оплату.
Мать проливает слёзы вовсе не напрасно: красота - первый признак попасть в передрягу (таких девушек либо крадут, либо насилуют, либо убивают в тёмных переулках, либо ради жизни они соглашаются работать в злачных местах). Чуть ли не каждый день по новостям крутят фотографии пропавших без вести людей, и большая часть из них - девушки от пятнадцати до тридцати лет. Пропажи начались лет десять назад. До этого жизнь была относительно спокойной. Почивший недавно девяносто восьмилетний Президент, был некогда настоящим тираном, у него отлично получалось держать всю планету в кулаке. Сколько себя помню - он был Президентом Земли, сколько себя помнила мама - он был этим самым президентом, даже бабушка - которая уже давно обратилась в память на семейных фото и урной с прахом на каминной полке - тоже в своё время говорила о нём, как о вечном президенте.
Но десять лет назад всё изменилось.
Годы взяли своё. У старика развилась деменция, из-за чего он быстро разучился внятно говорить, и так же быстро утратил авторитет в правящих верхах. Воцарилась «Мать-Анархия». Многие давно объединившиеся в один Мировой Союз государства зароптали о выходе из него. Мне тогда было семь. А теперь семнадцать. И с каждым днём обстановка в столице Земли - Теро становится всё хуже и хуже. Позавчера умер Президент. Вчера на площади прогремел теракт. Восемьдесят один погибший и двести сорок два человека пострадавших. Из них - почти все студенты. Причина? Универ находится на площади. Сегодня первое сентября. И я еду именно туда - где на крови начинается мой первый год обучения.
Какой-то мужчина проходит мимо нашей семейной компашки и, словно специально, задевает плечом маму. Она маленькая, округлая, с большими пухлыми плечами и поэтому сразу же отлетает в сторону, как бильярдный шар.
- Пошла с дороги, паскуда! - Огрызается небритый мужлан, укутанный с головой в болотного цвета плащ. На его ногах прорезиненные ботфорты, и он скрепит ими по белому кафелю аэропорта, а кажется, как будто кто-то жамкает жёлтенького ванного утёнка. В тишине этот топот отталкивается от стеклянных стен, устремляется в высокий сводчатый потолок и преобразуется в эхо. Мужчина тут же выскакивает на улицу - плащ его, изменяясь в цвете, становится темнее, словно по нему быстро расползается чёрная плесень. На самом деле пошёл дождь. Надо же. А я этого не заметила. Сейчас в Антарктиде зима, но через два месяца - в ноябре - наступит весна, а пока вершина Ульветанна на севере стоит присыпанная снегом. Отсюда, из здания аэропорта она действительно напоминает выпирающий из разверстой пасти «Волчий клык» (как говорили древние): заострённый, кривой, буро-коричневый.
Мама отряхивает свой осевший длиннополый пиджак и, через силу улыбаясь, говорит:
- Всё хорошо. Сама виновата, что стояла в проходе. Здание вон, какое огромное, а мы не пойми зачем торчим у выхода. Нехорошо. - Этим самым она подаёт мне пример, как реагировать в такой ситуации. Ей невдомёк, что меня изнутри выворачивает от несправедливости. Был бы у нас отец, он бы постоял за неё. Постоял за меня. Но этому не суждено сбыться. Отца у меня забрала тяжёлая работа в карьере. Аарон занял его место с пятнадцати лет, но характером очень слаб. Он не окончил школу, не поступил в универ. Мне его жаль, я вижу, как он печален весь этот год: он горюет от того, что пошёл под откос, но если бы не он - мы с мамой бы не протянули на одну её зарплату.
Мы выходим на улицу. Наконец, один из таксистов возвращается в аэропорт, в надежде подцепить какого-нибудь запоздавшего пассажира. Им становлюсь я. Мама машет ему рукой, чтобы подлетел поближе к порогу. Дождь усиливается, бьёт молния, и как специально попадает в линии электропередач, расположенные на том конце взлётно-посадочной полосы. Из проводов вылетает столб искр. Неоновая иллюминация аэропорта вырубается (на горизонте не будет рассветать ещё дней двадцать, поскольку сейчас заканчивается полярная ночь) - и становится темно, как в бочке.
Я сажусь на заднее сидение такси. Водитель мне сразу не нравится: он небрит, нос крючком, папироса в редких, изъеденных кариесом зубах - другие выпали, один глаз белый и немного усох в размерах, отчего всё лицо исказилось и кажется асимметричным.
Мать напоследок обнимает меня уже в авто. Перед глазами на секунду мелькает седина в её секущихся каштановых волосах до плеч и проколотое, но без серьги левое ухо. Она потеряла её где-то на пашнях нашего антарктического гектара, когда в прошлом году мы сажали картошку. Другая - с рубином - ещё на месте, мама не захотела её снимать, чтобы ухо не зарастало. Может когда-нибудь мы станем богатыми и она купит себе новые серьги, а пока...
- Будь осторожна, Рика. - Шепчет она, сокращая моё имя до более доверительного - домашнего. Слёзы душат маму, это слышно по её голосу, но она старается не плакать, чтобы я не переживала ещё больше: жизнь круто меняется, из деревни я перебираюсь в самый громкий и самый небезопасный мегаполис в Антарктиде только для того, чтобы продолжить образование. - Ей в Университет Эсперанто. - Сообщает мама водителю жёстким тоном. Тот грубо плюёт: «понятно» и укладывает мой небольшой багаж. Всего один чемодан. Школьный бордовый рюкзак я держу на руках, говорят, за вещами здесь нужен глаз да глаз - и я отрабатываю в себе эту привычку.
Брат, которому с внешностью повезло намного больше, чем мне (у него и нос с горбинкой, и веснушки на всё лицо, он рыжий, долговязый и уже немного горбатый от того, что подоkгу сидит в кабине экскаватора, а ещё он очень худ, кажется, что можно его рассмотреть на просвет, как лист бумаги) - бубнит мне прощальные слова и старается не пересекаться со мной взглядом. Мать сердито осекает его за руку. Дома его ждёт выволочка за то, что позволил себе завидовать младшей сестре. У меня ещё больше прищемляет сердце. Теперь уже я стараюсь ни на кого не смотреть.
Дверь захлопывается. Мы взлетаем. Включается неоновая оранжевая подсветка такси, и тёмный пустой аэропорт проносится под днищем летающего кара. «Я даже не помахала маме на прощание», - гложет меня вина, но я знаю, что чем дольше затягиваешь прощание, тем больше узнаёшь о силе привязанности своих близких, и тогда будет только больнее с ними прощаться.
Таксист делает крутой вираж и берёт на сорок пять градусов западнее, где в тёмно-синее небо устремлены разноцветные небоскрёбы. Мы влетаем в Теру. Позади остаётся моё детство.