Тёмные тропы

Они успели.

— Минхо, — позвала Хара.

И он увидел её.

Хара стояла на коленях в полумраке, словно сама стала частью этого мира. Руки её были в крови, тёмной, как чернила. Лицо — осунувшееся. Она рыдала, и в голосе её была невыносимая, всепоглощающая боль. Она хваталась за бездыханное тело, и Минхо узнал в нём Чонина.

Сонджу застыла. Она не удивилась. Нет. Её глаза на секунду затуманились, будто что-то внутри неё дёрнулось — старое, знакомое, болезненное. А потом она отвернулась.

Чонин в любом случае был нежилец после сделки с духами-проводниками, но Минхо не думал, что этот лис закончит так. В горле встал ком. Сколько бы ни отрицал, ни злился, ни боролся, сейчас понял, что этот лис был частью Хары. И Минхо не мог пошевелиться, не мог подойти ближе к сестре, чтобы хоть как-то утешить её.

И в этом молчании, в воздухе, натянутом до предела, Сонджу, не оборачиваясь, сказала почти шёпотом:

— Всё идёт своим чередом.

Всё вокруг затихло, и теперь Минхо услышал зов. Он осмотрелся и обмер, когда увидел Унмёнэ Пакви. Оно было покрыто десятками трещин и вращалось, как сумасшедшее, грозясь вот-вот сойти с оси и рухнуть на землю, разбившись окончательно.

Вокруг светящейся печати вились всполохи духов, похожие на клочья тумана. Некоторые напоминали силуэты животных, другие — людей с потухшими глазами. Они наблюдали, как свидетели. Как судьи.

И тогда он появился.

Ильгун возник из ничего, вытек, как чёрная жидкость, заполняющая трещины в реальности. Его фигура будто не имела постоянной формы: сначала появился человек, высокий, тонкий, с плащом из струящегося дыма. Потом — силуэт, размытый, лишённый очертаний. Ильгун ступил вперёд, и земля под ним затрещала, как лёд под весом божества, которого не должно быть.

— Уведи Хару подальше, — обратился Минхо к Сонджу, не сводя с Токкэби взгляда.

Теперь Ильгун не прятался за человеческими чертами. Лицо, что когда-то казалось обманчиво прекрасным, теперь искажалось при каждом движении. Оно раздваивалось, плавилось, снова собиралось. Глаза были чернее бездны, зрачки — без дна. Руки удлинялись тенями, а на тонких пальцах были когти, острые, как ритуальные кинжалы. Под полупрозрачной кожей извивались сотни душ.

— Ты решил сразиться один? — с издёвкой спросил Ильгун.

— Меня хватит и одного, — ответил уверенно Минхо.

— Ли Минхо, — прошептал Ильгун, и голос его зашёлся эхом в каждом треснувшем камне отголоском страха. — Охотник, сын охотника. Ты принёс мне дары. И я покажу тебе падение вашего мира в благодарность за это.

И когда он улыбнулся, запах крови заполнил всё пространство.

Ильгун ринулся на Минхо чёрным ястребом, и он, успев заметить, как Сонджу оттаскивает Хару от тела Чонина, выхватил из внутреннего кармана пуджок, написанный его кровью. Символы дрожали. Казалось, их дыхание слышно в воздухе.

Почва под ногами треснула, но Минхо не остановился. Склонив голову, он прошептал:

— Рассекающий ложь, покажи истинное лицо демона.

Он бросил пуджок.

Талисман сорвался с пальцев, пролетел, словно стрела, и с глухим, тяжёлым шлепком впился в грудь Ильгуна. Миг — и вспышка. Символы на бумаге налились кровавым светом, и вся печать засияла, как бритва, режущая тьму. Запах жжёной плоти, обугленных иллюзий, чужих лиц, стёртых с маски, заполнил пространство.

Ильгун закричал. Не от боли — от ярости. Облик сорвался с него, как маска. И то, что осталось, не было человеком.

Перед Минхо стояло чудовище.

У него было три лица.

Первое — лицо лжеца, с изломанной, улыбающейся до ушей пастью. Второе — лицо ребёнка, бледное, безглазое, шепчущее утробными голосами. Третье — звериное, искажённое, с оскалом, из которого капала густая чёрная слюна.

Когти превратились в крюки. Всё его тело пульсировало тьмой. Вокруг него кружились образы: разорванные судьбы, души, искажённые зеркала памяти.

— Ты — лишь тень своего отца, — прохрипел Ильгун с презрением. — А я... я твоя мать. Я — твоя боль. Я тот, кто жил в тебе всё это время.

Минхо медленно поднял кымганчжо в воздух, готовясь нанести удар, и символ на пуджоке снова загорелся. Его рука подрагивала, но он не отводил взгляд от первородного мрака. Он не позволял себе ни страха, ни сомнения.

— Тогда я сожгу в себе всё, что хоть как-то относится к тебе.

Он не чувствовал ног. Не чувствовал веса тела. Лишь один импульс гнал его вперёд, словно под кожей вместо крови текло острое, режущее желание не позволить злу схлопнуть их мир окончательно. Кымганчжо в его руке светился, символы на лезвии дрожали, вспыхивали, будто исполняли танец, забытый в веках. Минхо выдохнул и бросился вперёд.

— Чосаннимэ ирымыро нанын норыль кымханда!Во имя предков я запрещаю тебя! — выкрикнул он, вложив в заклинание душу.

Он двигался быстро, резкими выпадами, будто тело его стало одним целым с ветром, с пламенем, с древним знанием, что вело его род. Плечо — поворот. Вес перенёсся на правую ногу. Кымганчжо вспыхнул в дуге света, и лезвие рассекло пространство, устремляясь к сердцу твари.

Металл встретил плоть.

Ильгун закричал, взревел, и в голосе его был весь гнев мира духов, потревоженного человеком. Его тело выгнулось, будто что-то раздирало его изнутри. Печать на пуджоке вспыхнула во второй раз, но теперь — ярче, чем прежде, ослепительно, как солнце, вырастающее из кровавого моря.

Минхо почувствовал, как пульсация силы прошла по его руке, как будто предки откликнулись на его крик.

Ильгун отступил на шаг. Его три лица задрожали. Лицо ребёнка заплакало без звука. Лицо лжеца — рассмеялось. Лицо зверя — оскалилось.

Но Минхо знал: он задел его. По-настоящему. Он почувствовал, как на мгновение пространство дрогнуло, потеряв устойчивость.

Ильгун пошатнулся. И Минхо сделал шаг вперёд, чтобы ударить ещё раз.

Но не успел.

Всё произошло за долю секунды. Ильгун рванулся вперёд: исчез из одного места и материализовался в другом, как молния, чёрная и живая. Его когти, тончайшие осколки ночи, сотканные из проклятий и древнего праха, врезались в грудь Минхо с такой силой, что выбили воздух из лёгких.

Барьер, созданный молитвой Сонджу, треснул с глухим звуком, как хрупкое стекло, и в следующее мгновение Минхо спиной встретился с каменным полом, и весь мир, казалось, раскололся надвое.

Он не мог дышать.

Плиты под ним треснули, голова кружилась. В горле появился вязкий привкус железа. Рёбра горели, будто кто-то всадил туда десятки кинжалов и повернул их. Взгляд затуманился, и искорёженный яростью облик Ильгуна плыл.

Кымганчжо вылетел из руки. Он мелькнул в поле зрения и исчез где-то в стороне, отлетев слишком далеко. Слишком. Невозможно было дотянуться. Даже если бы Минхо мог пошевелиться.

Он пытался вдохнуть. Один раз. Второй. Но каждая попытка казалась мучением. Лёгкие не слушались.

Ильгун наклонился над ним. Его снова было зыбким мороком: то гладкое, то трескающееся, то насмешливо-прекрасное, то вмиг — отвратительное, уродливое, вывернутое наизнанку. Его дыхание пахло гнилью и гарью.

— Ты был храбр, — прошипел он, и каждое слово отозвалось в голове Минхо, как удар в колокол смерти. — Но ты всё неправильно понял. Это не твоя история. Это история твоей сестры. А ты — просто ещё одна жертва, которую она понесёт.

Токкэби занёс руку для удара.

И Минхо понял: вот он, порог. Грань между жизнью и смертью. Между страхом и храбростью. Между тем, кем он был, и тем, кем ещё мог стать. Время остановилось. Но Минхо не отводил затуманенного взгляда, смело смотря в омуты концентрированного зла.

Порыв ветра пришёл из ниоткуда. Пыль взвилась ввысь, и с гулким всполохом света — появилась она. Сонджу. Минхо заметил в её руках короткий нож, сделанный из кости духа, с рукоятью, обвязанной красной нитью, и амулет — вытканный её собственными руками, сотканный на девятой луне, заговорённый именами, которые давно не произносили.

Она влетела в Ильгуна, словно молния, сбила его с Минхо и без колебаний встала между Минхо и им.

Ильгун взревел. Его глотка — чернильный колодец, откуда рвалась чистая, незамутнённая древняя ненависть.

Сила рванулась в её сторону, и Минхо мог только наблюдать, не в силах подняться. Смерть, пришедшая за ним, словно волна, сорвавшаяся с края бытия, бросилась на Сонджу, ударила её в грудь, и та отлетела назад, ударившись о валун.

На миг показалось, что она не поднимется.

Но Сонджу зашевелилась.

Медленно. Тяжело. С натужным вдохом, сквозь боль и кровь, стекающую по подбородку, она встала на колени. И улыбнулась.

Та самая улыбка. Горькая, упрямая, как рассвет после пожара.

— Не тронь моих близких, — прошептала она, как заклинание, как приговор, и от её слов пошла трещина по земле, Унмёнэ Пакви и сердцу мира.

Ильгун дёрнулся.

Он — тот, кто не боялся смерти, кто ел души и ломал печати, — отступил на шаг. Его глаза — чернеющие, бездонные — впервые дрогнули.

Минхо, с трудом приподнявшись на локтях, смотрел на неё, и в глазах его — впервые за всё это время — отразилась вера.

— Сонджу... — прошептал он. — Не смей умирать.

Она улыбнулась снова, стирая кровь с губ.

— Я не для того прожила свою жизнь, чтобы умереть от рук какого-то демона.

Свод зала дрогнул. Мелкая крошка посыпалась местами, когда Минхо смог перевернуться и встать на четвереньки. Он почувствовал какое-то движение, ауру, казалось, знакомую, но в то же время — абсолютно чуждую. Он поднял голову.

Сначала был свет. Тусклый, как отблеск луны на поверхности воды. Но с каждым мгновением он креп, обретая плотность и яркость. Словно мир, наконец, вспомнил, ради кого он сдерживал своё разрушение.

Хара медленно шагала в центр зала. Но она была другой.

На ней был белый ханбок. Ткань чхимы струилась, как дым. Ноги были босы, кожа сияла лёгким светом, будто в неё вплели лунный прах.

За ней — они.

Женщины, чьи имена давно стёрлись с каменных табличек. Мудан, которые держали в руках бубны, трясли зеркала и пели через смерть. Их лиц не было видно, но ощущение их силы давило на грудь. Их тени двигались по кругу, повторяя древний танец.

Их голоса поднимались в воздух, сливались в единый гул, который невозможно было разобрать, но от него у Минхо дрожь прошла по телу. Та часть силы рода, что была в нём, отзывалась на зов.

Хара молчала, и в глазах её больше не было страха или слёз.

Ильгун застыл. Тот, кто разрушал врата, кто разрывал время, кто пил силу тысяч душ, отступил. Его облик дрогнул. Тени вокруг него забились в предсмертной агонии.

— Ты... не должна была... — прохрипел он. Его голос был глухим от ужаса.

Хара остановилась перед ним и сказала негромко:

— Я — то, что ты пробудил. Но не смог подчинить.

Её рука медленно поднялась. В ладони возникло пламя, наполненное силой рода, в которое вплетались голоса матерей, сестёр, жён, ушедших и тех, кто ещё придёт. И Минхо видел, как десятки сотен мудан прикладывали свои руки к руке его сестры.

Пламя вспыхнуло, усилившись стократно, ослепляя. И Хара бросилась Ильгуна. Она ударила его во вспоротую Минхо грудь, и Ильгуна охватил огонь. Его суть, сшитая изо лжи и украденных имён, вспыхнула, треща, словно старый лак. Горело всё: все облики, которые он носил, все страхи, которыми он питался, всё, чем он пытался стать, чтобы избежать забвения.

Он закричал.

Крик сотряс каменный свод, раскроил время. Земля разошлась под ним, и кровь, тьма, осколки душ и сломанных жизней, всё это хлынуло из его сущности, словно чёрное солнце, падающее в расселину.

Хара стояла, не шелохнувшись, пока тень Ильгуна не исчезла. И только после этого, по её щеке, словно знак того, что она всё ещё была человеком, скатилась слеза.

— Хара! — закричал он, хрипло, сорванным голосом, в который вложил все силы.

Она медленно перевела взгляд на него. В нём была тьма, и свет, и то, что рождалось, когда ты соприкасаешься с вечным. Хара медленно подошла к нему.

— Что теперь? Что дальше, Минхо? — она обмякла, сев на землю. — Ради чего всё это было?

— Нужно укрепить печать и выбираться! — выдохнул Минхо, дрожащими пальцами схватившись за подол юбки ханбока. — И жить. Жить, Хара, чтобы жертва Чонина не была напрасной.

Он схватил её ладонь.

И в этот миг сила обрушилась на него, как удар молота. Его тело выгнулось дугой, каждый нерв вспыхнул, будто внутрь него залили раскалённое железо. Он вскрикнул, но руку сестры не отпустил.

— Вместе... — прохрипел он, сквозь боль и пульсирующую мощь, что готова была разорвать его изнутри. — Мы наложим новую печать вместе.

Хара не ответила, но её пальцы сжались. Сначала слабо, затем крепче, будто она, наконец, узнала его, вспомнила. И тогда что-то дрогнуло в воздухе. Пространство перестало быть зыбким, земля перестала трескаться, и Колесо Судьбы засветилось. Символы рода, начерченные, вырезанные, вспыхнули мягким, золотым огнём.

Силуэты предков, шаманки и воины, женщины в белых ханбоках и мужчины, несущие на плечах ритуальные барабаны восстали из теней. Их лица были неразличимы, но в их присутствии чувствовалась древность, мудрость, цепочка крови, что вела от первых, кто услышал голос мира, до тех, кто теперь стоял здесь, перед последним выбором.

Они не говорили. Они пели. И песнь эта не имела слов, потому что была до них. До языка.

Минхо встал. Медленно, опираясь на Хару. Он смотрел на сестру и видел в ней всё: девочку с разбитыми коленками, что пряталась под столом, юную девушку, что смеялась над привидениями, и ту, что сейчас стояла рядом, готовая удержать мир в своих руках.

— Ты со мной? — прошептал он.

— До конца, — ответила она.

И тогда — небо открылось.

Словно само Колесо Судьбы, скрытое за завесой, впервые за века откликнулось. Лучи — не солнечные, а сотканные из энергии жизни и смерти, из времени и вечности — сошлись в одну точку. Прямо над ними.

Свет рухнул вниз, начертив круг, наполнив его жаром.

— Во имя небес, именем предков, мы возобновляем клятву, скреплённую кровью. О тьма, ступившая на эту землю, утрать имя своё и отзови силу, прими жертву, — говорила Хара, а Минхо, немного отставая, повторял за ней. — Мы запечатываем врата, границу. Именем рода мудан Пэкхвы.

Хара смочила свою ладонь в крови Минхо и резко провела ей по лезвию кымганчжо. Она шагнула к Колесу Судьбы и приложила ладонь к его середине.

И мир замер.

Задержал дыхание.

И выдохнул.

Тишина опустилась на землю тяжёлым одеялом. Минхо качнулся на неверных ногах, поняв, что они вернулись на гору Инвансан, и рухнул на землю. Всё стихло: не пел ветер, не шумела листва, даже птицы затаились.

Камни были ещё тёплыми. Мир духов был снова закрыт. Печать — наложена. Колесо — остановлено. Но цена...

В самом центре круга, там, где встречались линии ритуала, и соль смешивалась с пеплом, зияла трещина. Узкая, чёрная, но уходящая в бесконечную глубину. От неё веяло дышащей пустотой.

Сонджу лежала рядом, её волосы рассыпались по земле, как разлившиеся чернила, на губах была кровь. Она смотрела в сумеречное небо широко раскрытыми глазами, но дышала.

Увидев это, Минхо окончательно обмяк, с облегчением выдохнув, и не мог пошевелиться — каждый вдох рвал лёгкие, каждое движение отзывалось вспышкой боли.

Хара стояла на краю обрыва и смотрела на город у подножия. Вся она была будто соткана из тумана. Минхо смотрел на неё, не отрываясь. Словно боялся, что если моргнёт — она исчезнет.

Она пошевелилась, пальцы дёрнулись. Хара оглянулась, посмотрев на Минхо в ответ, и он замер, увидев её глаза.

За его спиной хрипло раздался голос Сонджу. Она поднялась на локоть, лицо было искажено болью, но глаза ясны, как всегда:

— Она вернулась... — прошептала она. — Но не вся.

Минхо медленно повернул голову, глядя на неё.

— Что?

Сонджу судорожно втянула воздух, вытерла дрожащими пальцами кровь со щеки.

— Граница дала трещину. — Она говорила медленно, глухо. — И часть её осталась по ту сторону.

Минхо повернулся обратно к сестре.

Хара стояла так же тихо, и взгляд её уже не был направлен на него: он был устремлён в ту самую трещину.

И в нём было нечто, чего Минхо никогда прежде не видел в её глазах.

Бездна.