Эпилог
Прошла неделя. Семь дней, распадавшихся в памяти на осыпающиеся листья, затихающие молитвы и тягучее молчание, в котором не было утешения, — только пустота. Она разрослась внутри Хары, как иней, обволакивая всё: воспоминания, дыхание, даже голос. Особенно голос.
Чонин умирал у неё на руках каждую ночь. Снова и снова. Его пальцы соскальзывали с её запястья, взгляд ускользал в вечность, а губы шептали: «Ты — моя надежда». И каждый раз она просыпалась в темноте, захлёбываясь в собственном крике, с дрожью в груди и колотящимся сердцем, в котором жила только одна мысль: почему не он?
Сегодня она проснулась не от кошмара, а от стука. Сначала лёгкого, вежливого, ставшего настойчивым. И, наконец, превратившегося в тот, что нельзя было проигнорировать — голос Минхо, сдержанный, но не без мягкости:
— Хара. Пора.
Пора.
Она открыла глаза и уставилась в потолок. Трещина на нём была похожа на шрам — тонкий, изогнутый, как тонкая линия судьбы, сбившаяся с пути. Хара медленно села на постели. Тело отзывалось тупой тяжестью, будто каждую клетку залили свинцом. Она провела рукой по лицу, по влажным от сна волосам, и встала, не спеша, словно старалась не расплескать пустоту, которая уже проснулась в ней.
На спинке стула висело чёрное платье: простой крой, рукава чуть ниже запястий. Она надела его молча, но не взяла ни одного украшения из шкатулки. В тишине комнаты еле слышно звякнул только замочек, когда Хара застегнула молнию.
Перед зеркалом Хара остановилась на мгновение. Лицо в отражении не было ей знакомо. Бледная кожа, потускневшие глаза, в которых застыла усталость. Она вышла в коридор, босые ступни не издавали звука на деревянном полу. В доме было тихо, слишком тихо. Даже птицы за окном сегодня не пели. Словно мир, затаив дыхание, наблюдал, как она идёт на прощание. Не только с Ёнмуном-сынимом, но и собой.
Машина ждала у ворот. Сонджу сидела на переднем сидении, руки сложены на коленях. Она лишь слегка кивнула, когда Хара села сзади и без слов захлопнула дверь.
Машина тронулась. Пейзаж за окном медленно плыл мимо: осенние деревья с лысеющими ветками, тонкий серый туман, спускающийся с гор, и редкие прохожие, будто не вписывающиеся в этот день. Хара прикрыла глаза. Она не любила похороны, но почтить память наставника Ёнмуна должна была. Кому только?
Сон пришёл быстро. Слишком быстро.
Она стояла в том самом пространстве, что появлялось во снах с той ночи: пустота, лишённая направления. Без теней. Без стен. Без времени.
Но в этот раз всё было иначе.
Из глубины этой пустоты шёл звук, тягучий, мягкий, обволакивающий. Голос. Его невозможно было не узнать.
— Ты тоскуешь, — прошептал он. — И не зря. Ты ведь знаешь, что смерть — это не конец. Не для нас.
Хара развернулась. Ильгун. Он не имел облика. Только силуэт.
— Ты хочешь вернуть его. Я чувствую это, — продолжал он. — Хочешь, чтобы он снова держал тебя за руку. Чтобы снова улыбнулся. Чтобы снова сказал: «Ты — моя».
Хара стояла неподвижно. Губы её дрогнули. В груди что-то толкнулось: то ли её сердце, то ли остатки силы, оставшейся после ритуала.
— Верни мне его, — прошептала она, сама не зная, просит или приказывает.
Силуэт оказался ближе. Дыхание Ильгуна было холодным, как лёд, но внутри чувствовался жар — магия, запретная и притягательная.
— Я могу, — сказал он.
...продолжение следует.