Тёмные тропы

— Мы почти вышли, — хрипло выдохнул Чонин. Его пальцы сжались крепче. — Ещё немного. Вставай.

— Куда? — выдох сорвался с её губ.

Мир рассыпался вокруг, теряя очертания, сгущаясь и размываясь, и Харе казалось, что она ступает не по твёрдой поверхности, а по зыбкой воде, под которой — бездна. Голова кружилась, и чем дальше они шли, тем больше становилось искажений.

Она дала поднять себя за руку, но не сделала и шага. Чонин обернулся, почувствовав, что Хара сопротивляется, и она увидела в его взгляде усталость и вину.

— Пойдём, нам нельзя оставаться на месте, мы во владениях Ильгуна. Он быстро найдёт нас.

Их шаги гремели эхом чужих шагов, словно целая армия теней шагала за ними. Сбоку мелькнула фигура отца. Он стоял чуть поодаль и смотрел на неё так, как когда-то: с лёгкой улыбкой и тем особым теплом в глазах, которое больше никто не мог повторить. Но это не был он. Не мог быть он. Её разум понимал это, но сердце сжималось, будто хотело вырваться, дотянуться, убедиться. Этот мир показывал ей то, что она хотела видеть. Или боялась.

Тьма разбилась вокруг них калейдоскопом искажённых воспоминаний, будто мир, в который они попали, был средоточием боли, помнящей всё. Они бежали сквозь изломанные здания, мертвенно-мерцающие окна, улицы, изломанные под углом. По улицам, которые когда-то были Сеулом, но здесь всё было перекошено: вывески дрожали в воздухе, троллейбусные провода плавали, как водоросли, в вязкой пустоте, а трещины в асфальте напоминали рваные раны на теле мира.

На краю безымянной границы, где воздух искрил, а пространство пульсировало невидимыми слоями, Хара и Чонин остановились.

Хара чувствовала, как зыбкое, колышущееся пространство дрожит под её ступнями. Мир вибрировал, как струна, настроенная на ту самую ноту, что вызывает дрожь в самых потаённых уголках души.

Её ладонь всё ещё покоилась в его: тёплая, крепкая рука Чонина не отпускала, будто веревка, которой привязывают лодку к берегу. Он держал её бережно, но Хара не сжимала пальцы в ответ.

— Ты солгал мне, — сказала Хара тихо.

Чонин повернулся к ней лицом и не отводил взгляда, но и не защищался. Он просто выдохнул, будто знал, что сказанное больше ничего не изменит.

— Я не солгал, — его голос был хриплым. — Я... утаил. Потому что боялся.

— Чего?

— Тебя, — он сказал это не сразу. Как будто в этом признании было что-то слишком личное, чтобы произносить его здесь, среди призраков. — Того, что ты выберешь быть не со мной.

Хара отвернулась на миг, глядя на зыбкое сияние перед собой: оно звало обратно, пульсировало, как слабое эхо надежды. Граница мира. Так близко, будто до неё можно дотянуться рукой. И в то же время — бесконечно далеко.

— А ты знал, что я выберу? — спросила она. — Знал с самого начала?

— Нет, — прошептал Чонин. — Я только делал, что мне было приказано. Знал, что ты — нужна Ильгуну, поэтому стал твоим путём. Но... я не знал, что влюблюсь. Это не входило в план.

Хара горько усмехнулась. И улыбка её была как рваная бумага — с острыми краями, оставляющими тонкие, болючие порезы.

— Всё это время. Ты был частью того, что вело меня сюда. Ты не стал моим выбором — ты был его заменой.

Чонин опустил взгляд. И тишина, воцарившаяся между ними, была громче крика. Он не оправдывался, только стоял, обнажённый в своей уязвимости.

— И стал тем, кто не может отпустить, — прошептал он и шагнул ближе. — Позволь... В последний раз.

Хара не отступила. Он смотрел ей в глаза.

И она, не зная, прощает ли, потянулась к нему.

Их губы встретились. Осторожно. Без напора, без отчаянной страсти, но со вкусом обречённости. В этом касании была только боль, и то, что они не смогут забыть.

Чонин медленно отстранился, упёрся лбом в лоб Хары с закрытыми глазами, и она видела, как подрагивают его ресницы. И тьма позади сжалась. Мир дрогнул.

Смена кадра, как в плохо смонтированном фильме, произошла внезапно. Хара оказалась в каком-то полуразрушенном зале. Одна. Чонина нигде не было. Она тяжело дышала и озиралась испуганно, пока в поле зрения не появилось оно. Унмёнэ Пакви. То самое Колесо судьбы, на котором лежала печать мудан Пэкхвы. Каменные плиты под ногами дрожали, а этот древний артефакт весь пошёл трещинами, из которых вырывались снопы искр.

Ильгун, появившись из ниоткуда, стоял перед Колесом, раскинув руки, и его рога, которые Хара до этого видела только на его тени, источали жуткое сияние синего оттенка. Ильгун обернулся, и на его лице заиграла улыбка, слишком похожая на звериный оскал. С каждой секундой он, казалось, наполнялся силой, вырывавшейся из трещин Колеса. Голос его отдался эхом по дрожащим каменным сводам:

— Ты сделала выбор, девочка. Теперь прими его последствия.

Чонин внезапно схватил её за руку и потянул на себя.

— Что ты делаешь?! — прошипела она. — Уходи. Уходи, пока он снова не подчинил тебя.

Она не могла видеть его снова сломленным. Не могла видеть, как Чонин снова станет ничем под взглядом того, кто обращает силу в рабство.

— Спасаю тебя, — только и ответил Чонин, дыша тяжело. Впервые она заметила дрожь в его голосе.

Он отпустил её руку, сделал шаг вперёд, и Хара увидела за ним тень того, кем Чонин являлся — кумихо. Его хвосты, тонкие шлейфы полумрака, чуть колыхнулись за спиной, и свет, падающий от Колеса, играл на его коже бликами, как на воде. Он шёл вперёд, к Ильгуну, как идущий на смерть.

— Я не позволю тебе забрать её, — твёрдо сказал Чонин, не сводя взгляда с застывшего Токкэби, и подошёл к нему ближе.

Ильгун скользнул по нему взглядом с недовольным прищуром. Колесо трескалось за его спиной, и с каждым осколком, упавшим на пол, сила его магии возрастала. Хара нутром это чувствовала. Она пыталась найти место, где можно было бы укрыться, но здесь не было ничего подходящего.

— Ты, Чонин, забываешь своё место, — произнёс Ильгун, поднимая руку, в которой клокотал сгусток огненной магии. — Я дал тебе силу. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Откуда такая наглость?

Чонин не шелохнулся, но Хара видела, как он тяжело дышал. Сглотнув, он провёл ладонью по шее, коснувшись места, где она недавно увидела печать Токкэби.

— Ты сделал меня рабом, — негромко ответил Чонин. — И я слишком долго не мог противиться. Но пора положить этому конец.

Он стиснул кулаки, обернулся через плечо на Хару. В его взгляде был трепет, словно он просил прощения за то, что скрывал правду о себе. И в этот момент Хара ощутила, как сердце сжимается от ужаса: она понимала, что он готов сделать что-то безрассудное.

Ильгун, заметив перемену в воздухе, нахмурился, и его рога вспыхнули ярче. Он, казалось, понял, что Чонин собирался сделать.

— Хочешь уничтожить свою печать? — спросил он холодно. — Самоубийство, друг мой.

Но Чонин не отступил. Он положил ладонь на свою грудь.

— Я слишком долго был твоей игрушкой, Ильгун, — прошептал он. — Если моя жизнь — цена её свободы... то пусть так и будет.

В следующее мгновение он вонзил длинные когти прямо в свою плоть, вырывая печать, глубоко вросшую в его сердце. Глухой крик вырвался не из его горла: Ильгун захрипел, заклинание, связывающее их, вспыхнуло иероглифами в воздухе и на миг погасло, словно кто-то отнял у него ключевой источник силы.

Хара видела, как Чонин содрогнулся, видела, как ему было больно, как чёрная кровь потекла по его пальцам, когда он опустил руку, в которой держал какой-то кусок камня. Но не могла сдвинуться с места. Пространство завибрировало, пол святилища треснул под их ногами.

— Нет! — заорал Ильгун, бросившись вперёд с искажённым яростью лицом. Но было поздно: когда печать покинула тело Чонина, связь между ними оборвалась.

Звук, свет, дыхания — всё исчезло в долю секунды. Ткань этого мира на мгновение свернулась, сжалась и замерла. Воздух застыл.

А потом раздался хруст. Оглушительный. Пространство не выдержало и дало трещину.

Ильгун бросился вперёд. Плащ его стал ядовитым дымом, руки — всполохами тьмы со сверкающими белым огнём когтями-лезвиями. Хара не успела даже вдохнуть. Ильгун бросился на неё.

Но Чонин успел.

— Нет! — вырвался из её горла крик, но Чонин уже встал перед ней.

Тело Чонина вспыхнуло, словно его пронзили молнии. Когти Ильгуна вошли в его грудь, разрывая плоть. Вспышка. Свет ударил так ярко, что даже тени исчезли. Воздух взвыл. И вместе с ним — Чонин.

Он пошатнулся, и кровь, густая, тёмная и мерцающая, хлынула из раны. Она капала на землю, мгновенно впитываясь в пыль пространства и оставляя следы.

Чонин упал.

— Чонин! — Хара бросилась к нему, ударилась коленями о землю и обхватила его плечи. Она положила ладонь на его изуродованную грудь, будто так можно было удержать кровь, будто это прикосновение могло исцелить.

Он был ещё жив. Его тело била мелкая дрожь, губы дрожали, взгляд мутнел. Но он смотрел на неё.

— Нет... нет-нет-нет... — шептала Хара, захлёбываясь слезами. — Только не ты. Только не так.

— Тише, — губы Чонина едва двигались, и, казалось, дыхание царапало горло. — Мне было... достаточно. Хотя бы этот миг...

Он с трудом коснулся её лица подрагивающими кончиками пальцев, и Хара прижалась к его ладони. Она холодела.

— Ты не можешь просто исчезнуть! — закричала Хара, в отчаянии сильнее сжимая его плечо.

На губах Чонина появилась едва заметная улыбка, полная грусти:

— Кажется, могу, — произнёс он шёпотом.

На выдохе Чонин потянулся вверх и коснулся губами её губ. Это был наполненный беспредельной нежностью поцелуй. Его дыхание отдавалось пряным дымом, уносящим его прочь. Хара на миг позволила себе раствориться в этом моменте, не желая отпускать и надеясь, что чудо случится. Но стоило Чонину вновь опуститься вниз, как спустя секунду его взгляд погас.

Мир разлетелся на десятки тысяч осколков. В своде помещения пролегла трещина.

В Харе что-то надломилось.

И она закричала.

А за её спиной, как предвестник следующего удара, снова раздался голос Ильгуна, но уже не гневный, тихий, вкрадчивый.

«Теперь ты готова. Потому что тебе больше нечего терять».

Вспышка клинком вспорола зыбкую границу между мирами, и в следующий миг из неё вырвалась фигура: высокая, облачённая в чёрный ханбок. Хара прищурилась, посмотрев на место разрыва. Сонджу. Её волосы выбились прядями из заплетённой косы, а в руке она держала ритуальный кинжал, который излучал яркое свечение.

Сразу за ней шагнул Минхо. Он был бледен, словно оставил большую часть себя по ту сторону границы. Он крепко сжимал в руке кымганчжо и метался взглядом по святилищу.

— Минхо, — позвала Хара, и он, сфокусировавшись на ней, замер.

Она встретилась с взглядом брата и припала лбом к бездыханному телу Чонина, завыв раненным зверем.