Тёмные тропы

Осень дышит тяжело, медленно, чувствуя свою скорую кончину. Лес окрашивается в красный, и листья, опадающие с древних, скрипучих ветвей, кажутся тонкими лепестками времени. Они ложатся на землю бесшумно, точно кровь на старый мох, впитываясь в него.

Минхо почти шестнадцать.

Он стоит между деревьями — худощавый, высокий для своих лет, с лицом, которое уже не принадлежит ребёнку, но ещё не принадлежит мужчине. В его руке кымганчжо. Лезвие его отливает ледяным светом в лучах угасающего солнца, но пальцы Минхо дрожат от неуверенности.

Перед ним — фигура духа. Сложенная из белой бумаги, она насажена на сухую ветку. Глаза, нарисованные углём, смотрят осуждающе. Фигура не двигается. И в этой неподвижности таится что-то тревожное.

Позади, в полушаге, стоит отец. Он призвал духа и заключил его в этот сосуд, чтобы показать Минхо кое-что новое.

— Разрежь, — говорит отец тихо и складывает руки на груди.

Минхо не двигается.

— Духи видят сердце. Будешь сомневаться — проиграешь, — добавляет отец, и в его голосе слышится многолетний опыт, острый, как клинок, с которым он прожил половину жизни.

Лес замирает. Даже ветер, кажется, затих, прислушиваясь.

Под ногой трескается ветка, когда Минхо делает шаг вперёд: кымганчжо дрожит в руке. Он смотрит в глаза бумажной фигуре и чувствует, как в груди колотится нечто дикое, первобытное. Но это не похоже на страх, скорее нежелание причинять боль, даже если это всего лишь какой-то низший дух. Минхо чувствует: фигура смотрит.

— Но... — шепчет он. — Он не нападает. Он просто смотрит.

Отец хмурится, когда Минхо украдкой оборачивается, чтобы посмотреть на него. Тот подходит ближе и заглядывает Минхо в глаза. Отец наклоняется так близко, что в его взгляде видно уставшее небо и тень, которая живёт в его душе.

— Запомни, — говорит отец негромко, но слова его будто впиваются гвоздями в сердце Минхо, — если когда-нибудь нужно будет выбирать между семьёй или миром, ты должен выбрать мир. — Отец не отводит взгляда. Минхо сглатывает. Его губы дрожат. — Потому что, если мир рухнет... — продолжает он, и голос его становится тише, — спасать уже будет некого.

Эти слова врезаются в душу, проникая глубоко нестерпимой, ядовитой правдой. Минхо медленно поворачивается к фигуре и сжимает кымганчжо. Вместилище духа не двигается, но в её молчаливом облике вдруг появляется что-то печальное, как у умирающего, просящего пощады и понимания.

Не успев сделать даже шаг, Минхо замирает: фигура вспыхивает сама. Белый лист дрожит, изгибается, и в мгновение ока превращается в прах. Пепел медленно опускается на землю, а где-то в ветвях — где-то там, в гуще красных листьев — слышится детский плач.

Минхо иногда слышал отголоски этого плача, и даже спустя столько лет от этого воспоминания пробирал озноб. Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать эти мысли. Минхо прислушался к размеренной тишине, которой был окутан дом Сонджу.

Он сидел в гостиной. В воздухе витал терпкий запах сушёных трав — горьковатый, обволакивающий, как вечерняя дымка над полями. Где-то за его спиной, ближе к входу, едва заметно тлело благовоние в бронзовой курильнице, и от него спиралью поднимался дым. Минхо сидел, выпрямив спину, ладони покоились на коленях, пальцы едва заметно подрагивали, и хотя сам он казался снаружи спокойным, внутри всё не так. Внутри бушевало напряжение, как перед бурей: было душно, тихо, тяжело.

Напротив, у низкого стола, сидел Уджин, как всегда, невозмутимый, но сейчас какой-то особенно сосредоточенный. В его руках были чётки, и каждое движение пальцев сопровождалось тихим, почти невесомым «щёлк»: бусины, отполированные веками прикосновений, скользили одна за другой, отсчитывая время, которого оставалось всё меньше. Уджин молчал и просто сидел, глядя в окно. А за ним красные клёны колыхались под ветром, будто кто-то перебирал пальцами их ветви.

Молчание тянулось, и Минхо не знал, как прервать его. Он хотел спросить: «Что ты видишь?», но не стал. Ответ, который можно было услышать, заведомо пугал.

Минхо отвёл взгляд и опустил его на свои руки. Кожа на костяшках была шершавая, в трещинах. Ещё ныла рана, полученная в драке с Чонином, который, по какой-то иронии судьбы, тоже был здесь, в доме Сонджу.

Стук очередной бусины заставил посмотреть на Уджина.

— Ты не собираешься ничего сказать? — голос Минхо прозвучал глухо, но раздражённо.

Уджин не сразу ответил. Лишь посмотрел на него спокойно и пристально.

— А что бы ты хотел услышать? — наконец спросил он, и голос его был похож на голос старика, который видел смерть и жизнь и уже не боится ни того, ни другого.

Минхо отвёл взгляд.

— Что мы не опоздали, — сказал он. — Что ты знаешь, где она.

— Я знаю, — ответил Уджин. — И если Хара попытается разрушить печать, — он посмотрел на Минхо поверх очков, — ты должен будешь остановить её.

Молчание, растянувшееся между ними, было тяжёлым, как свинец. Слова повисли в воздухе и опустились на сознание Минхо пеплом. Уджин будто знал, о чём думал Минхо и не упустил шанс напомнить о словах отца.

Минхо не вздрогнул, но сжал пальцы в кулаки.

— Я не смогу, — выдохнул он, сразу признавая поражение.

— Сможешь, — отозвался Уджин спокойно.

— Почему ты так уверен? — Минхо поднял на него взгляд.

Уджин посмотрел на него прямо. В глазах его не было света — только глубина. Чёрная, блестящая, как вода в колодце.

— Потому что в тебе течёт та же кровь, что и в ней. Ты сможешь помешать Ильгуну.

Минхо покачал головой.

— Как? Я не знаю, как остановить его.

Уджин помолчал, отсчитав несколько бусин, словно взвешивая что-то невидимое, и сказал:

— Ильгун — первородное зло, вобравшее в себя все худшие пороки людей. Его не убить просто так мечом, но есть один способ ослабить его, чтобы нанести решающий удар.

Минхо вскинул голову.

— И что нужно сделать?

Уджин протянул ладонь к коробке, что откуда-то оказалась рядом с ним, и открыл её. Внутри лежал старый, потемневший свиток. На жёлтой бумаге были выведены чёрными чернилами изломанные символы, линии, уходящие в круги, круги — в слова. Символ кохонсы(거짓말이 혼란 스러워요) взяты первые слоги этих трёх слов, дословно переводится, как «ложь сбивает с толку» — «рассекающего ложь».

— Этот знак нужно нанести на тело Ильгуна, но не тушью. — Уджин поднял взгляд. — Кровью. Твоей.

— И что произойдёт? — прошептал Минхо.

— Он потеряет форму, станет тем, кем был до того, как начал носить маску и человеческий облик. В своём истинном обличье Ильгун будет уязвим.

Минхо тяжело выдохнул. Он чувствовал, как внутри снова поднимается то, что так часто душило его — страх, невозможность выбора, ужас перед тем, что всё ложится на его плечи.

Он подался вперёд. Глаза его потемнели.

— А ты? — спросил он. — Ты божество, знаешь, как его убить. Почему ты сам не сделаешь это?

Уджин не отвёл взгляд, встретив вызов Минхо. И в его глазах, в этой чёрной, холодной глубине, отразилось нечто необъяснимое.

— Потому что забытые боги, — произнёс он, — не имеют права вмешиваться.

Минхо всматривался в лицо Уджина, пытаясь понять, где проходит граница между человеком, который работал на отца много лет, и древним божеством, наблюдавшим за гибелью империй и разрушением веры. Перед ним был тот же Уджин, что начищал в антикварной лавке фарфоровые чаши, но теперь его голосом говорило Время. И не было в нём ни жалости, ни ярости, а только сухое знание неизбежности.

За окном налетевший ветер сорвал с клёна пригоршню красных листьев, и они прильнули к стеклу, словно тоже слушая.

— Значит, ты просто наблюдаешь? — тихо спросил Минхо.

— Нет, не просто, — ответил Уджин. — Я поддерживаю равновесие, взвешиваю души на границе. Я провожаю тех, кто заблудился в темноте, и встречаю тех, кто нашёл путь. Я не караю, Минхо. Я не наказываю. Но я помню всё.

Он закрыл коробку с древним свитком и пододвинул её ближе к Минхо. Дерево пахло старым дымом.

— Тогда скажи мне, — хрипло выговорил Минхо и устало потёр лицо. — Почему именно Хара? Почему я? Почему всё это на наших плечах?

— Потому что всё началось с вас, — просто сказал Уджин, пожав плечами. — Пэкхва не просто запечатала Колесо. Она отдала себя. Пожертвовала всем, чтобы завершить ритуал. И всё, что было связано с ней, замкнулось в петлю, которую нельзя просто так разорвать.

Сонджу вышла из кухни, неся в руках керамическую чашу с дымящимся настоем. Тонкий аромат женьшеня и чего-то ещё разлился по комнате. Уджин замолчал, и Минхо не стал пытать его дальше.

— К ритуалу призыва духов всё готово, — Сонджу села рядом с Минхо, и он задумался, слышала ли она их разговор. — Осталось только выбрать, кого ты зовёшь. И для чего.

Минхо смотрел на коробку со свитком. В этот момент в комнату вернулся Чонин. Он умылся и переоделся в одежду, что дала ему Сонджу, но взгляд его не очистился от налёта отчаяния.

Тень медленно ползла по полу, как волна тьмы, вползающая в пространство дома, прежде уютного, а теперь будто перешагнувшего порог чего-то запретного. Сонджу, не произнося ни слова, встала и прошла от окна к окну, закрывая каждое. Деревянные ширмы глухо захлопывались, и свет в комнате мерк, тускнел, пока всё не погрузилось в полумрак. Осталась лишь одна свеча на столе: её пламя колебалось, будто оно боялось происходящего.

На полу Сонджу вывела круг со спицами, выведенным пеплом. Она удалилась на кухню и по очереди принесла три чаши, которые поставила перед собой на столик, прежде чем опустилась на колени перед ним.

В первой была кровь. В ней отражалось пламя свечи, но искажённо, словно отсвет пламени не хотел соприкасаться с тем, что в чаше. Во второй — соль. Грубая, крупная. В третьей — зола. И к Минхо она стояла ближе всех. Ему показалось, что от чаши ещё исходило тепло.

Медленно подняв керамическую чашу с настоем, Сонджу прошептала что-то и сделала из неё глоток, передала её Уджину, и он тоже отпил немного. Затем Чонин, и, наконец, Минхо. Варево было горьким. Оно будто укусило за язык и острыми лезвиями прокатилось по горлу, упав неприятной тяжестью в желудок. Минхо поморщился.

А потом Сонджу запела.

Голос её стал низким, глубоким, будто шёл из земли и пробирал до костей. Минхо не все слова мог разобрать в этой смеси древнего корейского и шаманского языков, призывающих души.

Уджин, подсев к столу ближе, отложил чётки и начал рисовать пуджоки. Кисть, смоченная в крови, скользила по рисовой бумаге беззвучно. На каждом листе возникали символы, которые загорались светом.

И воздух изменился.

Пространство наполнилось присутствием. Тьма начала пульсировать. Из углов комнаты, будто вытекая из стен, начали сгущаться силуэты.

Их было трое. Лица были скрыты, и от них веяло пустотой и чем-то вечным. И Минхо понял, что это были необычные духи.

Они поклонились Уджину.

— Вы дали слово, — тихо произнёс он, посмотрев на них. — Вы поклялись помочь, когда вновь настанет время.

Тени склонили головы. Их движения были медленными.

— Врата почти открыты, — продолжал Уджин. — Но путь сквозь них невозможен без вашей воли. Они должны пройти, — он кивнул на Минхо, Сонджу и Чонина.

— Цена, — произнёс один из силуэтов шершавым голосом.

— Цена, — повторили двое других.

— Жизнь, — прозвучало в унисон, как приговор.

Тишина накрыла комнату саваном.

Минхо резко дёрнулся, уставившись на Уджина. Он и подумать не мог, что цена, про которую говорил Уджин, будет настолько высока. Минхо открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

— Я согласен, — произнёс Чонин.

Сонджу медленно перевела взгляд на него. Пространство дрогнуло. Минхо хотел вскочить на ноги, но Сонджу положила ладонь ему на колено, удержав на месте. Он уставился удивлённо сначала на неё, потом перевёл взгляд на Чонина.

— Ты... — в его голосе прорезалась злость, боль, непонимание. — Ты даже не дослушал, чёрт тебя побери.

Чонин сидел ровно, не шевелясь. Он был напряжён, но спокоен.

— Это неважно, — он посмотрел в глаза Минхо, и тот осёкся, не сумев сказать что-то ещё. — Если смерть моя принесёт пользу — пусть будет так.

— Ты так легко сдаёшься? — стиснул зубы Минхо. — А как же Хара?

— Ты любишь её по-своему. Я — по-своему. Но она значит больше нас обоих для этого мира.

Пламя свечи затрепетало. Чаши слегка дрогнули.

Ставка была сделана.

Дверь за Уджином закрылась, но в комнате остался его след, тяжестью произнесённых духами слов опустившийся на всё вокруг. Пламя свечи подрагивало, и Сонджу, ни слова не говоря, кивнула Чонину. Тот поднялся, не задавая вопросов, и вышел за дверь, закрыв её за собой. Его шаги затихли, и в гостиной остались только двое.

Минхо сидел всё так же, скрестив ноги, пытаясь осознать услышанное. Сонджу на несколько минут вышла из комнаты и вернулась уже с новой чашей в руках и аптечкой. Она подошла тихо, присев перед Минхо на колени, вытащила из коробки с лекарствами чистые бинты. Она взяла ножницы, медленно разрезала старую повязку, и запах крови и трав разлился по комнате.

— Не дёргайся, я аккуратно, — прошептала она.

Но Минхо не поморщился даже, лишь сузил глаза, наблюдая за её действиями.

— Не вижу смысла, — произнёс он глухо.

— Почему? — Сонджу промыла рану и спросила спокойно, накладывая кусок бинта с какой-то мазью на неё.

— Потому что ты тоже понимаешь. Мы можем не вернуться.

Сонджу продолжала перевязку. Её пальцы были точными, а прикосновения лёгкими.

— Да, — сказала она. — Можем. Но мы не знаем, что нас ждёт, кроме того, что, — она сделала паузу и посмотрела на Минхо, — цена завтрашнего дня будет высокой.

Минхо протянул руку и поймал её пальцы. Крепко. Будто боялся, что они исчезнут, если он отпустит. Сонджу замерла.

Несколько ударов сердца — и она подалась вперёд. Поцелуй был глубоким, жадным, будто в нём пытались утопить всё: страх, боль, сомнение, одиночество. Этот порыв накрыл их, как буря — без разрешения. Её руки легли ему на грудь, на обнажённую, израненную кожу, но Минхо не отстранился. Только притянул ближе.

Минхо не думал. Он не мог. Всё — мысли, сдержанность, долг, даже вина — исчезли. Осталась только эта женщина в его руках, с голосом, похожим на шелест листвы, с руками, пахнущими травами, с глазами, во взгляде которых можно было забыть, что ты когда-то был сломан.

И в этом мгновении, где всё снаружи замерло, где даже свеча перестала трепетать, была только одна истина: если завтра всё исчезнет — это должно было случиться сегодня.

***

Туман тянулся между деревьями, обвивал камни, крался вдоль троп. Внизу, под склоном горы Инвансан, Сеул дышал густой дымкой: высокие здания выглядывали, как обглоданные кости из смога, стеклянные фасады отражали клубящиеся облака. Всё было беззвучным.

На вершине, у выступающего края скалы, стоял Чонин. Ветер перебирал его волосы, пока он смотрел вдаль, спрятав руки в карманы куртки. Минхо посмотрел на него и расстелил перед собой свиток, выложил вокруг несколько предметов: маленькую керамическую маску с отломанным ухом, иглу из чёрного дерева, горсть земли в треснувшем сосуде, обмотанном нитями. Артефакты, которые были якорями, чтобы пройти и вернуться.

Сонджу стояла чуть в стороне, прижимая к груди вышитый мешочек с благовониями. Её лицо было сосредоточенным и спокойным.

— Граница здесь тонка, — сказал Чонин, не оборачиваясь. Его голос был ровным, будто это не он отдал всю жизнь сегодня духам. — Здесь много лет назад шаманы уходили в ночь, и духи ещё помнят этот путь. Я пойду первым. Они меня пустят.

Он развернулся и подошёл к Минхо, похлопав тот по плечу, чтобы он встал. Чонин медленно опустился на колени и начал произносить заклинание, его ладони были над артефактами, и в этот момент воздух задрожал.

Свет, резкий, яркий, вдруг просочился из трещин в земле. Камни пошли рябью. Артефакты вспыхнули, и портал открылся сияющим бледным светом разломом.

Чонин шагнул к нему, оглянувшись в последний раз, и исчез.

— Готов? — прошептала Сонджу, повернувшись к Минхо.

Он кивнул. Она взяла его за руку и шагнула следом за Чонином.

Стоило Минхо сделать шаг, что-то вцепилось в него них. Пространство рвануло осколками. Свет взорвался. Он почувствовал, как исчезает опора под ногами, как что-то выбивает воздух из лёгких, и в этот момент единственное, что он смог — держать Сонджу за руку крепче.