Тёмные тропы

Казавшиеся каменными стены рябили ханчой, которая будто шевелилась от каждого шага Хары. Она дышала в такт её дрожащему сердцу, и когда Хара попала сюда, её охватил леденящий ужас, смешанный со странным трепетом, как от встречи с чем-то давно ожидаемым. Колонны вздымались к высоким сводам, устланным иероглифами, знаками и сияющими письменами.

Всё ещё было достаточно темно, но света от сияния символов хватало, чтобы видеть пространство. Плотное, колышущееся, как холодная вуаль. Хара медленно шагала, но иногда ей казалось, что здесь не было ни верха, ни низа, ни времени. Только она одна, без голоса, без веса, без тени. Её дыхание отражалось волнами напряжения по плотной материи этого места. И Хара двигалась вперёд. Или ей только казалось, что вперёд. Здесь нельзя было быть уверенной ни в чём.

Иногда ей слышался голос. Шёпот, уносимый по поверхности невидимого озера. Несвязные слоги, из которых получалось её имя. Хара пыталась отозваться, кричала, но слова гасли, оседая беззвучно у неё под ногами, как пепел на языке.

Где-то рядом, как отголосок прошлого, зазвучал голос. Тёплый, шелестящий, с тем приглушённым тембром, который Хара не могла спутать ни с чьим другим:

— Хара...

Она замерла.

Чонин. Он стоял в паре шагов, но казался другим, отражением Чонина из другого мира, где формы искривлены, а чувства — обнажены.

Кожа была бледнее, чем раньше, будто он слишком долго жил среди теней. Изнутри его кожа отливала серебром, как если бы сквозь неё просачивался свет. Волосы темнели, спадали на лоб, но на кончиках будто мерцал пепел.

А глаза... Теперь это был не янтарь. Во взгляде Чонина была ледяная, серебряная глубина. И в этих глазах не было гнева, не было страсти — только тоска, такая, что в ней хотелось утонуть.

— Чонин! — Хара бросилась к нему и обняла за шею, уткнувшись в её изгиб.

— Не верь им, — его голос, почему-то звучал будто у неё в голове, но она чувствовала его прикосновения. — Никому не верь. Особенно мне.

Хара вздрогнула. Она отстранилась, пытаясь понять смысл его слов.

— Где мы?.. — прошептала она, найдя в себе силы заговорить.

Чонин не ответил сразу.

— На границе, — он обернулся через плечо, вглядываясь в темноту. — Ильгун открыл проход.

Он посмотрел на неё, не мигая. Как будто каждый миг, что он был здесь, причинял ему боль. Его лицо — спокойное, слишком спокойное — казалось зеркалом, покрытым инеем. Но за этим льдом бурлило что-то дикое. Как поток под ледяной гладью реки: сверху — стекло, внутри — ярость.

Он сделал шаг. Один. И всё вокруг дрогнуло.

— Здесь нас видит тот, кто не должен был видеть тебя, — продолжил он. — Нужно выбираться.

Хара всмотрелась в его лицо, и ей захотелось коснуться его. Просто дотронуться — до щеки, до пальцев, до плеча. Убедиться, что он настоящий.

— Чонин, ты...

— Я с тобой, — сказал он.

Она шагнула ближе, и пространство снова дрогнуло. Воздух стал тёплым, тяжёлым, как перед грозой. В его глазах она увидела себя, но не ту, какой она была в Сеуле, не охотницу, а ту, что стоит на краю бездонной пропасти. Между мирами. Между светом и тьмой.

— Я боюсь, — выдохнула она.

Чонин протянул руку и взял её ладонь, сжав крепче.

— Не верь никому, — повторил он. — Но если будешь верить себе, ты найдёшь выход. Ты всегда находишь. Потому что ты — это ты.

Мир дрогнул. Воздух стал гуще, холоднее, плотнее — дышать в нём стало так же трудно, как в горах. Пространство расслоилось, как старая бумага, промокшая от слёз: тёмные прожилки сползали по воздуху, вычерчивая трещины.

Из одной трещины медленно и как-то лениво появился Ильгун.

Тенью, которая обрела форму, он шёл, поправляя волосы и плащ. Его движения были мягкими, гибкими, угрожающими. Грациозное существо, которое точно знает, что сцена принадлежит ему. Он был красив. Пугающе красив: идеальные черты лица, без малейшего изъяна, кожа — фарфор. Изящные пальцы и длинные чёрные ногти, обещающие разорвать плоть до костей, если потребуется. Его фигура — высокая, растянутая, словно дым, что ещё не развеялся, воплощала в себе все облики живых и мёртвых: мужчина и женщина, старец и дитя, проклятый и святой. Он смотрел на неё глазами, в которых клубилась пустота, страх и обещание чего-то запретного.

— Вот вы где, — сказал он, и его голос отозвался звоном стекла. Чистый, ровный, пронзительный.

Но в этом голосе жила боль. Тонкая, холодная, как осколок под кожей.

Он не смотрел на Чонина. Чонина для него будто не существовало. Только Хара. Он смотрел на неё, будто мог читать её, как открытую книгу.

— Теперь ты снова мечешься, дитя двух миров, — произнёс он так мягко, будто не был концентрированным древним злом во плоти. — Хочешь быть и на этой стороне, и на той, — Ильгун указала пальцем в одну сторону, потом в другую, — но это значит — быть никем.

Хара ощутила, как спина покрылась потом. Она зло сжала челюсть, чтобы не сказать лишнего. Потому что его слова били туда, где и без того было тонко: Хара не знала, кто она. Охотница? Мудан? Или неудачница, на чью долю выпало непосильное испытание?

Она сжала кулаки.

— Я не буду тебе помогать. Ты не заставишь меня.

Слова вышли негромкими, но внутри они дрожали, как лезвие в огне.

Ильгун улыбнулся. Не насмешливо, но с той печалью, с какой смотрят взрослые на дерзкое, глупое дитя, которое ещё верит в добро и свободу.

— Нет, конечно, — сказал он. — Я не заставляю. Пока. Я предлагаю.

Он протянул руку. Его ладонь была идеальной: чистой, белой, без морщин или заломов кожи. Как у статуи. И в этом простом движении была власть. Соблазн.

— Представь себе, — прошептал он, — больше никто не будет использовать тебя. Никто не будет упрекать или врать. Только ты. Только твои решения и сила. — Он шагнул ближе. И каждый его шаг, как удар сердца в чужом теле, отзывался внутри Хары. Он говорил, и мир, казалось, подчинялся — дышал в его ритме. — Я покажу тебе, — сказал он. — Как стать той, кто меняет миры.

В последний момент он остановился. Между ними остался шаг. Один.

Но этого расстояния было достаточно, чтобы воздух стал ледяным, чтобы время — замерло. Тьма протянула к Харе костлявые руки и замерла, задержала дыхание вместе с ней, наблюдая за тем, как раскалывается не мир, а Ли Хара.

Чонин резко шагнул вперёд, заслонив её от Токкэби.

— Она не твоя игрушка, Ильгун. Убирайся, — голос Чонина был глухим, с хрипотцой, как будто каждое слово вырывалось изнутри с болью, и всё же в нём звучала решимость, дикая и необузданная.

Ильгун не двинулся. Он стоял спокойно, без напряжения в плечах, даже не отводя взгляда от Хары. И когда он усмехнулся — уголком губ, без эмоций в глазах — это было страшнее любого удара.

— Правда? — произнёс он, наклонив голову. — Как трогательно, Чонин... Ты заступаешься за ту, кого должен привести ко мне.

Мир содрогнулся.

Хара не сразу поняла, что именно изменилось: будто что-то внутри неё дрогнуло, поползло трещиной.

— Что ты сказал?.. — голос её прозвучал хрипло. Она чувствовала, как под кожей побежал холод.

Ильгун чуть склонил голову, как кукловод, от которого ничего не утаить, как актёр, который готовится к главному монологу. Он наслаждался моментом. Это было видно: в плавности его движений, в блеске глаз, в том, как он ждал эту сцену, как смаковал её.

— Неужели он тебе не рассказал? — с наигранным удивлением прошептал Ильгун, и голос его стал маслом, застывающим на лезвии ножа. — Он принадлежит мне с того дня, как заключил сделку. Ты, правда, думала, что он свободен любить? Что его якобы чувства — это лишь его решение? — Глаза Токкэби наполнились насмешкой. — Его природа кумихо — ничто в сравнении с моей магической клятвой. Он мой слуга.

Хара стояла неподвижно, но внутри всё рушилось. Небоскрёбы чувств, эмоций падали, подкошенные, на выжженные в один миг поля. Она медленно повернулась к Чонину. Его лицо вдруг стало чужим.

— Скажи, что это не так, — выдохнула она. — Скажи, что он врёт.

Чонин не двигался. Его губы приоткрылись, но голос не зазвучал. И глаза — эти живые, когда-то полные огня и тайны глаза, — были теперь тусклыми. Как у того, кто слишком долго смотрел в бездну и позволил ей ослепить себя. В этот миг на шее Чонина вспыхнула огненная печать: резкие линии пламени прорезали футболку, образуя знак. Чонин сдавленно зашипел от боли. Хара ахнула: она чувствовала, как её сердце разрывается на мелкие клочки бумаги. Их бы поджечь сейчас и не чувствовать всего этого.

— Я... — наконец заговорил Чонин, и голос его сломался. — Я не знал, во что это выльется. Я не хотел... Я не думал, что...

— Ты, — перебила она, срываясь, — ты вёл меня к нему?

Слова были острыми. Они резали воздух.

— Я искал способ спасти тебя, — прошептал он. — Я хотел защитить. Но всё стало слишком... Всё вышло из-под контроля.

— Воспользовался, — глухо сказала она, отступив на шаг. Она не чувствовала земли под ногами, чувствовала только, как трещат ломающиеся кости где-то внутри. — Ты воспользовался мной.

— Нет. Хара, я... — Он сорвался с места, будто хотел приблизиться, но её взгляд остановил его. — Я влюбился.

Тишина.

Нестерпимая. Она висела, как лезвие между ними. В ней было только раскалённое безмолвие, в котором сердце билось как в клетке.

Хара отступила ещё. Её лицо горело, но не от слёз, а от боли, смешанной с яростью. От отравляющего душу предательства, которое не разрывает сразу, а вгрызается глубоко, так что его не вырвать без крови. В её груди пульсировало что-то необратимое. Руки дрожали, но голос стал холодным.

— Ты любил не меня. Тебе нужна была сила моего рода.

— Мило, — Ильгун зевнул и провёл в воздухе пальцем, указав на Чонина: тот рухнул на колени, опустив голову. — Я не твой враг, девочка, — Токкэби посмотрел на неё. — Возможно, ты меня ещё не понимаешь, но мы хотим одного: прекратить эту меж мировую войну.

Ильгун сделал шаг, сокращая расстояние между ними. И в каждом его движении было что-то необратимое. Но ничего из ряда вон выходящего не происходило, и именно это было страшно. Потому что сила, которая не стремилась казаться грозной, чаще всего была самой опасной.

— Выбор прост, — произнёс он. Голос его звучал ровно, без нажима. — Ты останешься подле меня и будешь править. Или будешь бегать по чужим теням, — Ильгун кивнул, скривившись, на Чонина, — как он.

В слове «он» было столько презрения, что Хара неосознанно сжала кулаки. Она зажмурилась. Нужно было что-то сделать. Но что?

Внутри у неё бушевал океан. Пульсация этой силы становилась невыносимой: она текла по жилам, билась под кожей, стучала в виски оглушающими барабанами. Хара не принадлежала никому, только себе. И после этой мысли с пальцев потекло тепло раскалённым железом. Мир вокруг начал дрожать, но не по прихоти Ильгуна, а потому, что Хара переставала сдерживать себя.

— Мы уходим, — сказала она.

Взмахнув рукой, Хара заставила ткань пространства вспыхнуть и пойти волнами, отчего Ильгун прикрыл рукавом плаща глаза. Она бросилась к Чонину и, схватив его за руку, потянула его на себя. Казалось, что на его плечи давит многотонная глыба. У Хары не получалось сдвинуть его с места.

— Ну же, вставай!

И после этих слов Чонин отреагировал. Он резко встал, шепнул что-то похожее на, что он как-то назвал «формулой», и с его ладони сорвался всполох энергии: яркий, серебряный, искрящийся. Пространство вокруг разломилось, как тонкое зеркало, треснувшее под напряжением.

Мир взорвался осколками.

Хара бросилась вперёд, продолжая держать Чонина за руку и не оглядываясь. Их шаги были единственным настоящим звуком в этом мире. Всё остальное — мрак, эхом повторяющийся в темноте, следом за ними, как дыхание чудовища.

Ильгун не остановил их. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел. Хара чувствовала его взгляд и слышала, как он сказал:

— Ты ещё вернёшься ко мне. Когда поймёшь, что свет и тьма — лишь два крыла одной птицы.

Она держала Чонина за руку. И впервые в этом мире — выбирала сама.

И они бежали. В этом месте, где пространство было зыбким, как мокрая бумага, каждый шаг будто вяз в плотной дымке чужих воспоминаний. Мир вокруг не держал форму: образы всплывали и гасли, как отражения в воде, когда в неё бросали камни.

Слева — детский смех, который принадлежал Харе, но звучал чужим. Справа — голос отца, сухой, полный строгости и любви, что сопровождали её с детства. Над головой — шорох книг, перелистываемых ветром, хотя здесь не было ни библиотек, ни ветра. А потом — Минхо. Его голос. Его упрёки. Его страх. Его любовь, такая тяжёлая, такая цепкая.

Она различила даже свой собственный голос, будто он звучал рядом, и принадлежал той Харе, которой она уже не была: растерянной младшей сестрой, ведомой старшим братом.

Шаг. Ещё. Слова обретали форму, закручивались в тени-образы. Их с Минхо мать, ставящая чаши супа на стол, её мокрые волосы, вонь чего-то палёного, грохот и металлический скрежет. Всё это вспыхивало и растворялось, как сны, которые нельзя было удержать.

Хара споткнулась.

Её нога попала в вязкое пятно пустоты, которая вгрызлась в лодыжку давно забытой болью. И этого оказалось достаточно: она пошатнулась, упала на колени, руки врезались в нечто мягкое, словно землю, но под пальцами ничего не было. Только холод. И одиночество.

Она затаила дыхание. Страх внутри, стал похож на шар, раздувающийся под рёбрами.

«Я не знаю, кто я. Я не знаю, куда иду».

Чонин оказался рядом, склонился, протянул руку, и её пальцы — несмотря на то, как тряслись — всё же сомкнулись вокруг его ладони. Он поднял её аккуратно и медленно, и Хара не убрала руку. Но и не взглянула на него. В груди всё болело.

— Мы потерялись, — выдохнула она. Голос звучал глухо, надломлено. — И, кажется, я — тоже.

Чонин не ответил. Он сел рядом, не слишком близко, не касаясь её, и просто был. Без приказов. И это сейчас точно было правдой.