Тёмные тропы

Тьма обволакивала. Она казалась живым существом: вползала в лёгкие, сжимала грудь и размывала границы между реальностью и кошмаром. По узким улочкам старого квартала Ли Минхо брёл, не чувствуя опоры под ногами, но ощущая, как кровь медленно сочится из раны на животе, смачивая разодранную футболку тёплой липкой влагой. Каждый его шаг отдавался в рёбрах вспышкой резкой боли, отчего казалось, что внутри разбрасывают раскалённые угли. Он не помнил, как доехал, не помнил, как ноги сами понесли его сюда — к дому Сонджу, который манил, как маяк своим светом заблудших в океане.

Дверь распахнулась неожиданно, Минхо ещё не успел дойти до ханока шаманки, и из неё появилась Сонджу: босая, в простом чёрном ханбоке, волосы были распущены. На её лице читался испуг и тревога, и Минхо показалось, что она заранее знала, что он придёт. Как всегда. Он сделал шаг ей навстречу и ноги подвели: Минхо чуть не рухнул на колени. Но Сонджу наклонилась и подхватила его подмышки, не дав упасть на землю.

— Минхо! — она ахнула, а он, уткнувшись лицом куда-то ей в плечо, почувствовал уже ставший привычным аромат: сандал, улица после дождя, пионы.

Сонджу тащила его, и Минхо пытался идти, но ноги не слушались, путались. Через какое-то время он уткнулся во что-то мягкое, но снова пахнущее до боли знакомо цветами, что распускались по ночам. Тепло. Он медленно перевернулся, приоткрыл глаза и не узнал комнату. Кажется, он здесь был впервые, но от этих мыслей отвлекли пальцы, прикоснувшиеся к ранам. Минхо приподнял голову и, простонав, откинулся обратно. Футболка была разорвано, и свежие, дымящиеся глубокие царапины открылись перед Сонджу: полосы, словно выжженные огнём, одна из них походила прямо по рёбрам, откуда медленно струился чуть сизый, тёмный дымок. Кровь собиралась в самой глубокой ране и стекала тонкими струйками вниз.

Движения Сонджу были точны и выверены: она спокойно разорвала остатки футболки, и ткань поддалась с тихим треском. Она скользнула ладонями по коже Минхо, и он вздрогнул, но не от боли — от прикосновения, неожиданно такого родного и тёплого.

— Глупый мальчишка, — прошептала она, глянув на Минхо укоризненно. — Что ты собирался доказать этим безумием?

Она опустила взгляд и вынула из мешочка на поясе свёрток. Минхо не видел, что было в нём, но Сонджу что-то высыпала себе на ладонь, зачерпнула каплю его крови и смешала с каким-то порошком. Затем она пальцами начертила тонкие узоры на коже его груди и боку, и линии эти запульсировали.

Слова Сонджу звучали еле слышно, как шелест сухих листьев под осенним ветром:

— Чансингун, духи чистой воли, прародители света, я прошу не исцеления, но силы: силы стоять, силы защищать...

Каждое слово отзывалось в теле Минхо: холодок скользил по коже, сердце учащало биение, и в глубине ран вспыхивало пламя. Ему казалось, что огонь этот, взметнувшись, вверх, выжигает его изнутри. Хотя, казалось бы, куда сильнее?

Сонджу осторожно приложила тыльную сторону ладони к его лбу, и жар от прикосновения мгновенно вспыхнул, обжигая раскалённым металлом. Минхо застонал, извернулся и уткнулся лбом в её колени, закрыв глаза и тяжело дыша: боль пронзала его тысячами острейших кинжалов, но сквозь неё Минхо чувствовал, что ещё жив.

Сонджу не спешила, её голос остался твёрдым и тихим:

— Тише, Минхо-я, — ласково произнесла она, впервые назвав его так ласково. Минхо замер, потому что этого обращения он не слышал уже много лет. — Сейчас станет легче, просто прими эту боль.

Он сглотнул, пальцы впились в её одежду, когда агония усилилась после её слов. Минхо цеплялся за Сонджу, как утопающий за соломинку. В ушах звенело, очертания комнаты расплывались перед глазами, но близость Сонджу, тёпло её прикосновений держали его на плаву, не давая погрузиться в пучину отчаяния. Сонджу провела ладонью по его волосам, убирая прядь, упавшую на лицо, и Минхо почувствовал, как её дыхание успокаивает.

— Она ушла с ним, — прошептал он, голос сорвался на хрип, как последний аккорд в мелодии боли.

Сонджу помолчала и прошептала в ответ:

— Просто прими это, не сопротивляйся. Спи, поговорим об этом завтра.

Незаметно боль отступила, в теле появилась лёгкость, и сознание Минхо медленно уплывало. Но ему показалось, что Сонджу произнесло что-то ещё. Что-то, похожее на «всё идёт своим чередом».

***

Свет в комнате был блёклым и бестелесным. Минхо прикрыл лицо рукой, чувствуя, как пульс в затылке разрывался жаром, словно тяжёлый молот вбивал раскалённый гвоздь в череп. Его тело, казалось, горело изнутри, и он не мог понять: это боль от вчерашней схватки, или всё ещё не угасшая ярость, которая рвала его душу и не давала ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально?

Когда Минхо открыл глаза, удивлённо обвёл комнату взглядом. Точно! Он же у Сонджу. Опять. Но обстановка была не знакомая.

— Ты в моей спальне, — голос Сонджу, прозвучавший откуда-то со стороны, заставил вздрогнуть, — не дёргайся так, всё в порядке.

Минхо приподнялся на локтях и уставился на Сонджу, которая медленно подошла к нему и присела на край матраса, приложив руку к его лбу. Она уже была одета в чёрный ханбок, а волосы были собраны в низкий пучок и заколоты изящной золотой шпилькой. Минхо не помнил, как очутился здесь. Остаток вчерашнего дня был похож на обгоревший лист бумаги, у которого нижний край превратился в пепел.

— Почему?

— Почему в моей спальне? — Сонджу посмотрела ему в глаза и улыбнулась, когда Минхо кивнул. — Не на циновке же надо было бросить тебя. Что произошло вчера?

Минхо отвёл взгляд и сглотнул. В горле пересохло, но Сонджу, словно почувствовав это, протянула ему стакан воды, который, оказывается, стоял рядом. Минхо благодарно принял его и осушил в несколько глотков.

— Я узнал, где найти Чонина.

— И что ты хотел сделать? — Сонджу ждала ответа, но Минхо молчал. Он был уверен, что она прекрасно понимала его намерение. Она вздохнула. — Если ты убьёшь лиса, Хара тебя не простит. Не настраивай сестру против себя.

Минхо перевёл взгляд на Сонджу и встретился с её глазами.

— Почему ты так защищаешь их связь?

В комнате повисла тишина. И вдруг Сонджу дёрнуналсь, оглянувшись на дверной проём. Звук хлопнувшей входной двери расколол тягучее молчание, раздался глухой звук шагов — тяжёлых, неуверенных. У Минхо появилось нехорошее предчувствие.

Он выглянул из-за плеча Сонджу и увидел в полумраке коридора силуэт — худощавый, скрюченный от боли. И когда фигура шагнула ближе, Минхо замер на долю секунды. Он увидел лицо, испачканное копотью, будто нежданный гость только что побывал в эпицентре сильнейшего пожара. Это был Чонин, и в его глазах вместо пылающего янтаря была мёртвая зола.

— Она... — голос Чонина звучал хрипло. — Она пропала.

Комната в одно мгновение сжалась: стены приблизились, потолок опустился, и воздух резко закончился. Сердце Минхо, и без того еле живое, вмиг вздрогнуло и вспыхнуло ярче углей в горящем костре. Он вскочил на ноги, выхватив у охнувшей от неожиданности Сонджу из волос шпильку, и бросился на Чонина.

— Что? — Минхо прижал его к стене коридора, приложив об неё головой, и приставил шпильку к горлу. — Что ты говоришь?

— Я искал её, — прохрипел Чонин, смотря Минхо в глаза. — Я чувствовал её присутствие в тенях, слышал её дыхание в ветре... но потом — пустота. Полное безмолвие, словно её вырвали из этого мира.

— Я убью тебя, — прорычал Минхо. — Убью!

Он сильнее вжал край шпильки в кожу лиса, и капелька крови выступила у её основания.

— Минхо! Остановись! — Сонджу подскочила к ним и сжала его руку, пытаясь ослабить нажим.

— Это он сделал! Он забрал её в тот мир, где людям не место! — глаза Минхо пылали мучительной злобой.

— Довольно!

Минхо замер. Он почувствовал дыхание смерти на своём затылке. Сонджу, кажется, впервые на его памяти повысила голос, и это был приказ, который нельзя было проигнорировать. Он медленно опустил руку с зажатой в ней шпилькой и, не выдержав, со всей силы ударил кулаком в стену, очень близко с лицом Чонина. Сонджу упёрлась ладонью в грудь Минхо и медленно оттеснила его к противоположной стене. Чонин осел на пол и прямо встретил его взгляд. В янтарных глазах лиса светилось отчаяние, то отчаяние, что разрывает душу, когда теряешь всё самое дорогое.

— Как ты выжил вообще, — выплюнул Минхо, отвернувшись.

— Хара помогла, — прошелестел Чонин, и Минхо вновь посмотрел на него, когда услышал шорох юбки Сонджу: она подошла к нему.

— Что произошло? — она спросила твёрдым голосом и добавила: — Не вздумай врать мне, лис.

— Я не знаю, — прошептал Чонин. — Утром она была в моей квартире, но когда я проснулся... Она исчезла.

Минхо дышал тяжело, прерывисто, кровь в его венах закипала от неконтролируемой ненависти к кумихо, сидящему на полу перед ним. Казалось, что рёбра не выдержат и вот-вот треснут.

Шпилька выскользнула из его пальцев, глухо лязгнув о пол, и маленькая трещина растеклась по его деревянной поверхности. Минхо опустил взгляд и увидел на её месте разлом, рваную пропасть, что пролегла между ним и Харой.

— Я сделаю всё, чтобы вернуть её. Даже если придётся пройти через Ад, — заговорил Чонин, и Минхо наградил его испепеляющим взглядом, вложив в него всё, что не мог выразить словами.

— Ты пройдёшь через Ад в любом случае. Никакие боги или демоны, кто там вами правит, не помогут тебе.

Сонджу подошла к Минхо и встала рядом. Она опустила ладони на его плечи, и этот жест не был утешающим, но он дарил опору, которой у Минхо давно уже не осталось.

— Посмотри на меня, — её голос прозвучал ровно. — Сейчас не время для гнева. Это уже не только твоя боль. Вы оба чувствуете одно и то же, просто иначе. У вас теперь общая цель. Прими это, Минхо, — продолжила Сонджу, плотно прижимая ладони к плечам так, что под кожей будто заплясали искры. — Иначе погибнете оба. И не добьётесь ничего.

Тишина опустилась, густая и вязкая, горькая на вкус, словно сок, выжатый из мёртвых цветов. Стиснув зубы до хруста, Минхо заставил себя поднять голову и посмотреть в спокойные глаза Сонджу.

— Что дальше? — выдохнул он, голос хрипел, но в словах уже не звучала угроза, лишь отчаянное желание вернуть сестру. — Что мы можем сделать?

Сонджу на мгновение перевела взгляд на окно своей спальни, и Минхо заметил, как в её глазах сверкнул огонь знания.

— Первое и главное — вы должны действовать вместе. Пока вы сражаетесь друг с другом, Хара всё дальше уходит от вас в безвременье, — она посмотрела на Минхо и провела ладонью по его обнажённому плечу, и в памяти его вспыхнули воспоминания: детский смех Хары, их совместные практики несколько лет назад, момент, когда он на похоронах матери поклялся защищать сестру. Сонджу будто тоже это видела и грустно улыбнулась, продолжив: — Границу миров охраняют духи. Если вы хотите пересечь её, вам нужно заручиться их благословением. Иначе двери закроются навсегда. Я помогу вам. Но помните: путь этот опасен. Он не для тех, кто дрожит при мысли о смерти. Вы оба с этого момента должны разделить риск и надежду.

Минхо прикрыл глаза и спросил:

— Что нужно делать?

— Позвони Уджину, — Сонджу прошла по коридору в сторону кухни, — попроси его приехать.

Минхо не знал, зачем, но спорить не стал. Он бросил взгляд Чонина, который встал с пола, и ушёл в спальню Сонджу, чтобы найти свою куртку и телефон.

***

Было странно. Минхо только так мог охарактеризовать то, что происходило в доме Сонджу. Трое сидели за столом и казались вырезанными из камня. Никаких лишних движений, взглядов или слов. Минхо водил указательным пальцем по краю фарфоровой чаши, где уже остыл чай, и старался не коситься на Чонина, который сидел напротив него. Всё же желание превратить этого кумихо в прах не ослабевало. Оно больше не было огненным — оно выжгло всё, что могло, и теперь пульсировало тихо, точно воспалённый шрам под кожей.

Чонин выглядел иначе, как выцветшее фото: лицо осунулось, бровь рассечена, волосы спутаны, одежда мятая и впитавшая в себя усталость целой битвы. От его обычной притягательности, от той золотистой ауры лисьей хитрости и тлеющего обаяния не осталось ничего. Только тень. Только серая, выжженная оболочка существа, которое дышало сейчас только потому, что Минхо позволил ему. В глазах Чонина сквозила безысходность.

Между ними сидела Сонджу. И, пожалуй, Минхо удерживало от действия только её присутствие.

Неожиданно скрипнула дверь, но гость не стучал, он просто вошёл, и три пары глаз устремились в дверной проём.

— Доброе утро, — сказал Уджин, появившись на пороге, и в голосе его сегодня не было привычной ироничной нотки. Он звучал ровно и тяжело.

Он не сел сразу за стол, а стоял какое-то время, спрятав руки в карманы брюк и рассматривая компанию перед ним.

— Ты что-то знаешь, — сказал Минхо, утверждая, а не спрашивая.

Уджин кивнул и расправил плечи, словно избавившись от тяжести веков.

— Давным-давно, когда миры духов и людей ещё не были разделены, жила мудан по имени Пэкхва. Она была не просто шаманкой, а избранной, способной видеть сквозь завесу миров и общаться с духами напрямую.

Пэкхва заметила, что граница между мирами становится всё тоньше, и духи начинают проникать в мир людей, принося с собой хаос и разрушение. Чтобы остановить это, она решила провести ритуал запечатывания, используя Унмён Пакви — могущественный артефакт, способный укрепить границу между мирами.

Но для этого требовалась огромная жертва: Пэкхва должна была отдать свою жизнь, чтобы Колесо активировалось. Это был не просто ритуал, это была битва — битва с тем, что даже среди духов, демонов и существ зовётся «Первородным», битва, которую едва не проиграло добро.

— Ильгун, — отозвался хмуро Чонин, и Минхо уставился на него. — Первородный Токкэби. Умный, коварный. Его речь полна яда и правды, которая сбивает людей с толку. И он презирает их, считая жадными и слабовольными, но уважает тех, кто готов противостоять ему.

Было ясно, что существо из другого мира прекрасно знало Токкэби, поэтому Минхо не удивился, но слова «едва не проиграло» отозвалось в груди холодом. По итогу получалось, что добро так и не взяло верх, и всё, что Минхо, его отец или кто-то из предков ни делали до сих пор, лишь помогало отсрочить конец. Он сжал губы и спросил:

— Ты это видел? — получилось резче, чем Минхо хотел, но слова Уджина наталкивали на такие мысли.

Сонджу чуть напряглась, Минхо заметил это, но Уджин лишь медленно улыбнулся.

— Говорит ли вам имя Чэсокстал в народной вере покровителем времени, смерти и очищения. Упоминается в обрядовых песнопениях (무가, муга) как тот, кто управляет чертогами загробного мира о чём-нибудь? — спросил он и со вздохом добавил: — Когда-то я был другим.

В комнате воцарилась такая тишина, что казалось, было слышно, как колышутся занавески. Минхо смотрел на Уджина и видел перед собой одновременно человека, которого он знал много лет, и незнакомца, пришедшего из легенд, где Чэсок упоминался как хранитель переходов, посредник между временем и вечностью.

— Почему ты молчал? — спросил он, и голос его дрогнул.

Уджин сел за стол, закинув ногу на ногу, поправил очки и опустил взгляд на чашку, что подала ему Сонджу, словно там он пытался разглядеть что-то из того, что ещё не случилось.

— Потому что от этого знания ничего не изменилось бы, — Уджин пожал плечами.

— Отец знал?

Уджин так же спокойно кивнул.

И это спокойствие вспыхнуло в Минхо, как искра на сухой траве. Он резко выпрямился, стукнув ладонью по столешнице, не сильно, но достаточно, чтобы звук отозвался в комнате тревожным отголоском.

— И почему тогда ты решил это рассказать сейчас? — его голос сорвался. — Почему только сейчас, когда...

Он не договорил. Потому что слова застряли в горле. Он не мог произнести ни «сейчас», ни «слишком поздно». Чувство, что его предали, снова червоточиной разрослось в груди.

Уджин поднял взгляд. И впервые за всё время, что Минхо его знал, в его взгляде появилось что-то, похожее на сожаление.

— Она попросила, — Уджин кивнул на Сонджу, и Минхо понял, что она тоже знала, кем на самом деле являлся Уджин.

Минхо задрал голову, рассматривая потолок, будто там мог найти ответы на свои вопросы.

— И что теперь? — хрипло спросил он. — Что ты хочешь от меня, Уджин? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Хара там, где уже не действуют законы нашего мира. Унмёнэ Павки дало трещину, и вам нужно остановить Ильгуна. Иначе всё, что мы знаем, превратится в пепел.

— Инвансан? — спросил Чонин, и Уджин перевёл на него взгляд.

— Да, лисёнок. Между храмами Инванса и Чхонрёнса находится граница.

— Я был там сегодня. Первым делом отправился туда, но не смог даже ступить за грань, — Чонин отклонился от стола немного, давая Уджину рассмотреть себя.

— Это не так просто сделать даже тебе, но я знаю, кто поможет вам перейти на другую сторону. Среди духов ещё остались те, кто помнит старую клятву. Но цена будет высокой.

Слова Уджина врезались в сознание Минхо, он зажмурился, чувствуя, как боль под рёбрами отозвалась свежим огнём, но выбора не было.

— Я, — начал он, но его перебил Чонин.

— Я заплачу.

— Заплати, — выдохнул Минхо, смотря неотрывно в глаза Чонина, которые вспыхнули на мгновение янтарём, — и вытащи её. Или я сам сожгу все миры, чтобы добраться до сестры.

Они вернут Хару. Или сгорят вместе с ней.