Господин не мирных дней...

Бешено бьётся мое сердце, по-другому, иначе...

Все не так, хочется кричать, но звук превращается в собачий стон, трудно дышать, не понять...

Кажется, мир вырос над тобой высокомерным холодом, навис тяжёлыми, серыми домами, снежными улицами.

Все чаше, чаше вдох, дикие страхом глаза, невыносимое осознание происходящего, хочется упасть и исчезнуть.

Боже... нет, я так не могу.... - упал на снежную землю черный пёс Наваки, закрыл светло янтарные глаза с голубым солнышком вокруг зрачка, словно единственное напоминание о его цвете, теле, всего, кроме души. Душа, все та же, просто испуганная тем, что приходиться принять...

- Бедный, трусливый пёс... - улыбнулся Рицка, присев погладил собаку по голове.
Наваки открыв глаза, замер на нем потемневшим в обиду и гнев взглядом. - Как тебе твоя вторая душа? Уже почувствовал как оно... - на что Наваки не мог ответить. Первым, что пришло без раздумья в голову, это по инерции вцепиться в его руку зубами...

- Ааа!!! - Закричал Рицка, ударил свободной рукой по морде черного пса. Наваки, развернувшись, скорее рванул прочь, таща за собой звенящую, черную цепь. - Вот козлина! - Крикнул вслед, потирая укушенное запястье, на жемчужной коже проступила алая кровь от клыков зверя. - Надо было его в козла превратить, козел блин... - присел на лавку Рицка, надув губы, вздохнул, когда высокая блондинка, принялась успокаивать, гладить по темно серебряным волосам Рицку.

- Солнышко мое, дорогой... - поцеловала его в щеку, взяла в руки его руку, посмотрела на рану, покачала головой, - ох бедный Рицка, я перевяжу твои раны милый мой.

Пока подруга перебинтовывала ему руку своим белым шарфом, вторая блондинка, с длинными, кудрявыми волосами, зелёными, как трава, круглыми глазами наблюдала, как уноситься вдаль Наваки. То и дело вздрагивала, прижимала руки к сердцу, ожидая, что пес попадет под колеса автомобилей, когда шатаясь, выбегал на проезжую дорогу с потерей пути в своих глазах.
Или, не рассчитав скорость четырех лап, не успевал сворачивать, врезался стену, мимо проходящих, недоброжелательных пешеходов...

- Ох, Боже! Куда он так несется!? Боже, да он сейчас погибнет! Рицка, сделай, что-нибудь, верни его!

- Пусть себе погибнет, сразу сто проблем отметятся.
Хватит страдать из-за него, пусть теперь сам справляется со своей собачей душой исполнителя.
Хотя, такое чувство, что душа этого психованного Наваки сильнее, все никак не заткнется и не успокоится!
Я ему отомщу, за то, что он укусил меня. Все Рэнэсли расскажу...

- Он ведь не специально, просто испугался, вот и все, - защищала сбежавшего Наваки, - кстати, разве господин Рэнэсли говорил его душу пса вызвать? Он же сказал...

- Он сказа поговорить с ним на эту тему, - нахмурился Рицка, - но говорить, то с ним, что со стеной! Вот так лучше, просто замечательно сложилось.
Он меня сбесил, и как удачно я повернул ситуацию в нашу пользу! Теперь он перешагнет предел своего страдания, полный мрак!
С бездумной душой исполнителя, наконец, соединиться, присмиреет. Заодно и поймет, как жить в собачей шкуре среди таких безразличных людишек, как он сам.

- А я не знала, что ты у нас умеешь колдовать, - улыбнулась вторая блондинка, - так здорово все заделал, я не ожидала, что он вдруг станет собакой.
Ведь, Рэнэсли говорил, что Наваки скорее застрелиться, чем выпустит из себя теперь его вторую душу собаки.

- Не умею я колдовать, к сожалению, просто моя душа волка и его собаки связанны из-за того, что это я ему ошейник надел... - отвел взгляд Рицка, задумчиво переваривая свои слова, вздохнул, опуская ресницы, - ненавижу, этот ошейник...

- Значит, ты тоже его хозяин? - удивленно приподняла белые бровки.

- Нет, хозяин у него один, как у меня, у вас.
Я просто слуга, исполнил волю господина.
И раз Рэнэсли принадлежат наши души, жизнь и смерть, то он нам как спасенье. К счастью, наш король не такой равнодушный как Император нашегоо мира.
Рэнэсли нам семья, хозяин, и ему нужен тот поганый пес.
А я не хочу, чтобы Наваки стал нам семьей!
Кто он нам? Никто, все портит и только...

- Я бы сказала, кто он. Как не крути, но Наваки теперь наша семья, - улыбнулась, - ведь ошейник даже не главное.
Наваки теперь связан чувствами, привязанностью к тем душам, с которыми взаимно менялся всеми своими чувствами без остатка, значит всей душой и сердцем. Хочет или нет, но Наваки никогда нас не забудет, затоскует даже мертвый. Хотим мы или нет, а смеримся с общей судьбой...

- Зря... - вздохнул Рицка, взглянув на дорогу, где мельтешили серые люди. Сырой снег хлопьями падал с темного неба декабрьского утра в мире людей, и собак...

***
Как быстро пришла ночь, кажется, нет ей конца. Луна словно замерзла в чистом небе ледяного безмолвия. Молчит, как и я. Хочется сказать, но не могу. Остается лишь думать, путаться в сознании, добивать себя мыслями!

Я устал, как мне холодно... словно только познал, что значит голод. Когда я ел в последний раз?
Не помню, теперь кажется, голодал весь потерянный сюжет сломанной жизни.

Все смотрю на свои лапы, не верю. Чувствую, словно кто-то обнимает мою душу, успокаивает смирением, странным равнодушием в свете серебряного холода.
Так не становиться легче, просто обманывает кто-то, может это самообман во спасение?

Неуместные оправдания расчетливой реальности, что ты не сошел с ума.
Быль это или не быль, но... как хорошо я вижу тебя... - поднял взгляд на свое отражение черной овчарки в витрине магазина, замер взглядом, все, ожидая, когда проснется.
Нет, не сон. Все - же, умоляю, скорее, разбудите меня, кто-нибудь...

- Ой, какая красивая собачка... - потянулся мальчик с белыми кудряшками, большими, зелеными глазами искренности, безобидной невинности к черному псу, что дрожа, прижался к стене холодного здания, - песик, песик...

- Не прикасайся к нему! - Заорал отец мальчишки, что оттолкнув сына в сторону, ненавистно взглянул на Наваки, - лезешь ко всякой твари грязной.
Пошел вон пес поганый! - пнул собаку незнакомый юноша.

Наваки отскочив в сторону, растерянно, пораженно, без злости, только со стыдом, обидно проводил обидчика униженным взглядом.
Отец, грубо потянул пятилетнего ребенка за собой, и все орал на него, словно на ту же ненужную собаку, с которую ему приходиться выгуливать.

Отвернувшись Наваки, тяжко вдохнул, еще раз обернулся на печальную картину отца и сына. Так пробрала тоска по своему родному сыночку.
Александр... - думал Наваки, - прости, это все из-за меня.
Бог, услышь меня! Нечего не надо мне, пусть я умру, только бы мой сын был в безопасности, только бы не плакал. Где же ты...

Жизнь, дерьмо... - вздохнул черный, лохматый пес, желающий заорать эту мысль во все услышанье. Куда идти?
Как принять перемены? Что делать? Не знал и при жизни человека, теперь и подавно, пропадаю.

Понимаю, я просто эгоист и дурак, не ценил того, что было у меня. Пусть все это было обманом, но Ярика и Александр не обман, они живы, они любят меня, я так тоскую! Боже! Хочу к ним, пусть и собакой, они никогда не обидят, спасут лишь добрым взглядом и улыбкой.
Кажется, если бы не они, я бы умер дивным давно. Кажется, я зависел от них. Не хочу принять свою правду, что мне нужно зависть от кого либо, что бы просто не сойти с ума, жить...

Так прошел второй день в собачей шкуре. Все гнали, обижали, но за что? Не понять, и не хочется понимать, потому, что правда слишком жестока, ее не исправить, она уже срослась намертво во всю систему жизни.
Где только лож, самообман, прикрывает призрачным наваждением весь мрак печального существования людей.

Кажется, все сами виноваты? Может, никто не виноват.
Как выбрать, если каждую минуту, твое мнение так быстро меняется. То ты торжествуешь, видишь спасение, мнишь мир добрым но грустным.
Или вздрагиваешь от страха, ненавидишь даже не виновных, в этом поганом, скорбном мире, что так мучительно отражается в твоих глазах...

Кто-то схватил за цепь, потянул за собой.

Наваки подняв взгляд, устало рассмотрел какого-то мальчишку, что привязал цепь к решетке у незнакомого дома в пять этажей. На тесной, серой улице, талого снега в цвете желтых фонарей у дороги.

Там с низкого, пасмурного неба, все падал снег, теперь вперемешку с холодным, промозглым дождем зимы.
Раньше, я ненавидел дождь. Теперь, отчего-то дела нет до него, все равно какая погода, если в душе так хреново, что при солнце все, казалось бы, злорадным и противным.

Даже время не может определиться в себе, бросает на мир снег и дождь, покрывает грязную землю белым слоем видимого обмана чистоты.
Так и я, все не определюсь в своем мире души, бросаюсь из крайности в крайность.
Почему же, я не смог вылечить в себе этот бред, когда со мной была моя семья?
Я виноват, просто думал, что так будет всегда.
Не задумывался, что все когда-то кончается...

Странный парень ушел, зачем прицепил меня? - осмотрелся по сторонам черный пес, наблюдая, как быстро разошлась не большая толпа народу, все скрылись в своих домах поздним вечером.

Подойдя к окну, за которым светил свет, Наваки встал на задние лапы. Заглянул в уютную, но полную творческого беспорядка квартиру. Там, молодой художник, уставший, печальный на вид, с темно каштановыми волосами, заплетенными в хвост белой резинкой, сосредоточенно рисовал свою очередную картину, где другие если не висели на стене, то устелили весь пол под ногами.

Взглянув на картину, что он рисовал, Наваки приоткрыл шире янтарные глаза, зачарованно уставился на прекрасный мир в ярких, разноцветных цветах.
На картине замерли в полете белые птицы, вдали протекала сверкающая река, отражала светлое небо теплых красок.
И все было чудесно и прекрасно, пока художник не убрал кисть, где заканчивал черным цветом обводить маленькие ягодки в зеленых кустарниках.
Вздохнув, творец улыбнулся со словами, - наконец-то, у меня все получилось! - После махнув руками в сторону в жест приветствия «ура» по неосторожности, перечеркнул черной полосой весь светлый шедевр мистической природы... - черт! Дьявол! Достала! Ненавижу... - плеснул он цветную вводу из стакана в картину, после сорвав ее, порвал своими руками.
Упав на колени, закрыл лицо руками, кажется, тихо заплакал...

Просто... - подумал Наваки, опускаясь передними лапами на землю, - просто все было слишком красиво, так не бывает... - подойдя к решетки, черная собака еще долго пыталась отцепить цепь зубами, чувствуя во рту лишь привкус железа, от которого шла дрожь по всему телу.

- Привет. И кто тебя здесь забыл? - Послышался добрый голос.
Наваки резко развернувшись, посмотрел вверх на пожилого старика, он, улыбнувшись ему, быстро отвязал цепь, - ну вот, будь свободен.
Теперь возвращайся домой к хозяину.
Хотя, что за хозяин такой, бросил друга ночью одного. - Старик, поправив на плече тяжелую сумку, пошел дальше своей дорогой. Наваки посидев еще пару минут на месте, бросился следом за ним, решив, что с этим человеком лучше, чем остаться одному в шкуре собаки среди недоброжелательных людей. - Ты это что? Со мной решил пойти? Ну, если хочешь, то пойдем... - вздохнул старик, - а как тебя зовут?

Наваки подняв на него удивленный взгляд, подумал про себя. Что он так говорит со мной? Словно ждет, когда я ему отвечу. Странный старик, или я решил когда-то, что с животными бесполезно разговаривать, толку нет. Но сейчас, если бы я был настоящей собакой, то, наверное, был бы безмерно счастлив, что меня заметили, говорят со мной, не гонят, зовут...

Дом старика, на удивление Наваки оказался в стороне леса, и не дом вовсе... - огляделся пес, - это же просто шалаш какой-то! Черт, да старик просто нищей...

- Ну вот, лохматый, здесь я и живу. Поздно уже на улице, да холодно, сейчас отужинаем, да спать ляжем. Устал я сегодня, все болят ноги... - кряхтя присел старик на устеленный пол куртками, достал из сумки хлеб, сломав его пополам, поделился с псом.

Наваки, сглотнув слюну с мыслью, что как бы он не был голоден, но не съест этот грязный, черствый хлеб!
Но, взглянув на нищего, что с голоду, в отсутствие большинства зубов, торопясь уплетал хлеб, запивая его молоком из пакетика, снова отпустил взгляд на хлеб у черных лап. - Надо же... - думал Наваки, - бедный человек, словно бездомная собака, с которой не хотят говорить, на которого плевать всем.
Правда, может люди тоже звери, где есть просто добрые несчастные, и есть просто злые... - вспоминал Наваки случайных свидетелей своего существования на четырех лапах. Где встречал приличных на первый взгляд людей, они мимоходом беззаботно поедали свои бутерброды, ему кто-то кинул под лапы лишь обертку от еды.

А этот нищий, у которого самого нечего есть, отдал последнее, что было у него, пусть и просто хлеб, который Наваки уже без отвращения, быстро проглотил, с ощущением прибывающего голода.

Что со мной? Прилег у старика Наваки, прижавшись к нему боком, почувствовал его ласковую руку, которой он погладил его по черной спине.
Что со мной происходит? Я так хочу, есть, кажется... это совсем не голод. Чего-то не хватает, не могу успокоиться, так сильно, желаю чего-то, но что... так не хватает мне для души и сердца...

*
Проснувшись утром, Наваки выглянул из самодельного дома, прищурил большие, янтарные глаза от яркого света белого снега. Мир замер, окрасился чистотой белоснежностью.

Странная радость притаилась на сердце, захотелось пойти дальше, насладиться чистотой и свежестью простора.
Оглянувшись на старика, пес проследил за его глубоким дыханием, нищий тихонько похрапывал в своем сне спокойствия.
Отвернувшись, черная овчарка вышла из приюта старика, прошла по белому снегу, оглянулся на свои звериные следы.
Это все же не сон, - подумал Наваки, - я все та же поганая псина...

Странное чувство резкой волной, взбудоражило сердце.
Казалось сама душа, рванула вперед, просто силой потащила за собой все тело.

Ускоряя быстрый шаг на бег, Наваки уже несся посреди заснеженных деревьев, все быстрее убегая вдаль зимнего леса. И если бы мог, засмеялся... - думал Наваки, - даже если на меня одели, этот проклятый ошейник с цепью, я все равно, сейчас, да именно сейчас, чувствую, что значит чувство свободы, пусть ненастоящей, но такой волнующей!

Гляжу на небо, лапы сами несут все быстрее, словно хочется убежать прочь из этого мира, куда-нибудь в небеса, вон к той утренней звезде, что еще не ослепил белый день.

Что там, вдали от земли?
Может, и нет ничего совсем, а может там другой мир, со своим другим Богом. Может, тот Бог лучше? У него честные глаза, он не обижает, спасает, не молчит.

Или я просто так отчаялся, что готов верить в выдуманное спасение для себя, где вряд ли оно достанется, с таким желанием, сменить свое место в жизни. Просто обвинят в предательстве, бросят без того брошенного пса. Ведь, даже они, словно нереальные странные души, сделали со мной такое, больше не ищут меня.
Им все равно, что со мной будет... - остановился Наваки, огляделся на белые просторы степи.
Взглянул на свои лапы, замер. Душа странно похолодела, казалось, он даже почувствовал, что она цвета ледяного серебра.

Так тихо проникла в его кожу, потекла по венам, умиротворила даже бешено бьющееся сердце. Приятно, - подумал Наваки, странно, как стало легко.
Я, уже не боясь, не удивлюсь даже дракону пролетающему надомной. Кажется, все так и было всегда... - поднял лапу черный пес, увидел как быстро, словно тлела черная шерсть, побелела руку, за мгновение изменилось и все тело...

Наваки провалился руками в белый снег, шатаясь, поднялся на ноги, взволнованно схватился пальцами рук за свои, лохматые, черные волосы, провел ладонями по лицу, улыбнулся.

Я вернулся... - подумал Наваки, позабыв впервые минуты, что может говорить.

- Да... - прошептал вслух, смотря в манящую даль, - я понял, что произошло... - нахмурившись, опустил взгляд на свое обнаженное тело, где вздрогнув, обхватил себя руками за голые плечи, только почувствовал холод зимы на беззащитной, белой коже. - Ладно, что теперь поделаешь... - вздохнул Наваки, отставив ногу назад, быстро обмотал холодную цепь вокруг ошейника.
Протянув руки вперед, прыгнул на белые снег вновь черной собакой, где пробежав не малое расстояние, затормозив лапами, быстро обернулся истинным видом, погружаясь в чистый снег.

Раскинув руки в стороны, посмотрел спокойными, голубыми глазами в чистое небо.
Проследил взглядом черного коршуна, закрыл глаза со словами, - вот как значит, лететь в белом пространстве, не зависть не от чего и не от кого, когда хочется на время, просто быть свободным... - присев, Наваки оглянулся назад, с мыслью, что можно вернуться к старику, там позаимствовать что из одежды, вернуться в город.

Как ни как, а весь этот ужас системы существования, уже не выкинешь из сердца, все равно придешь к нему, чтобы почувствовать себя дома.

- Но если быть честным, то это совсем не то, - шептал Наваки, сжав на шее пальцами черный ошейник, - настоящая свобода души и сердца, это когда рядом тот, кто необходим тебе как смысл жизни. Рядом с ним, ты не попадешь в ловушку одиночества, словно в клетку этой ложной свободы...

*
Вернувшись к старику в образе пса, Наваки не обнаружил его на месте. Только печально взглянул на миску, где плавал серый хлеб в молоке.
Обернувшись в человека, Наваки взял с пола, длинный, серый плащ, накинул его на себя, только обнаружил, что его ногти остались черными, острыми как когти. Вздрогнув, потрогал свои уши, обнаружил, что те острые, как у эльфа в мире фантастики.

Или скорее, от собачьего образа мне не избавиться.
Скорбно подумал Наваки, надев на голову капюшон.
Я ведь, сейчас похож на моего Александра, - только осознал Наваки, - какой же я идиот, злой дурак, ненавижу себя... - вздохнул, закрывая лицо ладонями, - прости меня, сыночек мой, прости меня...

*
Выйдя из леса в парк города, Наваки поджал на босых ногах заледеневшие пальцы. Холодно, но совсем не так, как это бы чувствовалось не будь я еще и собакой, - подумал Наваки, - иначе скрутился бы в лесу, замерз нелепой смертью.
Жил был, да не был... - чуть усмехнулся над собой, зачесал пятерней пальцев черную челку на затылок, посмотрел на компанию молодых подростков, что играли на гитаре, собравшись вокруг лавочки.

Наваки подошел к ним, осмотрев компанию равнодушным взглядом из пяти человек.
Они удивленно уставилась на него в молчании, пока он первый не прервал неудобную тишину неожиданности: явление знаменитого рок музыканта виде усталого бомжа с ошейником на шее, длинной цепью, что упала под плащом к голым ногам.

- Кто заказывал концерт? - приподнял брови Наваки, смотря как компания по нарастающей расхохоталась. Одна из девушек, протянула ему блокнотик с ручкой, улыбаясь, смотрела влюбленными глазами.

- Распишитесь, пожалуйста, Наваки, я так восхищаюсь вами!

- Да ну... - мрачно отвел взгляд Наваки, - не буду расписываться.

- Почему? - обиделась девушка.

- Эй, да ну его! - возмутился ее парень, - это даже не Наваки!
Ты посмотри только на него...

- Я могу доказать, что я этот бездарный музыкант Наваки, и распишусь после того, как спою свою поганую песню.
Но, я не начну унизительное представление, пока ты не отдашь мне свои сапоги, - посмотрел на ноги парня, в черных, кожаных сапогах, - ты до дома дойдешь, обуешься. А я хрен знает, когда теперь домой попаду...

- Наверное, точно он, - шепнул другой парень ошарашенному юноше, с которого решили снять сапоги, - такой - же наглый и бесцеремонный, депрессивный тип...

- Я не знал, что обо мне такое мнение... - вздохнул музыкант, - да плевать уже. Так, что люди, будете слушать песню местной, бездомной собаки Наваки?

- Ладно, - протянул гитару парень, - только и у нас условие. Если нам не понравится твоя песня, ничего не получишь.

- Договорились, - взял гитару Наваки, отошел назад. Компания уселась на лавку, сделала по глотку пива из зеленых бутылок, словно вдох перед странным представлением с утра пораньше.

Наваки, оглядевшись по сторонам, проводил медленным взглядом местный народ, что все прибывал в выходной день, белой зимы. Перекинув черный ремень от гитары на плечо, со вздохом, перебрал замершей рукой струны, подняв взгляд, замер, не дыша.

Посмотрел, как ему помахал Рицка, остановившись в пяти шага за лавкой с ребятами.
Три милых, обворожительных девушки, с улыбкой рассматривали взъерошенного Наваки. Рэнэсли не улыбался, просто смотрел на него равнодушным взглядом светлого янтаря, при долгом взгляде на него Наваки, король почему-то опустил ресницы, смотря в белый снег под ногами.

- Отлично, - нахмурился Наваки, - я знаю, какую песню спеть! - громко, словно возмутился парень с гитарой, перебрав струны, просто сел на снег, где удобно устроившись, начал свое печальное представление... - посвящается, никому.

Тяжко вздохнув, прикрыл длинные ресницы, прислушался на мгновение к легкому ветерку, за которым плавно опустился на землю белый снег...

- Бездомная собака, смотрит взглядом скорбным, жалко...

И в душе не все в порядке, Лишь в кино надежды гладки,
А в реальности обида,
Для поганой, глупой псины...

Кто тебя так окрестил?
Видно по себе судил.
Как художник рисовал, Недостатки удалял,

В грязь системы посадил,
Все цветы, что находил...
Я смотрел в его окно, понимал, что не дано...
Образ чистый воссоздать, просто мертвых не поднять.

Отразился лик мой серый,
На стекле с луной не смелой,
Или просто я боюсь,
Что для жизни не гожусь...

Горько будет на рассвете,
Там меня никто не встретит,
Не достанется спасенья, Смерть несет разоблаченье.
Где печально сознавать, это путь свободным стать...

Я бегу, устали лапы,
Цепь сдавила глотку правдой,
Я смотрю лишь в небеса,
Куда стремится вся душа...

Может Бог с другой планеты,
С той звезды меня приметит?
Там не прокляли друг - друга, Дорожат семьей и другом.
Там есть честные глаза...
Как же я хочу туда...

Кто-то мне сказал привет,
И отдал мне свой обед,
Жалость правда не к чему,
Яд для сердца только псу.

По себе тебя сужу,
В безнадежный взгляд гляжу,
Мне бы только дать понять, чтобы преданность отдать.

Ты ушел и долго ждать, Остается лишь мечтать.
Время против ожиданья,
Куда не глянь - момент прощанья.
Встречи знаки расставанья, грусть надежды в досвиданье...

Слезы пса, скулит душа, паникует суета...
Все уходят в никуда,
Если нет у нас себя,
Если нет у нас судьбы, что разделим я и ты.

Где прелюдия разлуки, Оживляет в сердце звуки,
Возвращается ко мне,
Миг спасенья в западне.

Серый дождь, другой рассвет, Из-за туч я вижу свет...
Это жест твоей руки,
Что не даст с ума сойти...

Где-то мрак, а где-то свет, Хладнокровный шлет привет,
Кто зовет, а кто все ждет, Кто-то лож смерено гнет.

Жизнь ломает души с ветром, Остается лишь советом,
И наглядным тем примером, Вынимает сердце зверя,
И твое другой рукою,
Для сравнения с судьбою...

А я бегу, устали лапы,
Цепь сдавила глотку правдой,
Я смотрю лишь в небеса,
Туда стремиться вся душа...

Может Бог с другой планеты,
С той звёзды, меня заметит?
Там не прокляли друг - друга, Дорожат семьей и другом,
Там есть честные глаза.
Как же я хочу туда,
Господи, возьми меня...

*
Когда Наваки замолчал, казалось, умолкли и все звуки, стих ветер. Он долго не поднимал взгляда, пока не увидел перед собой черные сапоги в руках. Ноги парня в полосатый носках.

Наваки поднял уставший, голубой взгляд, взял сапоги, отдал ему гитару. Тяжко вздохнув, стал обуваться, игнорируя взглядом другую компанию, что подойдя к нему, молча, уставилась сверху вниз.

Спокойно встав, Наваки отряхнул снег с плаща, расписался девушке, которая приняла его автограф с заплаканными глазами.
Так компания подростков ушла, отчего-то ничего ему не сказала, может, просто не было слов.

Наваки, вздохнув, подошел к лавке, взяв забытую бутылку пива, открыл крышку о край лавки. После устало, рухнул на скамейку, сделал глоток пива, поднял взгляд на пять своих старых знакомых, что выстроились перед ним, продолжали свое молчаливое наблюдение.

- Ну? - приподнял брови Наваки, - чего уставились?

- Вот, - протянула ему его одежду блондинка, - я специально ее подобрала, для тебя.
Как у тебя дела? Мне понравилась твоя песня, только она печальная...

- Чудно, - усмехнулся Наваки, встав, выхватил свою одежду, отвернувшись, быстро надел черные джинсы, скинув пальто на лавку, одел, черную рубашку, свое черное пальто с мехом.
И только вздохнул с облегчением, чувствуя, что стало легче на душе. Но, только отвел взгляд, посмотрел на Рэнэсли, вся маленькая радость сгинула без следа. Стало почему-то тоскливо, где печаль принесла за собой одну обиду и раздражение, с которой все сильнее боролось странное равнодушие в другой, его новой душе, - что ты молчишь?

- Пока нечего сказать, что зря болтать с тобой? - холодно ответил ему Рэнэсли, - еще пять минут, и поговорим.

- ?! - моргнул Наваки, думая какой же он странный...

- Как тебе в шкуре собаки? - Улыбнулся Рицка, - или... - приподнял белые брови, - ты и сейчас все тот же пес, твой образ человека, лишь обман зрения?

- Пошел ты, - нахмурился Наваки, - или забыл, как больно бывает со мной связываться, даже если я беззащитен? Если сейчас не укушу тебя, то точно врежу...

- Как грозно, - посмеялся волк, - прямо дрожу от страха...

- Хватит, - прервал разборки Рэнэсли, достав из кармана черного плаща большой пистолет, показал им в сторону на парня я ребенком вдали от них.
Спокойно сказал, взглянув на Наваки, что оторвав взгляд от пистолета в его руке, вздрогнул от его проникновенного, безмятежного взгляда. - Этот человек, он пнул тебя, назвал поганой псиной.
Я буду добр к тебе, ведь думаю, тебе будет первым легче пристрелить того, кто не пришелся по душе...

- Пристрелить?!! - подпрыгнул на месте растерянный Наваки, - ты с ума сошел?! Да пошли вы все, отвалите от меня ненормальные!

- Заткнись, - схватил его за запястье Рэнэсли, - вложил ему в руку черный пистолет, - времени не так много, чтобы тратить его впустую.

- Да, Наваки, - улыбнулся Рицка, приставив дуло серебряного револьвера к его виску, Наваки замер не дыша. Слыша, как он уже взвел курок, словно почувствовал, как тот надавил на курок, - что? Вся спесь пропала? Боишься умирать?

- Мне все равно, умрешь ты или нет, - говорил Рэнэсли, смотря, как поник плечами Наваки, опуская в руке пистолет, дрожа, сжал его несмелыми пальцами, - сейчас будет только один выстрел. Ожидание зависит, как долго тот человек с ребенком задержится в парке. Если ты не убьешь его, получишь пулю в свою голову. Выбирай, он, или ты? Все просто, убей, если хочешь жить...

Он ведь выстрелит, - думал Наваки, - точно, выстрелит в меня.
Правда, я боюсь умирать?
Потому, что... - поднял свободную от оружия руку Наваки, взял в кулак свой крестик на груди, который подарила ему Ярика. Потому, - скорбно поднимал пистолет на парня вдали, что тянул сына за руку, все удалялся дальше по заснеженной тропинке и кричал на сына, - потому, что я хочу найти своего сына.
Я так хочу увидеть его... - поджал губы Наваки, чувствуя, как по его щеке скатилась слеза.
Я не хочу, чтобы все так было...

- Не промахнись Наваки, я ведь точно не промахнусь... - сильнее надавил ему в голову стволом пистолета Рицка, сильнее придавил спусковой курок. Рэнэсли взглянув на оборотня волка, увидел в его глазах нетерпеливое ожидание, словно надежду, что выстрелит не Наваки, а он.

- Я вас, ненавижу... - прошептал сквозь слезы Наваки, нажал на курок, словно под гневом, а не из-за выбора. И даже не понял сразу, что сделал...

Вздрогнул вместе с выстрелом, пораженно смотря, как пуля метко попала в голову жертвы, как тот свалился на снег.
Его сын закричав, принялся тормошить, просить встать своего отца, не понимая, что тот закрыл глаза навечно.

- Боже мой... - опустил пистолет Наваки, резко обернулся на Рэнэсли, словно срочно ища в нем объяснения и оправдание, поддержку?

Рэнэсли только вздохнул, словно притворно улыбнулся ему со словами.

- Ну вот, игра началась...