Неожиданный Поворот
После инцидента в столовой, Джером Валеска был изолирован в своей палате. Охранники были более бдительны, а его свобода передвижения значительно ограничена. Ханна Новак, несмотря на испачканный халат и эмоциональное потрясение, чувствовала себя странно… удовлетворённой. Не от того, что она одержала победу над Джеромом, а от осознания того, что она защитила кого-то беззащитного, что она смогла противостоять его безумию. Но внутри её также теплилось беспокойство: она понимала, что его манипуляции не закончены. Это была лишь пауза, передышка.
Следующая сессия проходила в необычной тишине. Джером сидел, скрестив руки, и его лицо было необычно бледным. Он не улыбался, не подшучивал, не пытался манипулировать. Ханна ожидала привычной словесной игры, очередной попытки перевернуть ситуацию в свою пользу. Но вместо этого она столкнулась с чем-то… другим.
— Доктор Новак, — начал он тихо, его голос лишился привычной театральности. — В столовой... вы вмешались. Вы защитили Дитриха.
Он помолчал, как будто подбирая слова. Ханна кивнула, ожидая продолжения.
— Я… не понимаю этого, — признал Джером, и это было неожиданно. Впервые за все месяцы терапии, он проявил нечто, похожее на… уязвимость. — Я ожидал... иного. Я ожидал, что вы будете… расстроены. Или, возможно, даже… восхищены.
Ханна подняла бровь. Он ожидал, что она восхитится его жестокостью? Эта мысль была настолько отталкивающей, что она едва сдержала выражение отвращения.
— Я не восхищаюсь жестокостью, Джером, — холодно ответила она. — Я восхищаюсь храбростью, состраданием, способностью к созиданию.
Джером вновь замолчал, его взгляд был прикован к её лицу, словно он пытался разгадать какую-то тайну.
В течение следующих нескольких сессий, странная динамика сохранялась. Джером все чаще проявлял неожиданную сдержанность, избегая своих обычных провокаций. Он больше не пытался шокировать её, не пытался играть. Вместо этого он наблюдал за ней, словно пытался что-то понять. Иногда он начинал говорить о своих чувствах — не о своих страхах, или о своих манипулятивных планах, а о… чем-то другом. О том, как он чувствовал себя беспомощным, когда видел ее решимость, о том, что её смелость его… привлекала. Он называл это "слабостью", постоянно подчеркивая, насколько это противоречит его натуре, насколько это "неправильно". Но в тоне, в его выражении лица, читалось нечто большее, чем просто самобичевание.
Одно неосторожное слово, сказанное им, одно мимолетное выражение его лица, намекнули на нечто совершенно неожиданное. Его "игра" изменилась. Он перестал пытаться контролировать её, он начал пытаться понять её – понять её не как инструмент для собственных игр, а как человека. Он начал наблюдать за ней, изучать её реакции. И в этих наблюдениях, в этом анализе, начало прорастать зерно нечто похожее на… привязанность. Сам он этого не осознавал, отчаянно сопротивляясь этому новому чувству, но оно уже начало свое таинственное шествие в его измученном сознании. Любовь, по его мнению — это слабость. Но, быть может, именно в этой "слабости" и крылась его последняя надежда на исцеление.