Эхо Прошлого и Звонок Освобождения
— ...И тогда, Ханна, вы поймете, что истинное одиночество — это не быть одному. Истинное одиночество — это быть среди людей, которые не видят вас настоящей.
Джером закончил, его глаза горели ледяным триумфом, предвкушая её реакцию. Он ожидал страха, возможно, отчаяния, но никак не этой холодной, отточенной контратаки.
Ханна слушала его слова о "золотых цепях" и "хрупких постройках". Она чувствовала его взгляд, полный безжалостного предвкушения. Но что-то внутри неё, что-то, что он не смог сломить, медленно, но верно поднималось. Не ярость, а скорее стальная решимость. Она сделала глубокий вдох, глядя ему прямо в глаза.
— Возможно, — спокойно произнесла Ханна, и в её голосе появилась та же уверенность, что и до всех этих потрясений, только теперь она была закалена страданием. — Возможно, я и правда инструмент в чьих-то руках, но ты не учёл одного... ты не учёл того, что некоторые инструменты просто невыгодно заменять.
Она слегка улыбнулась, и эта улыбка была не безумной, а скорее горькой.
— Меня устраивают мои золотые цепи, они дают мне то, что действительно нужно нормальному человеку, и я по-настоящему счастлива, даже если ты не можешь поверить в это. Ты пытаешься принизить меня, доказать мне самой, что я ничего не значу, что я просто одноразовый инструмент.
Ханна сделала паузу, позволяя своим словам пропитать воздух. Затем её голос стал ниже, опаснее, и она произнесла имя, которое, казалось, должно было вызвать у Джерома оцепенение.
— Ты, видимо, забыл, что год назад ты тоже был одноразовым инструментом. Уже забыл о Галоване? Для него ты тоже был одноразовым инструментом, и он просто убил тебя. Убил, потому что ты выполнил свою функцию. Благодаря твоему убийству он стал героем, пусть хоть и на время, но он добился того, чего хотел, он убрал одноразовый инструмент — тебя.
В тот самый момент, когда имя Галована слетело с её губ, когда Ханна произнесла последние слова о его "одноразовости" и "убийстве", лицо Джерома резко изменилось. Улыбка слетела с него, словно маска. Его глаза, до этого полные торжества, вспыхнули неконтролируемой, дикой яростью. Челюсти сжались, и он напрягся, словно готовился к прыжку. Упоминание Галована, его собственного убийства, его "одноразовости" ударило по нему с такой силой, какой не мог нанести ни один удар. Это было прямое напоминание о его поражении, о его собственной смертности, о том, что его власть не абсолютна. В его взгляде промелькнуло нечто глубоко раненое, а затем мгновенно переродилось в чистую, неконтролируемую злобу.
Он сделал резкий шаг вперёд, его рука дрогнула, словно он собирался схватить её, когда…
Дзинь!
Резкий, пронзительный звонок, означающий окончание сессии, разорвал напряжённую тишину в палате. Он прозвенел громко, неистово, словно спасительный колокол.
Джером замер. Его тело всё ещё было напряжено, но звонок, словно удар по голове, заставил его остановиться. Он моргнул, его ярость на мгновение уступила место секундному замешательству.
Ханна немедленно воспользовалась этим. Она сделала шаг назад, подальше от его нависшей фигуры. Её лицо стало профессиональным, она надела свою маску психиатра.
— Вот и подошла к концу наша сегодняшняя сессия, — спокойно произнесла она, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. — Было интересно послушать ваше мнение, мистер Валеска, но мне пора. У меня ещё другие пациенты.
Она повернулась и быстрым, но неторопливым шагом направилась к двери. За спиной она чувствовала его взгляд, горящий, пронзительный. Она знала, что он всё ещё стоит там, поглощенный её словами и внезапным окончанием. Но она не оглянулась. Не сейчас. Она открыла дверь и вышла, оставив Джерома наедине с эхом Галована и своим несдержанным гневом.