Иллюзия Свободы
Джером удерживал Ханну за подбородок, его палец легонько давил, заставляя её смотреть ему в глаза. В его взгляде не было безумия, лишь холодная, расчётливая ясность победителя. Его последняя фраза, "отбросите остатки своих иллюзий о нормальности", звучала как приговор.
Ханна смотрела на него, и в её глазах не было ни прежнего страха, ни борьбы. Лишь усталость, глубокая, всепоглощающая усталость и... какая-то опустошённость. Она дошла до предела, и, возможно, в этом пределе она нашла странное, извращённое спокойствие. Сопротивление было бесполезно. Она могла только слушать.
— Ладно, — выдохнула она, и её голос был чуть слышен, словно эхо в пустой комнате. — Я готова слушать.
Услышав это, на лице Джерома расцвела та самая, зловещая улыбка, которая до этого была лишь намёком. Это был момент триумфа, ради которого он так долго работал. Он видел её сломленной, покорившейся, и это было для него самым ценным подарком. Он наконец-то полностью захватил её внимание, её разум.
— Вот это я понимаю, Ханна! — его голос прозвучал с новой, дикой энергией, словно её слова дали ему мощнейший импульс. Он отпустил её подбородок, но не отстранился, наоборот, сделал шаг ближе, так что она почти чувствовала его дыхание. — Готовность. Открытость. Это прекрасно. Это первый шаг к истинной свободе.
Джером сделал театральный жест рукой, обводя ею пространство камеры, словно это была огромная сцена.
— Смотрите, доктор Новак. Что вы видите? Стены? Решётки? Охранников за дверью? Вы называете это тюрьмой. Но это лишь иллюзия тюрьмы. Настоящая тюрьма, Ханна, находится… — он постучал пальцем по своему виску, — …здесь. В вашей голове. В ваших правилах, в ваших страхах, в вашем "нормальном".
Он начал медленно ходить по комнате, его движения были грациозными, почти танцевальными.
— Вам внушили, что есть "добро" и "зло". Что есть "правильно" и "неправильно". Что вы должны чего-то бояться, чего-то стыдиться, чего-то желать, потому что так принято. Это не ваши мысли, Ханна. Это мысли их. Общества. Которое боится тех, кто не вписывается в их скучные рамки. Они называют это "безумием", потому что это угрожает их хрупкому мирку.
Джером резко остановился перед ней, его глаза горели с безумной убеждённостью.
— Но я говорю вам, Ханна, — его голос стал низким, вкрадчивым, почти гипнотическим, — истинная свобода — это когда вы отбрасываете все эти ярлыки. Когда вы перестаёте бояться быть собой. Не той, кем вас хотят видеть. Не той, кем вам приказали быть. А той, кто вы есть на самом деле. Без морали, без ограничений, без страха осуждения.
Он протянул руку и медленно, с наслаждением, провёл кончиками пальцев по её щеке.
— Вы боитесь хаоса, Ханна. Вы боитесь того, что будет, если перестать себя контролировать. Но я вам покажу: хаос — это не разрушение. Хаос — это потенциал. Это чистое, ничем не ограниченное творчество. И когда вы позволите ему войти, когда вы перестанете цепляться за эту фальшивую "нормальность", вы увидите, что это такое… быть по-настоящему живой. Не просто существовать, а гореть.
Его улыбка стала ещё шире, и теперь она не была направлена на неё, а скорее на самого себя, на своё внутреннее торжество.
— Вы ведь уже сделали первый шаг, Ханна. Вы отбросили страх, приняв мою… защиту. Теперь пора отбросить остальное. Расскажите мне, что вас действительно пугает. Что вас сдерживает. И я покажу вам, как освободиться от этого. Шаг за шагом. До тех пор, пока вы не станете… свободной. Как я.