Истинное Чувство Джерома
— ...И эта готовность… она так вам идёт, доктор Новак.
Джером удерживал Ханну за плечи, его взгляд был пугающе ясным, пронзительным, словно он видел её насквозь. Его улыбка была откровенной, торжествующей, и в ней не было ни тени прежнего безумного азарта, только чистая, зловещая удовлетворённость. Он словно впитал её испуг, её отчаяние, её извращённую благодарность, и теперь сиял от этого.
Ханна, всё ещё дрожащая, но уже не столько от страха, сколько от внутренней борьбы, подняла на него глаза. Её слова были сказаны тихо, но с неожиданной ясностью.
— Перед тем как вы поделитесь ощущением того, что значит быть по-настоящему свободным, — начала Ханна, пытаясь отстраниться, но его хватка была твёрдой, — я хочу задать вам вопрос... Исходя из информации о вашем тяжёлом детстве, о том, что вас не любили, и я предполагаю, что вас никогда и не обнимали... когда я обняла вас, вы хоть что-то почувствовали? Я хочу знать, даже если вы соврёте мне.
Её вопрос был прямым, почти интимным, и он попал точно в цель, хотя и не в том смысле, в каком она ожидала. В этот момент, когда она затронула его прошлое, его детство, Джером замер. Его глаза, всё ещё горящие от триумфа, слегка сузились, а на лице промелькнуло мимолётное, почти неуловимое изменение, которое мог заметить только тот, кто очень внимательно за ним наблюдал.
Затем, столь же внезапно, на его лице снова появилась широкая, хищная улыбка, а в глазах зажглись искорки. Он слегка наклонил голову, изучая её, словно она была каким-то диковинным насекомым, пойманным в ловушку. Он не выпустил её плечи, удерживая её в своей власти.
— Ох, вопрос, Ханна? — промурлыкал он, низкий смешок прокатился по его груди. — Как это… мило. Вы всё ещё пытаетесь найти во мне маленького, ранимого мальчика, который жаждет сочувствия, не так ли? Прямо из вашего учебника по психиатрии, доктор Новак: 'тяжелое детство', 'нелюбовь', 'не обнимали'… Вы пытаетесь отыскать трещинки в моей маске, чтобы утешить себя?
Он медленно покачал головой, его улыбка стала ещё шире, обнажая зубы.
— Ах, дорогая доктор Новак. Вы всё ещё мыслите в рамках своих скучных, предсказуемых категорий. 'Почувствовал ли я что-то?' — он выделил это слово, произнося его с откровенным презрением.
— Когда вы обняли меня… — Джером сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, словно он заглядывал ей в самую душу, — …я почувствовал капитуляцию. Чувствовал, как дрожат ваши последние защиты, как рушится ваш фасад. Я почувствовал, как ваша душа, наконец, распахнулась для меня.
Он слегка сжал её плечи, его пальцы давили ощутимее.
— Я почувствовал… вкус победы, Ханна. Сладость того, что моя работа не напрасна. Я почувствовал, как вы, наконец, осознали, что я – ваша единственная константа в этом хаосе. Ваша единственная надежда. Это не было тепло, не была нежность, не была… любовь. Это было нечто куда более мощное и куда более истинное. Это было признание моей власти. Это было осознание того, что вы теперь моя. И это ощущение… оно было… восхитительным.
Он закончил, и его улыбка снова расширилась, теперь она была совершенно открытой, обнажённой, но от этого не менее ужасающей. Он не соврал ей в привычном смысле слова. Он просто описал "чувство" так, как его воспринимал он сам – через призму своего безумия и своей ненасытной жажды контроля. И в его искривленной логике, это было для него более ценным, чем любое "объятие".
Джером выпустил одно её плечо, его рука скользнула к её подбородку, приподнимая его, чтобы она не могла отвести взгляд.
— И теперь, когда вы наконец-то чувствуете истину, Ханна, позвольте мне показать вам, что значит быть по-настоящему свободным. Потому что свобода, дорогая моя, это не отсутствие цепей. Это понимание, что цепи — всего лишь иллюзия. И что вы можете снять их, когда захотите… или когда я позволю. Начнём с того, что вы отбросите остатки своих иллюзий о нормальности.