Завтрак с Безумием (Притяжение Джерома)
Ханна Новак села за стол, чувствуя на себе три пары пристальных взглядов. Воздух вокруг них казался плотным, наэлектризованным ожиданием. Она невольно приготовилась к схватке разумов, но то, что последовало, было иным.
- Итак, доктор Новак! – Джером мгновенно занял центральное место, его улыбка расширилась. – Добро пожаловать в наш маленький клуб! Сегодняшнее меню: 'каша ужаса' и 'кофе безумия'!" Он толкнул к ней тарелку с остывшей овсянкой, словно это был деликатес. - Надеюсь, вам понравится наш... шведский стол хаоса!
Ханна осторожно отодвинула тарелку. - Я просто понаблюдаю, Джером. Мне интересно ваше взаимодействие.
- Взаимодействие – это танец, доктор, – прохрипел Крейн, не отрывая взгляда от своей пустой кружки. Его голос, казалось, исходил из самых глубин тени. – Танец страха. И вы здесь, чтобы ощутить каждый его шаг. Вы чувствуете, как он проникает под кожу, когда вы видите нас такими, какие мы есть?
- А я считаю, что это чаепитие, где каждый должен следовать правилам! – нервно пропищал Джарвис Тэтч, поправляя свой невидимый цилиндр. – Моим правилам! Вы ведь умеете следовать правилам, доктор Новак? Вы ведь не станете нарушать мой порядок?
Джером, словно дирижер, резко хлопнул по столу, перебивая обоих. Он повернулся к Ханне, полностью игнорируя своих "собеседников". - Ох, они оба так скучны, доктор Новак! Все эти 'правила' и 'страхи'! Разве не веселее просто... жить? Жить по своим правилам! Вы же видите меня? Я – истинный шедевр! - Его глаза блестели, и в них читалось нечто большее, чем просто самолюбование. Это было стремление получить её одобрение, её реакцию, её внимание.
- Вы все, Джером, – ровным тоном ответила Ханна, пытаясь охватить их всех, но чувствуя, как Джером тянет её внимание к себе. – Каждый из вас – это отдельный случай.
Лицо Джерома чуть помрачнело, когда она не выделила его. - Но вы ведь мой доктор, правда? – Его голос стал тише, почти доверительным, словно они были наедине. Он наклонился к ней, и его глаза, обычно полные безумного огня, на секунду показались почти детскими в своей привязанности. – Моя единственная и неповторимая аудитория! Они просто... статисты в нашей великой пьесе! - Он демонстративно махнул рукой в сторону Крейна и Тэтча, пытаясь их маргинализировать.
Крейн, казалось, даже не заметил пренебрежения Джерома. Он медленно повернул голову к Ханне, его тенистые глазницы бурили её. - Вы боитесь потерять контроль, доктор. Боитесь этой триады безумия перед вами. И вы правы. Это разумно.
- Он нарушает порядок! – возмущенно воскликнул Тэтч, стукнув кулаком по столу. – Все должны слушать меня! Я здесь устанавливаю правила чаепития!
Хватит! – голос Джерома внезапно стал громоподобным, а его глаза вспыхнули раздражением. Он почти вскочил с места, и его взгляд был прикован к Крейну и Тэтчу. – Никаких скучных страхов и дурацких правил! Мы здесь, чтобы веселиться! И доктор Новак пришла ко мне! Ведь так, доктор? - Он снова повернулся к Ханне, ожидая её подтверждения, её исключительного внимания.
Ханна почувствовала, как нарастает напряжение. Джером ревновал. Он не просто хотел быть в центре внимания, он хотел быть её центром внимания. Это была опасная динамика.
- Я пришла, чтобы понять каждого из вас, – твердо произнесла Ханна, пытаясь вернуть разговор в профессиональное русло. – Ваша динамика здесь, за этим столом, очень показательна.
Джером, услышав слово "динамика", мгновенно успокоился, и его лицо озарила широкая, самодовольная улыбка. - О, динамика! Это мой конек! Я – дирижер этого оркестра безумия! И вы, доктор, – моя единственная муза! - Он протянул руку, словно приглашая её к танцу, но Ханна лишь слегка отодвинулась.
- Какое ваше мнение, доктор? – продолжил Джером, не обращая внимания на других. – Кто из нас самый... выдающийся? Самый... запоминающийся? Ведь мы все здесь, чтобы оставить свой след, не так ли? А вы – тот, кто будет об этом писать.
Ханна смотрела на него. Его привязанность, его потребность в её внимании, его убежденность в собственной значимости – всё это было болезненно очевидно. Джером не просто видел в ней своего доктора, он видел в ней своего зрителя, свою музу, а главное – свою личную собственность. И это усложняло её работу с каждым из них, превращая её в опасное представление, где она была одновременно и врачом, и центральной фигурой.