Тишина после Бури
Тишина, наступившая после падения дирижерской палочки, была оглушительной. Хаос в Аркхэме не прекратился мгновенно, но его пульс замедлился. Без Джерома, питающего пламя, безумие стало ослабевать. Вскоре начали прибывать подкрепления – не для штурма, а для восстановления порядка. Под руководством Ханны, которая быстро оправилась от шока, персонал Аркхэма, уцелевший и не поддавшийся панике, начал методично возвращать пациентов в их палаты. Многие из них, лишенные "музыки" Джерома, выглядели растерянными и истощенными, их психоз сменился апатией.
День перетек в бесконечную ночь, полную работы и напряжения. Ханна, несмотря на усталость, координировала действия, оказывая первую помощь, успокаивая пострадавших и отдавая распоряжения. К рассвету следующего дня, Аркхэм, хоть и потрепанный, вновь обрел свой привычный, хоть и зловещий, облик. Пациенты были возвращены в свои камеры, заперты двери, заглушены крики. Буря прошла, оставив после себя лишь эхо безумия и ощущение глубокой опустошенности.
Когда все было сделано, Ханна сама повела Джерома обратно в его одиночную камеру. Он не сопротивлялся. Джером выглядел до странности обыденно, словно выгоревший актер после неудачного представления. В его глазах не было ни прежнего огня, ни недавней боли. Только что-то пустое и отстраненное.
Он молча сел на свою койку, покачиваясь. Ханна стояла у двери камеры, наблюдая за ним.
- Как ты себя чувствуешь, Джером? – спросила она, её голос был усталым.
Он поднял на неё взгляд, и на его губах вновь появилась та самая, едва заметная, кривая ухмылка. - О, доктор! Прекрасно! Как после лучшего шоу в моей жизни! Я же говорил тебе, что это будет грандиозно! Представь только, сколько воспоминаний! Сколько материала для будущих 'спектаклей'!
Она покачала головой. - Это не было шоу, Джером. Ты причинил боль. Себе и другим.
Боль? – он презрительно фыркнул. – Какая боль, доктор? Разве это не та самая правда, которую вы так усердно пытались подавить? Я просто открыл глаза тем, кто боялся видеть! Я дал им шанс потанцевать на своих страхах! И разве я не был великолепен? Неужели ты не признаешь мои таланты?
Ханна молчала, глядя на него. Она видела эту маску, такую знакомую. Он снова надел её. Он не позволит себе признать, что что-то пробилось сквозь его защиту.
- Ты ведь видел, Джером, – мягко сказала она. – Ты видел, что это привело лишь к хаосу, а не к свободе. И ты... ты почувствовал это.
Джером закатил глаза, делая вид, что скучает. - Ох, доктор. Ты всё ещё думаешь, что можешь читать мои мысли? Какие глупости! Я наслаждался каждой секундой! И если бы не ты... ты ведь так любишь портить веселье, не так ли? Разве не ты всегда тянула меня за поводок, пытаясь сделать из меня 'нормального'? - Он поднялся и подошёл к Ханне, его лицо было совсем близко к её. Его глаза, хоть и лишенные прежнего безумия, были жёсткими. - Не обманывайся, доктор. Твои 'слова' – они ничто. Просто шум. Я – артист, и Аркхэм был моей сценой. И я готовлюсь к следующему акту.
Он отвернулся, садясь обратно на койку и принимаясь напевать какую-то бессмысленную мелодию, словно ничего и не произошло. Он был снова в своей роли, в своей собственной тюрьме отрицания. Ханна понимала: он никогда не признает вслух, что её слова задели его за живое. Но она видела слезы на его лице, чувствовала, как ослабла его рука, когда он уронил палочку.
Ханна сделала глубокий вдох. - Знаешь, Джером, – сказала она, её голос был ровным, без осуждения. – Если тебе когда-нибудь захочется поговорить, или просто станет скучно... ты знаешь, где меня найти. Я всегда жду тебя в своём кабинете.
Она повернулась и ушла, закрывая за собой тяжелую стальную дверь. Аркхэм вернулся к своей привычной, гнетущей тишине. Буря утихла, но её отголоски навсегда остались в стенах этой обители безумия. А Джером, несмотря на все его отрицания, уже никогда не будет прежним. И Ханна это знала.