Истинная Свобода
Едва живая от усталости, Ханна, наконец, вырвалась из последнего тёмного коридора, который, казалось, тянулся бесконечно. Её лёгкие горели, мышцы дрожали, но впереди брезжил слабый свет. Она распахнула тяжелую стальную дверь и оказалась в административном крыле. Здесь было тихо, почти стерильно, контрастируя с хаосом внизу. Только мигание мониторов и тихий гул электроники нарушали тишину.
В центре просторной, оборудованной по последнему слову техники операционной комнаты, перед целой стеной мониторов, на которых транслировались кадры бушующего Аркхэма, стоял Джером. Он был одет в ту же форму Аркхэма, а его руки, словно дирижёрская палочка, порхали над консолью, управляя светом, звуком и дверями. Он улыбался своей безумной, восторженной улыбкой, наслаждаясь каждым мгновением своего "спектакля". Он выглядел так, будто только что закончил свою главную арию.
Джером! – выдохнула Ханна, её голос был хриплым.
Он обернулся, его глаза вспыхнули. - О, доктор! Моя главная звезда наконец-то прибыла! Я уж думал, ты заблудилась в декорациях! Какая драма! Какое напряжение! Идеально! - Он сделал широкий, театральный жест рукой, указывая на мониторы. - Что скажешь? Разве это не шедевр? Разве это не истинное искусство?
Ханна сделала шаг вперед. - Как ты... как ты оказался здесь раньше меня? Я прошла через весь этот лабиринт, через все твои ловушки!
Джером хохотнул, его смех был резок и пронзителен. - Ах, доктор! Вы забыли! Я же знаю Аркхэм как свои пять пальцев! У меня был... короткий путь. Секретный проход! Для главных героев всегда есть особый вход! Или выход, если ты достаточно умна, чтобы его найти!
Он отвернулся к мониторам, снова увлеченный своим представлением, словно Ханна была лишь частью его массовки. - Смотри! Они танцуют! Они живут! Это не те безвольные куклы, которые сидели в клетках! Это – свобода! Свобода от оков, от правил, от этого мира, который так боится истинных чувств!
Ханна подошла ближе, её взгляд скользил по его лицу. Она видела не только безумного клоуна, но и того сломленного мальчика, которого пыталась "лечить". Она знала, что кричать, угрожать или спорить бессмысленно. Ей нужно было найти ту самую трещину в его броне, ту ноту, которая заставит его фальшивый мир рухнуть.
- Свобода, Джером? – тихо начала она, её голос был спокоен, но полон глубокой боли и понимания. – Ты называешь это свободой? Посмотри на них. Они не свободны. Они напуганы. Они болеют. Ты не освободил их, Джером. Ты просто перенёс на них ту боль, которую сам чувствовал. Ты заставил их танцевать под музыку твоей собственной травмы.
Джером вздрогнул, его улыбка померкла, словно свет в его глазах потускнел. - Что ты несешь, доктор? Это осознание! Это пробуждение!
- Это не пробуждение, Джером, – продолжала Ханна, делая еще один шаг, сокращая расстояние между ними. – Это эхо. Эхо каждого твоего крика, когда тебя не слышали. Эхо каждого твоего смеха, когда тебе было больно. Ты думаешь, что ты режиссер, но ты всего лишь актер, запертый в бесконечном повторении самой ужасной сцены твоей жизни. Ты не позволяешь им быть свободными. Ты не позволяешь себе быть свободным.
Её слова были словно острые осколки зеркала, пронзающие его выстроенную реальность. Она говорила не как врач, а как человек, который видел его настоящую боль, его страх быть отвергнутым, его вечное стремление быть замеченным.
- Ты хотел, чтобы тебя заметили, Джером? Чтобы тебя увидели? – её голос стал мягче, почти сочувствующим. – Тебя увидели. Но не так. Ты создаешь хаос, потому что думаешь, что только так сможешь заполнить пустоту внутри себя. Но это не работает. Ты только делаешь ее еще больше. Эта 'свобода' – это твоя самая большая клетка.
Лицо Джерома медленно менялось. Улыбка сползла, обнажая не просто гримасу боли, а какую-то опустошенную растерянность. Его глаза, прежде полные безумного огня, теперь затуманились, и в них появилась необъяснимая, глубокая тоска. Руки, которые ещё минуту назад порхали над консолью, медленно опустились, словно потеряв всякую силу. Он смотрел на мониторы, но уже не с восторгом, а с какой-то отстраненной отрешенностью. Он видел не "зрителей", а лишь бесконечные отражения своей собственной боли, множащиеся в сотнях напуганных лиц.
- Я... я просто... хотел, чтобы они поняли... – прошептал он, его голос надломился, но не сорвался в рыдания. Дирижерская палочка, которую он держал в руке, с глухим стуком выпала на пол. Музыка в холле внезапно оборвалась. Картинки на мониторах продолжали мелькать, но без его "дирижирования" они выглядели просто как записи катастрофы.
По его лицу медленно потекла одна слеза, затем еще одна. Он не стёр их, не попытался скрыть. Он просто стоял, его плечи слегка опустились, и казалось, что вся энергия, что питала его безумие, покинула его. Он был словно марионетка, чьи нити оборвались. Безумие остановилось. Не из-за сирены, не из-за спецназа, а из-за одной хрупкой нити человечности, которая всё ещё теплилась где-то глубоко внутри Джерома. Аркхэм всё ещё был в беспорядке, но его дирижер замолчал. Вмешательство внешнего мира не потребовалось.