Оттенки Безумного Шедевра
Тишина в кабинете, нарушаемая лишь неровным дыханием Джерома, казалась оглушительной. Его слова о "свободе" и "искусстве" хаоса, о том, что он сам является "эмоцией", глубоко отзывались в сознании Ханны. Она понимала, что он не просто произносил эти слова; он был живым воплощением своей извращенной философии, продуктом боли, которую он сублимировал в разрушение. Он не искал сострадания, он искал понимания – но не сочувствующего, а того, что позволит его "искусству" быть признанным.
- Итак, ты называешь это 'искусством', – произнесла Ханна, нарушая тишину. Её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоциональных оттенков, что было для неё самой испытанием. – И у любого искусства есть цель. Какова цель твоих 'шедевров', Джером? Просто заставить людей 'чувствовать'? Или что-то еще?
Джером подался вперед, его глаза блестели от возбуждения. - Цель? Цель – это осознание, доктор. Осознание того, что мир – это не то, чем он кажется. Что все эти правила, эти 'нормальные' люди, эти здания, этот порядок – все это ложь, хрупкая маска, которая скрывает истинную, дикую природу вещей. Я просто... срываю эту маску. Я показываю им правду.
Он расставил руки в стороны, словно обнимая невидимую аудиторию. - А когда я показываю им правду, они видят. Они видят меня. Наконец-то. В детстве меня не видели. Меня ненавидели, да. Но не видели. Я был просто... помехой. Но когда я зажигаю фейерверки, когда я пою свои песни, когда я крашу город в кроваво-красный – они меня видят. И они запоминают.
- Ты хочешь, чтобы тебя запомнили? – Ханна уловила эту новую нить. Жажда признания, которая пронизывала его заявления о хаосе. – Запомнили как... разрушителя? Или как кого-то еще?
Джером на мгновение замолчал, его взгляд стал отстраненным, словно он заглядывал в свои самые потаенные уголки. - Запомнили как... создателя. Разрушение – это тоже создание, доктор. Создание нового порядка из пепла старого. Или, по крайней мере, создание нового ощущения. Новой эмоции. Я не просто ломаю, я строю. Строю... новое восприятие.
Он снова посмотрел на Ханну, и в его взгляде появилось нечто, что она не могла определить – что-то вроде поиска одобрения, скрытого за маской безумия. - Ты ведь это понимаешь, верно, доктор? Ты – мой критик. Ты видишь не просто вандализм, а... концепцию. Глубину. - Он наклонил голову. - И как тебе мой новый 'шедевр'? Моя философия хаоса? Зацепила?
Ханна почувствовала, как он пытается втянуть её в свою игру, сделать её не просто наблюдателем, а соучастником его эмоционального процесса. Он хотел, чтобы она не просто поняла, а оценила.
"Я вижу концепцию, Джером," – спокойно ответила она, избегая прямого ответа на вопрос о "зацепила". – Я вижу, как твоя боль, твое отсутствие любви и признания в детстве сформировали эту концепцию. Это сложный, искаженный, но, безусловно, сильный взгляд на мир. Как критик, я могу сказать, что это... впечатляет своей целостностью. Но как психолог, я вижу в этом и огромный потенциал для саморазрушения. И разрушения всего вокруг.
Джером усмехнулся, довольный её словами, даже несмотря на "но". - Саморазрушение – это часть процесса, доктор. А разрушение всего вокруг – это просто... побочный эффект пробуждения. - Он потянулся, словно только что дал длинную лекцию. - Итак, ты видишь не просто психа, а... философа-художника? Это приятно.
Он встал, расправляя плечи. Его энергия снова нарастала, но теперь она была окрашена не только безумием, но и неким странным удовлетворением. - Ну что ж, доктор Новак. Думаю, на сегодня 'вдохновения' достаточно. Я чувствую, что это была очень продуктивная... репетиция. - Он подошел к двери кабинета.
Ханна наблюдала за ним, чувствуя одновременно облегчение и настороженность. Облегчение от того, что сессия заканчивалась без инцидентов, и настороженность от его последних слов. - Репетиция чего, Джером?
Он остановился в дверном проеме, обернулся и одарил её самой широкой, самой безумной улыбкой. - О, доктор. Для большого шоу, конечно! Ведь настоящий художник никогда не останавливается на достигнутом, не так ли? А ты... ты будешь моим самым внимательным зрителем. И, конечно, моим самым строгим критиком.
С этими словами он вышел, оставив Ханну одну в кабинете. Она смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как у нее мурашки пробегают по коже. Он не просто скучал; он испытывал ее, анализировал ее реакции, и, казалось, нашел в ней то самое "внимание", которого так жаждал. А его последние слова были не просто угрозой, а обещанием – обещанием нового, еще более масштабного "представления", на которое она уже была приглашена. И она понимала: она должна быть готова к этому.