Философия Хаоса
Кабинет Ханны, обычно наполненный запахом дезинфекции и старых книг, теперь казался наполненным чем-то иным – электричеством, невидимым напряжением, исходящим от Джерома. Его последняя фраза, "моя свобода... она не для слабонервных", висела в воздухе, словно предупреждение. Ханна кивнула, давая ему понять, что она готова слушать.
- Я не из слабонервных, Джером. Я здесь, чтобы понять, – произнесла она, сохраняя спокойствие. – Так что же это за свобода? Расскажи мне.
Джером откинулся на спинку кресла, его взгляд стал задумчивым, почти философским. Он не сразу начал говорить, словно подбирая правильные слова для своего "манифеста".
- Свобода, доктор, это... разрушение оков," – начал он, его голос был низким, почти гипнотическим. – Оков, которые общество навязывает нам с рождения. 'Будь хорошим. Следуй правилам. Не выделяйся. Будь как все.' Это тюрьма, доктор. Самая страшная. Люди живут в ней всю свою жизнь, притворяясь счастливыми, притворяясь 'нормальными', боясь выйти за рамки, потому что боятся, что их осудят, отвергнут, ненавидят.
Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула та глубокая, давняя боль, которую он скрывал за своей маниакальной веселостью. - Мне с этим повезло. Я никогда не знал 'любви'. Моя матушка показала мне истинное лицо 'ненависти' с самого начала. Она не пыталась меня 'любить', не пыталась сделать меня 'нормальным'. Она просто... была собой. Хаотичной, непредсказуемой, жестокой.
Его глаза вспыхнули. - И я понял, что в этом и есть свобода. В том, чтобы быть собой. Без правил, без ожиданий. Если ты знаешь, что тебе никто не будет любить, тебе нечего терять, верно? Ты можешь делать все, что хочешь. Ломать все, что стоит на твоем пути. И тогда... тогда ты по-настоящему свободен.
Ханна слушала, как он выворачивает наизнанку концепцию свободы, превращая ее в оправдание анархии. Она видела, как его искаженный взгляд на любовь, как отсутствие ее в его детстве, сформировало эту извращенную философию. Для него отсутствие любви означало отсутствие обязательств, отсутствие привязанностей, которые могли бы его ранить. Это был его защитный механизм, превращенный в мировоззрение.
- И что ты делаешь с этой 'свободой', Джером? – спросила Ханна. – Ты используешь ее, чтобы причинять боль другим. Чтобы разрушать. Разве это не ограничивает твою свободу, замыкая тебя в цикле насилия и заключения?
Он покачал головой. - Нет, доктор. Это не ограничение. Это проявление. Когда я заставляю людей кричать, когда я устраиваю свои 'представления' – это не просто боль. Это... пробуждение. Они сидят в своих норках, скучные, предсказуемые. А я прихожу и показываю им, что мир – это не только белые стены Аркхэма. Что в мире есть огонь. Есть страх. Есть... жизнь. И они это чувствуют. А когда они чувствуют, они живут.
- Ты хочешь, чтобы другие почувствовали то же, что и ты? – Ханна не позволила своим эмоциям проявиться, но внутри она чувствовала мощное желание понять, почему он так отчаянно пытался вовлечь других в свой хаос. – Ты хочешь, чтобы они испытали страх и шок, потому что сам испытал их, и это было для тебя 'жизнью'?
Джером подался вперед, его глаза горели. - Именно! Моя жизнь – это шоу. А у шоу должны быть зрители. И эти зрители должны чувствовать. Должны смеяться, должны кричать. Должны понимать, что правила – это иллюзия. Что их порядок – это всего лишь хрупкий карточный домик, который я могу с легкостью разрушить. - Он провел ладонью по воздуху, словно рассекая невидимые нити.
Ханна молча кивнула. Это был не просто ответ на вопрос о свободе. Это было глубокое, искаженное понимание смысла его существования. Он был артистом, который никогда не получал аплодисментов, только побои и презрение. И теперь он создавал свою собственную сцену, свои собственные аплодисменты – аплодисменты страха, ужаса и всеобщей паники. Он хотел, чтобы его заметили, потому что в детстве его игнорировали или ненавидели.
Она чувствовала, что Джером раскрывается перед ней, обнажая самые глубокие слои своей психики. Он видел в ней не просто врача, а того самого "критика", который мог бы оценить его "искусство". И Ханна понимала, что эта сессия была одним из самых опасных погружений в его мир. Она должна была продолжать слушать, продолжать задавать вопросы, но при этом четко понимать, что ее роль – не спасти его, не исцелить его, а лишь понять, как работает его "безумие", чтобы, возможно, найти способ его остановить. Она не даст ему ту любовь, которой ему не хватало, потому что это было бы самоубийством. Она даст ему лишь самое пристальное, самое беспристрастное, но глубокое внимание. И, казалось, для Джерома это было почти равнозначно.