Лаборатория Вдохновения
Предложение Джерома отправиться в её кабинет, вместо того чтобы оставаться в унылой общей комнате, было откровенным вызовом. Он хотел контроля, хотел выйти за рамки привычного, хотел посмотреть, как она отреагирует, когда правила будут нарушены. Ханна почувствовала прилив адреналина, но не позволила этому чувству проявиться на лице.
- Мой кабинет – это место для работы, Джером, – ответила она ровно, но в ее голосе прозвучал намек на принятие его игры. – Если ты действительно ищешь 'вдохновение', возможно, там оно и найдется. Но только если ты готов к настоящей работе, а не просто к отвлечению. - Она выдержала паузу. - Я иду. За тобой.
Он расплылся в довольной улыбке, словно маленький ребенок, получивший желаемую игрушку. - О, доктор, ты начинаешь понимать! Работа – это самое увлекательное шоу. А твой кабинет... это же моя личная лаборатория, разве нет?
Охранник, который все это время стоял рядом, с тревогой взглянул на Ханну. Переводить такого пациента, как Джером, из общей зоны в личный кабинет психолога, где нет других сотрудников и пациентов – это было беспрецедентно и крайне рискованно. Но Ханна лишь незаметно кивнула, давая понять, что берет ответственность на себя. Охранник, скрепя сердце, начал вести Джерома к ее кабинету.
Путь был недолгим, но для Ханны он казался значимым. Каждая дверь, каждый поворот коридора – это был шаг в неизведанное. Когда они вошли в ее кабинет, Джером огляделся с неприкрытым интересом. Его взгляд скользнул по книжным полкам, по рабочему столу, по личному пространству, которое до этого было для него закрыто.
- О, гораздо лучше! – воскликнул он, опускаясь в кресло для пациентов. – Здесь хотя бы нет запаха скуки и отчаяния. Только... запах бумаги и, возможно, твоих мыслей. - Он подался вперед. - Итак, доктор. Ты обещала 'настоящую работу'. Я здесь, я готов. Какое вдохновение ты мне подаришь?
Ханна села напротив него, поставив локти на стол. Она посмотрела ему прямо в глаза, без малейшего намека на страх или нервозность. - Вдохновение, Джером, не дарится. Оно ищется. Создается. А для художника, такого как ты, оно должно исходить изнутри. Я могу лишь помочь тебе понять, что именно ты ищешь.
- Я ищу... искры, – ответил он, его глаза заблестели. – Я ищу что-то, что заставит меня смеяться. Или мир. Ищу что-то, что заставит людей почувствовать что-то. Страх, восторг, отвращение. Что угодно, кроме этой проклятой апатии, которая разъедает Аркхэм. - Он указал пальцем на себя. - Я – это эмоция. И я хочу, чтобы другие это тоже чувствовали.
- Ты говоришь об эмоциях, – подхватила Ханна. – Ты рассказал мне о своих. О боли, о предательстве, о гневе. О той пустоте, где должна была быть любовь. И ты прав – любовь ты не получил. Но почему ты думаешь, что хаос – это единственная ответная эмоция, которую ты можешь вызвать?
Джером нахмурился, его улыбка исчезла. Этот вопрос явно задел его. - А что еще? Доброта? Сострадание? Доктор, ты наивна. Мир не любит доброту. Мир любит шоу. И он любит... силу. А моя сила – в том, чтобы разбить скуку вдребезги.
- Но если ты художник, Джером, – спокойно продолжила Ханна, – то разве ты не хочешь, чтобы твое искусство было понято? Чтобы люди осознали глубину твоих мазков, а не просто испугались их? Разве это не дает большего удовлетворения?
Он задумался, его взгляд блуждал по кабинету, а затем вернулся к ней. - Понято... Мм. Интересная мысль. Большинство людей хотят лишь безопасности и банальностей. Они не хотят понимать хаос. Они хотят его избежать. И в этом их главная ошибка, доктор. Хаос – это единственная настоящая свобода.
- И эта свобода принесла тебе Аркхэм, – мягко заметила Ханна, не повышая голоса. – Если ты хочешь быть понятым, может быть, стоит начать с того, чтобы объяснить? Не через действия, а через слова. Расскажи мне, что такое настоящая свобода для Джерома Валески. Не та, что заставляет других дрожать, а та, что заставляет тебя... быть собой, без масок.
Это был тонкий ход. Она предлагала ему не просто "выпустить пар" в словах, а проанализировать саму суть его "искусства", его философии. Джером смотрел на нее, и в его глазах появилось что-то, чего Ханна раньше не видела: смесь удивления, интриги и почти... детского любопытства. Он был готов говорить, но не о том, о чем говорил со всеми остальными. Он был готов поговорить о себе с "критиком", который, возможно, действительно мог понять.
- Без масок, говоришь? – пробормотал он, его голос был необычно тихим. – Ну что ж, доктор Новак. Если ты так настаиваешь на 'понимании', тогда я тебе расскажу. Но предупреждаю: моя свобода... она не для слабонервных. - Он усмехнулся, но в этой усмешке было больше обещания опасных откровений, чем привычной угрозы.