.17. Камера ожидания
Лос-Анджелес. Поздняя ночь. Квартира Коула. Кабинет.
В офисе царила тишина, такая плотная, будто сама ночь затаила дыхание.
Жёлтый свет настольной лампы резал полумрак, очерчивая его лицо и клавиши под дрожащими пальцами. Часы на стене отсчитывали последние минуты к полуночи, но Коулу было плевать на время. Он не замечал, как стынет кофе. Как болит шея. Как саднят глаза.
Он сидел, склонившись к экрану, будто вглядывался в чью-то душу.
Медленно, будто бы боясь разрушить хрупкую тень надежды, он открывал одну папку за другой, углубляясь в заархивированные файлы времён, которые давно вычеркнули из официальных записей. Почти всё — мрак и пустота. Старые имена, удалённые отчёты. Но внезапно — он нашёл её.
[NIX_PROGRAM_ARCHIVE / CLASSIFIED_SUBJECTS / CHILDREN]
Папка, замаскированная под медицинские записи из начала двухтысячных.
Секунду он просто смотрел, как будто имя может заговорить само по себе.
Он щёлкнул.
Пальцы сжались в кулак, когда увидел две отведённые строчки из огромного списка имён:
DIAZ_EVA_2000
DIAZ_EVAN_2000
У него внутри всё оборвалось.
Он был готов ко многому. Он видел смерть. Видел подлость, предательство. Но эти строки — как нож по живому. Потому что он знал, что значит имя "Диаз". Он знал её глаза, её раны. И теперь это было не просто совпадение. Это было судьбой.
Он открыл единственный вложенный аудиофайл — log_karldiaz_exit.wav
Запись началась с электрического шума и щелчка магнитофона. Потом — голос. Низкий, напряжённый, словно человек стоял на краю.
«...нет. Это не то, о чём мы договаривались. Я подписывался на защиту, а не на... на это безумие.»
«Карл, ты знал, как устроена система. Твои дети — они уже в ней. И они будут следующими, если ты сейчас выйдешь за эту дверь.»
«Чёрта с два. Вы их даже не тронете. Ни Еву. Ни Эвана. Я всё раскрою о программе NIX. И, если не я, кто-то другой вас остановит.»
«Ты не понимаешь... Ты не сможешь. Не всё так просто, как тебе кажется. Уже всё решено давно и без твоей участи.»
Тишина. Щелчок. Конец записи.
Коул откинулся назад, как будто кто-то ударил его в грудь. Его дыхание стало тяжёлым, а ладони дрожали, пока он медленно закрыл ноутбук. Мир сжался до одной точки: они знали о ней с самого начала.
Ева не просто стала мишенью. Она всегда была ею.
Он медленно встал. Прошёлся по комнате, как лев в клетке. Тяжёлый взгляд, кулаки сжаты. На секунду он приложил ладонь к стене, будто искал в ней опору. Потом — резко развернулся и, не глядя, сбил кружку со стола. Та разбилась о пол с глухим звуком — и казалось, что вместе с ней рассыпался остаток спокойствия.
— Значит... вот как, — хрипло выдохнул он. — Вы знали, суки. Всё это время.
Он достал телефон и начал набирать. Кто-то из старых контактов. Кто-то, кто должен помочь. Потому что теперь он не просто расследует. Он защищает.
01:59. Лос-Анджелес. Штаб "Монолит"
Полуподвальное помещение штаба «Монолит».
Сырая бетонная кладка, обнажённые трубы под потолком, влажный, металлический запах, который цепляется к одежде и коже. Здесь было прохладно, но не от температуры — от тишины, от каменных стен, которые будто впитывали в себя боль и воспоминания.
Тусклый свет тусклой лампы в коридоре едва доставал до её лица, вычерчивая на полу мягкие тени решётки. Камера была временной, чистой, без пыли и грязи, но всё равно оставалась камерой — местом, где время будто замирало, где звуки снаружи приглушались, а мысли становились особенно громкими.
Ева сидела у стены, в той же чёрной футболке и тёмных штанах, в которых её задержали — аккуратная, собранная, спокойная. На ней не было ни царапины, ни крови, ни синяков. Только лёгкая тень под глазами, как у человека, который давно не спал по-настоящему.
Она сидела не обессиленной и не разбитой — просто молча. Локти на коленях, руки сцеплены в замок. Взгляд — прямо перед собой, сквозь прутья. Не отрешённый и не мрачный. Скорее... наблюдающий. Холодный, трезвый, как будто она уже всё поняла и приняла, и теперь ждёт — шаг за шагом — кто и с чем к ней придёт.
Никаких признаков истерики, гнева, страха. Вся сдержанность была словно броня — не внешняя, а та, что выковывается внутри. Усталость не мешала ей быть острее лезвия.
Никто не знал, о чём она думала, пока сидела здесь, потому что её лицо ничего не выдавало. Даже тень улыбки или боли. Просто тишина и каменная, выжидающая стойкость.
Только глаза... Глаза были живыми. Тревожно внимательными. И в них, при всём молчании, горело то самое знакомое пламя — то, что не могли сломать ни пули, ни предательство, ни тьма, в которую она однажды шагнула.
Она дышала ровно. Сидела прямо. И ждала.
Часы в коридоре за стеной негромко пробили два.
Глухой звук эхом прокатился по пустому участку отдела. Ночь была особенно тёмной, душной. Кондиционер гудел где-то вдали, но в комнате с решёткой стоял неподвижный воздух.
Дверь с негромким щелчком отворилась. Внутрь заглянул высокий силуэт, и тусклый свет из коридора на мгновение прорезал полумрак камеры.
— Эй, — тихо сказал знакомый голос.
Ева подняла глаза. В проёме стоял Эйдан Ривз — в майке, вымокшей от пота, волосы прилипли ко лбу, дыхание ровное, но лицо — уставшее. От тренировок, от мыслей, от бессонной ночи.
Он вошёл медленно, не приближаясь к решётке.
— Хотел узнать... ты как? Может, воды? Или перекус?
Ева слабо качнула головой, но губы чуть тронула улыбка — лёгкая, почти невидимая. Она всмотрелась в него, в этот странный, угловатый, всегда молчаливый и вечно надёжный силуэт.
— Что ты вообще тут делаешь? — спросила она хрипло. — Два часа ночи. Ты должен спать, а не шататься по штабу.
Эйдан пожал плечами и отвёл взгляд.
— Пытался. Но мысли гудят, как ульи. Пошёл в спортзал, разминался до упора, даже грушу чуть не порвал... А потом всё равно не успокоился. Так и оказался здесь.
Он говорил негромко, почти шёпотом — как будто боялся разрушить хрупкое спокойствие, с трудом выстроенное вокруг этой камеры.
— Я в порядке, — тихо сказала Ева. — Серьёзно. Просто... устала.
Он кивнул. Понимал. Понимал это без слов.
— Если что-то нужно — позови, — добавил он, уже поворачиваясь к двери.
— Эйдан, — остановила его она. Он обернулся. — Спасибо, что пришёл.
Эйдан кивнул. Неуверенно, как будто хотел сказать что-то ещё — но передумал.
— Если что — я рядом. Не стесняйся, даже если просто поговорить.
Она ничего не ответила — только коротко кивнула. Эйдан вышел, и дверь закрылась за ним мягким щелчком. Внутри снова стало тихо. Только далёкий гул вентиляции и часы, отсчитывающие секунды до утра.
Ева сидела в тени решётки, сжав в кулаке рукав формы, будто пыталась за что-то уцепиться, не позволить себе снова соскользнуть в ту холодную пустоту, что шептала ей на ухо всё последние дни. Ночь была тягучей, липкой, как смола, и казалось, что время здесь не идёт — оно застряло вместе с ней, в этой камере, в этом межвременье между тогда и сейчас.
Она смотрела вперёд, но не видела ничего. Перед глазами всплывали обрывки — детские воспоминания, как будто вымоченные в старом спирте: резкие, горькие, обжигающие.
Когда-то у них был дом. Небольшой, с запахом дерева и шерсти — у отца была собака. У мамы всегда были в кармане леденцы от кашля — она не давала им простывать. А по утрам, когда они вставали на школу, мать уже варила кофе и мягко бормотала что-то отцу, опираясь на его плечо. Это было... тепло. Это было счастье. Настоящее, не раненое.
Она вспоминала, как папа учил её стрелять из пластиковой рогатки во дворике, как он подбрасывал её на руки, когда она смеялась до икоты. Вспоминала, как мама бинтовала ей колено, когда она упала с велосипеда — тихо ругалась и гладила по голове.
Всё это — живое, настоящее, бесконечно далёкое.
А потом... Они ушли. Просто вышли за дверь, обернулись на прощание. И больше никогда не вернулись.
Она помнит, как сидела на полу, спиной к стене, а по телевизору шли новости. И как в дом вошли чужие — люди в форме, с застывшими лицами. Слова: "они погибли как герои" — как будто это должно было её утешить. Но ей было четырнадцать. И в этот день она потеряла всё.
Эван стоял рядом, такой же молчаливый, растерянный. Они не плакали. Потому что никто не научил их, что можно. И с того дня они были вдвоём. Больше — ни с кем.
Ева стала сильной потому, что слабость была роскошью, на которую она не имела права.
Она училась быстро. Била первой. Поднималась, даже если кости ныли от боли.
Она жила так, будто если оступится хоть раз — исчезнет навсегда.
Но теперь всё это... Отец. Он не погиб. Он их оставил.
Они не были сиротами — они были просто брошенными.
Мама погибла, потому что пошла за ним. Потому что выбрала его. А он... он выбрал не вернуться. Выбрал скрыться. Спрятаться. И всё, что он им оставил — это ложь. И программы. И следы боли.
Ева стиснула зубы, прикрыв глаза. Горло сжало. Она не плакала. Не теперь. Не после всего. Но внутри... Что-то выло. Тихо. Бесконечно.
"Ты мог остаться. Мог прийти. Хоть раз. Хоть словом. Хоть взглядом."
Она бы приняла даже одно объяснение. Один жест, который бы доказал: "вы мне не безразличны".
Но его не было.
И теперь — всё, что у неё осталось, — это тени. И желание узнать. Всё. До конца. Даже если правда сотрёт её до пепла.
Дверь открылась с тяжёлым скрежетом — металлический гул разнёсся по коридору, будто объявляя о вторжении в её одиночество. Ева не сразу подняла голову. Она сидела на узкой койке, в тени решётки, руки скрещены на груди, глаза — потускневшие, будто смотрели сквозь бетон и сталь.
— Ева, — голос Логана прозвучал тихо, но твёрдо.
Она приподнялась, не вставая, взглянула на него — хмурый силуэт в дверях, лицо напряжено, на губах застыла тень, тревожная и мрачная.
— Эван не выходит на связь, — сказал он.
Внутри неё что-то кольнуло. Холодно, глубоко. Она не сразу ответила, просто медленно выпрямилась, всматриваясь в него, как будто пыталась уловить хоть одну деталь, которая бы это опровергла.
— Сколько времени уже прошло? — наконец произнесла она, сухо, без эмоций.
— Почти шесть часов. Последняя метка — с района в Лос-Анджелесе, который мы недавно привязали к активности NIX. Потом — тишина.
Она резко опустила взгляд, челюсть сжалась. Пальцы, стиснутые в кулаки, побелели.
— Он полез, скорее всего туда, куда не стояло, — тихо сказала она. — Но чёрт... не один же.
— Мы узнали только через пару часов после. Умудрился обойти все протоколы.
— Конечно, — хрипло выдохнула она, — он же Диаз.
Логан посмотрел на неё, явно собираясь что-то добавить, но потом передумал. Он знал: сейчас любые слова — как вода по камню.
— Мы поднимаем свои каналы. Пытаемся вычислить, куда он мог исчезнуть, — добавил он. — Как только будет хоть что-то...
— Ты скажешь мне, — перебила она. — Немедленно.
Он кивнул, почти незаметно.
— Постараюсь, — пробормотал он. — Береги себя, Ева.
— Я не о себе сейчас думаю.
Он задержался на секунду, глядя на неё, а потом молча ушёл, дверь за ним снова закрылась, громко, глухо.
И Ева осталась в тишине. Одна, с мыслями, что резали куда больнее любого допроса.
Тишина снова сгустилась в камере, как плотный, липкий туман. Металлические стены, потёртая койка, серый свет ночника в коридоре — всё слилось в одно большое, безликое ничто. Ева сидела неподвижно, глаза уставились в пол, но мысли — далеко. Там, где мог быть Эван. Где он должен быть.
Где его может уже не быть.
Она провела ладонью по лицу, будто стирая с себя напряжение, но оно только сильнее вгрызалось в плечи, в позвоночник. Организм был на пределе — не столько от усталости тела, сколько от перегрузки внутри. Она даже не заметила, как начала клониться на бок.
Койка скрипнула под её весом. Ева легла, не снимая формы, просто отвернулась к стене и завернулась в тонкое, выцветшее одеяло. Холодно было не телу — душа стыла.
Она закрыла глаза, и сначала было только напряжение в челюсти, дрожь в пальцах. Но потом — пустота. Глубокая, бездонная.
Сон подкрался не сразу, но настойчиво. Как враг, который долго искал брешь в обороне. Её дыхание стало тише, ровнее. Лоб нахмурен даже во сне. Ресницы дрожали, как будто за закрытыми веками всё ещё продолжалась битва.
И в этой угасающей тишине камера, на секунду, показалась местом не тюрьмы, а защиты. Хоть и иллюзорной. Хоть на пару часов.