sequel .17. Из бездны
5 ноября 2016 год. Лос-Анджелес. 22:40
Квартира Коула Мёрфи утопала в полумраке. Свет горел только на кухне — жёлтое, тёплое пятно под лампой, где на столе стояла недопитая бутылка пива и лежал раскрытый блокнот с каракулями — он уже не помнил, что начал писать.
Он сидел на подоконнике, уставившись в окно, словно в бездонную темноту можно было выловить ответ. Или хотя бы хоть один знак, что с ней всё в порядке.
Рядом, на подоконнике — его значок, вытертый до блеска, и телефон, экран которого то и дело включался — будто он надеялся, что именно сейчас придёт сообщение. Или звонок. Любой звук от неё.
Сердце ныло. Руки всё ещё иногда подрагивали, как и прошлой ночью. Он каждый раз вспоминал, как увидел того парня — Эвана — в дверях её квартиры. Как внутри всё оборвалось, а потом заполнилось пустотой.
И с тех пор — ничего. Тишина.
Он не включал телевизор. Не слушал музыку. Даже не ел. Только курил на балконе и пил чёрный кофе или пиво, пока не начинало мутить.
В углу кухни лежал её блокнот, который она как-то забыла у него в кабинете. Он не убирал его. Иногда — подходил и просто брал в руки.
Он выдохнул.
— Где ты, Диаз... — прошептал в темноту. — Хоть бы... хоть бы ты была жива.
Ночь стелилась по городу. А в груди всё сильнее замирало ощущение, что что-то должно вот-вот случиться.
01:27 ночи.
Бутылка виски рухнула на пол, стекло разлетелось осколками по всей кухне. Её остатки — бурое пятно на сером кафеле. Коул стоял, тяжело дыша, руки в крови — разбил кулаком зеркало в ванной минут десять назад.
Квартира выглядела так, будто в ней пронёсся ураган. Стул с отломанной ножкой валялся возле стены, подушки от дивана были разорваны. Картина, что висела на стене — та самая, которая когда-то висела у Евы в квартире, которую она ему подарила, — теперь была перекошена, а стекло треснуло крест-накрест.
Он швырнул чашку в стену — глухой удар, керамика осыпалась у его ног.
— Где ты, чёрт тебя дери, где ты?! — заорал он, голос сорвался.
Его трясло. Пьяный, вымотанный, в бешенстве и отчаянии — Коул шатался, словно на корабле в бурю. Телефон был разбит. Он его раздавил ботинком полчаса назад, когда не выдержал больше тишины.
Грохот, крик, звон. Этого было достаточно, чтобы соседи вызвали полицию.
И через пятнадцать минут в дверь уже стучали — сначала вежливо, потом настойчиво. Наконец, её открыли родным ключом двое его коллег — детектив Льюис и сержант Кэмпбелл.
— Чёрт, Коул... — выдохнул Льюис, входя в разнесённую квартиру.
Кэмпбелл быстро подошёл и взял его за плечи, осторожно, но твёрдо:
— Эй, лейтенант, вы с нами? Садитесь, давайте. Всё нормально. Мы здесь.
Коул рванулся было, но ноги не слушались. Он бухнулся на пол, среди осколков и разлитого алкоголя, и тяжело задышал, словно утопающий. Льюис сел рядом, не говоря ни слова, просто положил руку ему на плечо.
— Она могла погибнуть, понимаешь? Она могла умереть там одна. А я просто... я здесь... Я ничего не могу сделать, Льюис. Я ни-че-го не могу!
— Я знаю. — тихо ответил тот. — Но ты должен держаться.
Кэмпбелл достал аптечку и занялся рукой Коула.
— Мы всё починим, дружище. Но сначала — ты должен прийти в себя.
Утро следующего дня. Лос-Анджелес.
Свет еле пробивался сквозь перекошенные жалюзи. В квартире Коула всё ещё пахло алкоголем, пылью и крошками ярости прошедшей ночи. Он сидел на полу, опершись спиной о стену, с повязкой на руке и разбитой губой. Глаза были опухшими от недосыпа и бессонного горя.
На полу, рядом с пустой бутылкой, завибрировал разбитый смартфон — экран треснут, но имя на дисплее всё ещё читалось: «Эван Диаз».
Коул медленно потянулся к нему, тяжело дыша, и провёл пальцем по экрану, пытаясь ответить. С первого раза не вышло — сенсор сбоил, трещины мешали. Со второго — пошёл гудок. Наконец, связь установилась, и в динамике послышался голос Эвана:
— Коул?
— Да... Эван. Я... Чёрт, я думал ты на базе...
— Я и есть на базе. Тут связь кое-как пробивается, но долго не будет. Мне надо тебя о чём-то попросить.
Коул протёр глаза, пытаясь прийти в себя. Он ожидал чего угодно — плохих новостей, обвинений, боли. Но не этого.
— Что за просьба?
— Съезди к Еве в квартиру. У неё там... пару растений. Маленькие, в гостиной, у окна. Она всегда за ними ухаживала. Я не успеваю. А ты... ты рядом.
Коул выдохнул. Это было почти абсурдно, но в этом — было что-то личное. Что-то важное. Словно... жизнь продолжается. И кому-то всё ещё небезразличны её вещи, её маленький мир.
Он поднялся с пола, покачнувшись, посмотрел на бардак в квартире, и тихо сказал:
— Хорошо. Я поеду. Полю.
Секунда тишины. А потом голос Эвана, тихий, надломленный, но крепкий:
— Спасибо, Коул. Это важно. Больше, чем может показаться.
Связь прервалась. Коул остался стоять в тишине, глядя на телефон, который больше не подавал признаков жизни. Он вздохнул, оделся в чистую рубашку, захватил ключи, и вышел.
Коул остановил машину у знакомого подъезда и на мгновение застыл, глядя вверх, будто в надежде, что она — просто выйдет на балкон, как когда-то. Но балкон был пуст. Мёртвая тишина в тёплом вечернем воздухе казалась чем-то неправильным.
Он поднялся по лестнице, ключ в руках дрожал. Повернул его в замке — дверь была не заперта. Странно. Не в её стиле.
Он вошёл — и сердце ушло в пятки.
В квартире был хаос. Не тот, что бывает после долгого отсутствия. Это был намеренный беспорядок — ящики открыты, вещи разбросаны по полу, подушки с дивана сдёрнуты, книги с полок скинуты, ящики комодов выдвинуты и частично опустошены.
— Чёрт... — Коул резко выхватил из-под куртки пистолет, резко захлопнул дверь за собой и прижался к стене.
Он достал телефон и, сжав его в ладони, нажал на последнее входящее — Эван.
— Эван. У неё дома кто-то был. Тут... тут всё вверх дном. Кто-то что-то искал, — голос дрожал, но в нём было больше ярости, чем страха.
На том конце — короткая тишина, затем тяжёлое дыхание и быстрый ответ:
— Я скоро буду. Жди меня. И будь осторожен, понял?
Сигнал оборвался.
Коул с пистолетом в руках начал двигаться по квартире, медленно, тщательно, сдерживая дыхание. В гостиной — следы обуви на пыльном полу. В кухне — мокрая тряпка на полу, будто кто-то что-то пролил. Ванная — капля крови на раковине. Он сжал челюсть.
Осталась спальня.
Он толкнул дверь плечом... и замер на пороге.
В мягком полумраке, среди скомканных простыней, лежала Ева.
Заснувшая мертвою хваткой, будто просто выключилась, вырубилась от изнеможения. Лицо в синяках, губа рассечена, лоб в ссадинах. Правая рука перебинтована старой тканью, как попало. Одежда — грязная, порванная, как будто побывала в аду. И даже во сне она сжимала кулак.
Рядом, уткнувшись в её бок, свернулся клубочком щенок.
Коул стоял как вкопанный, не в силах сделать ни шага. Мир на секунду померк, а потом взорвался внутри — гневом, облегчением, ужасом, любовью, болью.
— Ева... — сорвалось с его губ почти беззвучно.
Он опустил оружие. Сел на корточки рядом. Потянулся, не дотрагиваясь — словно боялся, что если коснётся, всё исчезнет. Что это — сон. Галлюцинация.
Но нет. Она дышала. Она жила. И только тогда его плечи дрогнули, и он впервые за долгое время позволил себе заплакать.
Всё было тихо. Почти слишком тихо для того, что только что произошло.
Коул вышел из спальни, едва прикрыв за собой дверь, будто боялся потревожить её покой. Он прошёл на кухню. Движения были резкими, сдержанными — как у человека, который держится из последних сил, чтобы не сорваться. Он нашёл её старую кружку с трещиной на боку — ту самую, которую она называла "боевой". Заварил себе крепкий кофе. Без сахара. Горький, как последние несколько дней.
Сел за кухонный стол, руки сцеплены вокруг горячей керамики. Положил пистолет рядом.
И просто сидел. Смотрел в одну точку. Ждал.
Дверь распахнулась с грохотом — Эван влетел, будто за ним гнались все демоны ада. Его лицо — бледное, глаза горят тревогой.
— Что тут произошло? Ты нашёл что-то? Подкрепление вызвал? — почти крик.
Коул даже не вздрогнул. Он просто отпил кофе и, поставив чашку, не поднимая взгляда, тихо сказал:
— Пойдём кое-что покажу.
Эван, не в силах терпеть, проскочил мимо него и рванул к спальне. Коул следом, всё ещё с этой странной, вымученной спокойной походкой.
Эван распахнул дверь... и остолбенел.
— Чёрт... — еле выдохнул он. — Ева...
Он бросился к кровати, опустился рядом на колени. Щенок у её бедра зашевелился, приоткрыл один глаз, но остался на месте.
Эван дрожащей рукой коснулся плеча сестры.
— Эй, малышка... Это я... Ты дома... Всё хорошо...
Он едва дотронулся... но этого оказалось достаточно.
Мгновенно — как будто внутри неё сработал боевой рефлекс — Ева резко перевернулась, схватила Эвана за грудки, с силой повалила его на пол и вытащила нож, зажатый под подушкой. Остриё — прямо к его шее. Её глаза были полны ярости, страха и животного инстинкта выживания.
— Кто ты, сукин сын?! — прохрипела она на автомате.
— Ева! Это я! Эван!
Сумо вздрогнул, резко вскочил и начал лаять, громко, пронзительно, словно пытаясь остановить её, вернуть в реальность.
Коул вбежал в комнату, и начал отодвигать Еву от Эвана.
— Ева, стой! Это Эван! Всё хорошо! Всё хорошо, слышишь?!
И только тогда — постепенно, будто медленно погружаясь обратно из мрака — её дыхание стало медленнее. Она моргнула. Посмотрела на брата. На пса. На Коула.
— Э... Эван? — прошептала срывающимся голосом.
Нож дрогнул в руке и выскользнул на пол. Её плечи поникли. Она просто рухнула на грудь брату, обхватила его, сжалась в комок. Он её прижал к себе, стискивая, будто боялся снова потерять.
Сумо залез рядом и тоже ткнулся в неё носом.
А Коул опустился рядом. Сердце в груди у него билось так, будто ему самому сейчас нужна была реанимация.
Сцена продолжалась в тишине, натянутой до предела. Только дыхание — тяжелое, разное, но настоящее. Даже Сумо, прижавшийся к ногам Евы, будто чувствовал: опасность миновала.
Через несколько минут, всё ещё в тишине, Эван поднялся с пола, подхватывая сестру на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой — как будто за эти дни из неё выжгли всё, что делало её Евой. Он понёс её в ванную, не говоря ни слова. Коул пошёл за ним, неотрывно наблюдая, готовый подхватить, если надо.
— Я справлюсь, — сказал Эван сдержанно, и Коул понял, что это — момент брата и сестры.
Он только кивнул и вернулся в кухню. Сел за стол. Сумо пошёл за ним и улёгся на полу, не спуская глаз с двери ванной.
В ванной Эван поставил её на край ванны, включил воду. Душ забился, булькнул — видимо, не использовался давно. Потёк тёплый пар.
Ева сидела, уставившись в пол, руки дрожали.
— Справишься? — тихо спросил он, опустившись перед ней на колено.
Она медленно кивнула. Потом чуть более уверенно. Потом выдохнула — и встала.
Шатко. На дрожащих ногах. Но сама.
Он развернулся, чтобы дать ей уединение, но всё ещё слышал, как задергивается занавеска душа, как падает одежда, как журчит вода.
И... всхлипы.
Не крики. Не стоны. Не рыдания. А короткие, рваные всхлипы — как будто она сама себе запрещала издавать хоть звук. Он стоял за дверью, вжавшись лбом в косяк. Стиснув зубы. Его сердце разрывалось.
Через полчаса она вышла, закутавшись в полотенце. Вода стекала с её волос, по вискам, по шее, и даже эти капли выглядели как что-то новое, живое. В глазах ещё был страх, но и упрямство — оно вернулось.
Коул встретил её взгляд, когда она прошла в комнату. Он уже подготовил аптечку. Бинты. Стерильные салфетки. Тёплую футболку. Старую, её любимую, с надписью "Run Like Hell".
— Дашь мне? — тихо спросил он, подняв бинты.
Она кивнула. Присела. Спокойно. Он начал медленно обрабатывать её плечо — там был огромный синяк. Потом ссадины на ребрах, следы ударов, порезы.
Ни звука. Она только морщилась, сжимала зубы.
— Сильно болит? — спросил он.
— Не настолько. — Голос всё ещё хриплый, но... уже её.
Коул сидел на полу у её кровати, спиной к стене, с чашкой в руках. Он старался не смотреть на неё слишком долго — ещё не до конца веря, что она действительно здесь. Живая. Настоящая. Но взгляд всё равно возвращался. Она была в своей любимой футболке, с мокрыми волосами, перебинтованная, вся уставшая и хрупкая... и всё равно — та же самая Ева.
Она сидела, прислонившись к подушкам, с Сумо в руках. Щенок тихо фыркал, обнюхивал одеяло, потом снова свернулся калачиком у неё на животе. Она гладила его по ушам, как будто это помогало ей держаться за реальность.
— Помнишь, — начала Ева вдруг, глядя на Коула, — как мы как-то говорили, что в твоём лофте чего-то не хватает?
Коул приподнял бровь, улыбнулся устало:
— Мм, может, кофе-машины получше?
— Нет, — качнула головой она. — Собаки.
Он замер, а она продолжала, теперь уже глядя вниз на Сумо:
— Ты тогда сказал, что в твоём сером лофте не хватает только тёплой морды и когтей на полу, чтобы было уютнее. Когда я увидела его... — она поцеловала Сумо в нос, — ...не знаю. Просто подумала о тебе. Как он шёл за мной, как смотрел, как дрожал — и всё равно был рядом. И я подумала: вот он — тот самый, которого ты хотел. Он тёплый, упёртый, и с бешеными глазами. В твоём стиле.
Она подняла взгляд, протягивая щенка Коула.
— Это тебе. Подарок.
Коул смотрел на неё — удивлённо, почти растерянно. Потом перевёл взгляд на Сумо, который дёрнул ушком и посмотрел на него снизу вверх. Щенок фыркнул, как будто и правда признал его.
— Ты... серьёзно?
— Да. Он теперь твой. Ну или... вы будете жить вместе, как два холостяка.
Он принял щенка из её рук. Тот сразу уткнулся ему в грудь, посопел. Коул сглотнул, провёл пальцами по мягкой шерсти, потом посмотрел на Еву снова — и ничего не сказал. Просто сел ближе. Щенок оказался между ними, как связующее звено. И всё стало тише. Спокойнее.
На миг — мир снова был в порядке.