sequel .15. Пока горит внутри
2 ноября 2016 года. Лос-Анджелес. 20:12.
Весь день для Коула тянулся, как затянувшийся кошмар. Казалось, даже воздух в участке был другим — густым, вязким, будто пропитан тревогой. Его пальцы дрожали, когда он держал ручку, когда открывал дверь, когда наливал себе чёрный, уже остывший кофе. Он не мог сосредоточиться — ни на отчётах, ни на звонках, ни на людях.
Каждый раз, когда телефон вибрировал в кармане, сердце будто срывалось вниз, в бездну. Но это не была она. Не было той знакомой фотографии на экране, не было её саркастичного "Ну что, лейтенант, соскучился?" в трубке.
В ушах — пульс. Глухой, тяжёлый, навязчивый.
Он стоял у окна, сжимая раму так, что побелели костяшки пальцев. С улицы доносились обычные звуки большого города, но всё казалось неуместным. Слишком мирным, слишком спокойным. А где-то за тысячи километров от него — пустыня, песок, кровь и, возможно, её последний бой.
Мысль об этом была как яд. Каждую минуту он представлял её лицо. Упрямое. Ранимое. Сильное. Он знал её: если осталась — то не сдастся. Если жива — будет драться.
Но это "если" разрывало его изнутри.
— Чёрт, Ева... — прошептал он в пустую комнату, — только держись. Только живи.
Рабочий день закончился, как-то неуловимо и тихо. Коллеги расходились по домам, хлопали дверьми, прощались. Кто-то смеялся в коридоре, кто-то говорил о планах на вечер. А у Коула в голове было пусто. Пусто и тяжело, как будто внутри него застрял камень.
Он нехотя выключил компьютер, сложил папки в ящик, медленно надел куртку. Все движения были автоматическими, словно он двигался под водой. Тело слушалось, а разум был где-то далеко, унесённый ветром пустыни.
Он подошёл к своей машине, но не открыл дверь. Стоял, глядя в отражение на стекле. Лицо было усталым, взгляд — потерянным. Ехать домой не хотелось. Не было смысла. Там — тишина и пустота. Там не будет голоса, который спросит с насмешкой: "Ты чего такой кислый, лейтенант?" Не будет шагов босыми ногами по деревянному полу. Не будет Евы.
Он провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул.
— К чёрту, — сказал себе тихо.
В голове засела только одна мысль: поехать к ней. Постучать. Чтобы вдруг... вдруг она открыла. Стояла бы на пороге, с растрёпанными волосами, в своей майке и шортах. И сказала: "Ну что, соскучился?"
Он знал, что это безумие. Он знал, что она в Афганистане. Что этого быть не может.
Но всё равно поехал.
Коул припарковался у знакомого дома, не сразу выходя из машины. Просто сидел, глядя в переднее стекло, сквозь которое уличные фонари бросали размытые отблески на панель. Всё было до боли знакомо — старый подъезд, лестница, стены, на которых Ева однажды нарисовала маркером что-то смешное и нецензурное, чтобы потом самой же это оттирать.
Он вышел, тяжело захлопнув дверь, и медленно поднялся по лестнице. Шаги глухо отдавались в бетонных стенах. На площадке перед её дверью он замер, будто не решаясь сделать последний шаг.
Он протянул руку... и не постучал. Просто коснулся двери пальцами.
Тишина.
Он прижался лбом к холодному дереву.
— Ну открой... просто на секунду... пожалуйста, — прошептал.
Никто не ответил.
Он сел на пол у двери, опираясь спиной на стену. Подтянул колени, сцепил пальцы. Всё тело ныло от усталости, но не от работы — от страха, от невозможности помочь, от бессилия.
Мир проходил мимо, этажами ниже кто-то смеялся, хлопала дверь, звонил лифт. А он сидел на полу у её квартиры, как будто именно здесь — его единственное место в этом городе. Он закрыл глаза, будто надеясь, что, открыв их, увидит её.
Но дверь так и осталась закрытой.
Коул сидел, уставившись в пол, когда вдруг... щелчок замка. Он замер, не сразу поверив. Дверь открылась.
Он резко поднял голову, и сердце громко ударилось в груди — настолько, что, казалось, его можно было услышать в тишине подъезда. Он уже хотел вскочить, броситься вперёд, обнять её так, как будто время остановилось...
Но вместо Евы на пороге стоял парень. Высокий, с таким же прямым, упрямым взглядом. Такие же тёмные глаза, те же скулы. Даже волосы были похожи. Только чуть длиннее.
— Чёрт... — Коул отшатнулся, ошарашенный, его рука всё ещё тянулась в воздух, будто он не успел остановить движение.
Парень окинул его удивлённым взглядом:
— Ты кто такой? — спросил он с лёгким недоверием и прищуром.
Коул встал, медленно, как будто всё происходящее было сном.
— Прости... я... Я думал, здесь будет Ева.
Парень смягчился, немного нахмурился:
— Ты... Коул, да? — уточнил он, почти не спрашивая.
— Да.
Ненадолго повисла пауза. Затем незнакомец кивнул, почти с уважением.
— Я Эван. Её брат. Заходи.
Коул вошёл в квартиру, немного неуверенно, будто боялся потревожить чужое пространство. Всё здесь пахло Евой — кожей, кофе, чем-то терпким, знакомым. Сердце вновь кольнуло.
Эван жестом указал на кухню:
— Пиво будешь?
— Да... пожалуй, — тихо выдохнул Коул, опускаясь на край дивана.
Эван открыл холодильник, достал две бутылки и, передав одну Коулу, прислонился к косяку, сделав глоток. Некоторое время они просто молчали. Потом он, не глядя, будто между делом, бросил:
— Так вы с ней... встречаетесь?
Коул чуть не подавился пивом. Он поднял глаза и увидел на лице Эвана лёгкую ухмылку — не злобную, но внимательную.
— Это... сложно, — тихо ответил Коул после паузы, опуская взгляд в бутылку. — Я бы хотел сказать, что да. Но она уехала... и с тех пор я не нахожу себе места.
Эван кивнул, задумчиво вертя бутылку в руке.
— Понимаю. Она часто делает выбор сердцем. Даже когда это значит — рисковать жизнью.
Он замолчал, а потом добавил, чуть тише:
— Слушай, Коул... мы с ней родились с разницей в семь минут, и всё равно иногда я чувствую, будто вообще не знаю её до конца.
Он на секунду задумался, потом взглянул в сторону окна, где в закатном свете переливались крыши города.
— Скажу честно — я слабо верю, что она когда-нибудь вообще начнёт с кем-то встречаться. По-настоящему.
Он снова перевёл взгляд на Коула.
— Ева — она как пуля. Быстрая, точная и всегда одна. Не потому что не может быть с кем-то. А потому что не верит, что кто-то может выдержать её темп. Или... боится, что снова кого-то потеряет.
Эван чуть вздохнул и добавил:
— Но если она хоть немного пустила тебя ближе — значит, ты ей важен. Просто... не думай, что будет легко. С ней никогда не бывает.
Коул сидел, уставившись в тёмное горлышко бутылки, будто пытался найти в нём ответ. Потом поднял глаза на Эвана:
— Как думаешь... она вернётся? — голос его прозвучал тише обычного, без привычной уверенности, словно он впервые позволил себе слабо поверить в худшее. — Живой? — добавил он почти шёпотом.
Эван помолчал. Он слегка потёр шею, будто отгоняя сдавившее горло напряжение.
— Я не знаю, — честно сказал он. — Если бы это была любая другая — я бы, может, и сомневался. Но это Ева. А она... Он чуть усмехнулся, но в глазах отражалась тревога.
— Она слишком упрямая, чтобы сдохнуть просто так. Если ей хватит воздуха — она выживет. Если останется хоть одна пуля — она будет драться. Но, Коул... — он посмотрел прямо, — я тоже чувствую, что что-то не так.
Коул кивнул, будто подтверждая собственные страхи.
— Когда мы с ней говорили по видеосвязи... — он замолчал на секунду, глядя в никуда, — был прилёт. Прямо в тот момент. Я слышал только, как она что-то крикнула и звук — как будто мир развалился. Он провёл рукой по лицу.
— И с тех пор — ничего. Ни сигнала, ни сообщений. Только это... — он приложил руку к груди. — Чувство, будто её тень где-то рядом, но саму её уносит всё дальше.
Эван молча встал, подошёл к бару и налил им обоим по новой. Подал Коулу стакан.
Коул отвёл взгляд.
— Она одна там, Эв. Может быть ранена. Или хуже... — он замолчал, не закончив.
Эван тяжело выдохнул и поставил бутылку на стол.
— Она сильная, — только и сказал он. — Если кто и способен вернуться из такого — это она.
Коул закрыл глаза и кивнул. Горечь поднималась в груди, но спорить не было сил.
Оставалось только одно — ждать. И надеяться, что однажды дверь откроется... и это будет снова она.
3 ноября 2016 года. Афганистан. 17:33
Люк в потолке скрежетнул, с глухим металлическим звуком. Ева подняла голову — движения инстинктивные, словно рефлекторные. Свет ударил в глаза, но он не был спасением. Он был предвестником чего-то плохого.
По лестнице спускался один из талибов. Тот самый — с мрачным, всегда напряжённым лицом, взглядом, как лезвие. Со шрамом на лбу. Безмолвный, как смерть.
Он не остановился в дверях. Не заговорил. Просто подошёл и, не сказав ни слова, схватил Еву за волосы и резко дёрнул вверх.
— Шлюха американская! — заорал он на смеси языков. Его акцент был резким, а голос — хриплым, наполненным злостью. — Где лагерь? Говори, сука! Где лагерь?! Где американцы?!
— ...пошёл... — хрипло прошептала Ева, не успев договорить, как её лицо ударилось об бетонную стену. Глухой звук удара разнёсся по камере.
В этот же момент он начал бить её — методично, сдержанно, как будто отрабатывал. Кулак в живот, в бок, по рёбрам. Ева кашлянула — вместе с воздухом пошла кровь. Потом он ударил в лицо. Резко, по скуле. Она почувствовала, как под кожей что-то треснуло. Звук крови в ушах заглушил всё остальное.
— Говори! — он снова схватил её за волосы, поднял на колени. — Где ваш лагерь? Кто с тобой был?
— Иди к чёрту, — прошептала она, едва слышно, сквозь кровь во рту.
— Думаешь, ты — солдат? — зарычал он, хватая её за горло и поднимая чуть выше пола. — Думаешь, ты — герой?
Он швырнул её обратно на бетон, как тряпичную куклу. Она ударилась плечом и закричала — коротко, сдавленно. Но потом затихла. Только дыхание — быстрое, обрывистое. Щенок в углу залаял — жалобно, испуганно. Мужчина метнул взгляд, полный ярости, в его сторону и поднял ногу, словно собирался пнуть.
— Не трогай... — Ева подняла голову, с усилием, с болью, с жаждой ярости во взгляде. — Только... тронь его, и я... я тебя в ад отправлю. Прямо здесь. Прямо сейчас...
Она говорила на его языке. Медленно. Чётко. И даже сейчас — с кровью во рту и заплывшим глазом — в ней звучал вызов.
Он остановился. Тяжело дышал, сжал кулаки, но не двинулся дальше. Он пнул на последок Еву ногой по животу.
— Ты сдохнешь тут. Медленно. И никто даже не узнает.
Развернулся, поднялся обратно по лестнице, и с глухим стуком закрыл люк. Тьма вновь заползла в комнату. Ева осталась лежать, тяжело дыша. Щенок подполз ближе, ткнулся носом в её локоть. Она чуть-чуть повернула голову и прошептала:
— Всё нормально, малыш... Всё будет хорошо.
Прошло минут десять. За ржавой дверью скрипнули засовы, и в подвал снова спустился талиб — другой. Моложе, с аккуратной бородой и усталым взглядом. В руках у него была старая пластиковая бутылка с водой и завернутый в тряпку кусок лепёшки. Он остановился у порога, посмотрел на Еву, выжидающе.
— Вода... — сказал он на ломаном английском, протягивая бутылку.
Ева не пошевелилась.
Он опустился на корточки на безопасном расстоянии и заговорил на пушту, глядя Еве прямо в глаза:
— Слушай, лучше расскажи всё, что знаешь. С такими успехами, ты и до утра не доживёшь. Им не нужна американская героиня — им нужна информация.
Ева медленно подняла голову. Избитое лицо, кровь на губах, запекшийся пот, но глаза — всё такие же, стальные, как закалённое лезвие. Она чуть наклонила голову, будто прислушалась к словам... а потом резко выдохнула и на его же языке процедила:
— Катись в ад.
И с вызовом показала ему средний палец.
Мужчина замер, а потом невольно усмехнулся. Губы тронула тень улыбки, и он кивнул, будто оценил её упрямство.
— Как знаешь. Я совет дал.
Он поставил бутылку воды и лепёшку у стены, развернулся и ушёл, не закрывая дверь сразу — будто ещё ждал, вдруг она передумает.
Ева даже не посмотрела ему вслед. Она прижала дрожащего щенка к себе, тихо что-то шепнула ему и осторожно разломила хлеб. Отдала ему половину, сама при этом не съела ни крошки. Потом наливала воду в крышку и поила его, поглаживая по ушам.
— Вот так, малыш... держись. За нас двоих держись... — шептала она, глядя на разбитую стену и не давая себе сломаться.
5 ноября 2016 года.
Прошло всего два дня. Но для Евы — целая вечность.
Тёмный подвал с низким потолком и каменными стенами был её новым миром. Место, где не было времени, не было света... не было надежды. Только капли воды, что с глухим эхом падали где-то в углу, запах пыли, ржавчины, крови — и тишина. Ужасающе живая тишина.
Она не знала, сколько часов прошло, но запомнила ритм. Как часы. Он приходил ровно трижды в день. Словно по расписанию. Один и тот же талиб — тяжёлый, с мясистыми руками, шрамом и взглядом, полным злобы. Каждое его появление было как удар током.
Утром — он входил, волоча за собой металлический стул, ставил его перед ней, смотрел минуту, не говоря ни слова... а потом резко поднимал руку. Ева встречала каждый удар молча. Не сжималась. Не умоляла. Не отворачивалась. Только зубы крепче сжимала, чтобы не вырвался стон.
Днём — он приходил злее. Жёстче. Брал её за волосы, швырял на каменный пол, пинал в живот, в рёбра. За каждый её взгляд. За каждое молчание. За каждую искру в её глазах. Её тело было сплошным фиолетовым пятном боли, грудь горела от перебитого ребра, дыхание — с хрипами.
Вечером — будто финальный акт. Он мог принести пустую бутылку, бросить её под ноги, плюнуть ей в лицо, снова бить. Иногда говорил, что она сломается. Иногда — просто ржал и уходил, будто бы забрав с собой воздух.
Но она не ломалась.
Даже когда падала на камни. Даже когда кровь из губ текла по подбородку. Она не кричала. Не умоляла. Только шептала, когда оставалась одна:
— «Я тебя переживу. Я выживу, а ты сдохнешь. Где-то, как собака. Без имени. Без памяти».
Она держалась ради щенка. Маленький, грязный, ротвейлер, которого она назвала Сумо.
Сумо всегда был рядом. Забивался под её тело, когда приходил тот, со шрамом. Тихо скулил, облизывал ей руки, когда она засыпала.
Она делила с ним каждый кусочек лепёшки, что приносил тот другой — молчаливый талиб, который раз в день спускался с водой и хлебом. Сегодня он снова пришёл, протянул еду, сказал:
— Не проще умереть быстро, от пули в голову, чем терпеть каждый день побои?
Ева, подняв на него израненные, налитые кровью глаза и с ледяной злостью, на его же пушту, процедила:
— Гори в адском котле.
Он рассмеялся. Её упрямство его забавляло. Посмотрев на неё, перед уходом, он удалился, глухо хлопнув дверью.
Ева осталась одна. Вновь. Сумо свернулся калачиком у её живота. Она медленно разломила лепёшку и покрошила ему. Потом поднесла воду. Он пил осторожно, жадно, задыхаясь, а она гладила его по голове.
Прошло два дня. А казалось — целая жизнь.
И она всё ещё дышала. Значит, всё ещё была жива.