sequel .14. Цвет пламени
3 ноября 2016 года. Афганистан. 14:17
Солнце палило беспощадно, как будто хотело прожечь насквозь. Воздух дрожал над песком, отражая белёсую пустоту, и казалось, будто даже тень забыла, как это — существовать. Ева шагала вперёд, в одной руке сжимая рюкзак со щенком, другой поддерживая Самира. Тот едва держался на ногах — ноги подкашивались, дыхание сбивалось.
Они шли всего полчаса. Но по ощущениям прошла вечность. Целый день, а может, два. Каждый шаг будто тянулся сквозь вязкий песок времени и усталости.
Ева чувствовала, как спина промокла под бронежилетом, как груз рации, воды и оружия давит на плечи, будто напоминая: «Ты не имеешь права сломаться». А рядом Самир всё чаще оступался, временами буквально падая ей на плечо.
— Нужно найти тень... хоть что-то... — пробормотала Ева, оглядывая горизонт.
И спустя ещё десяток шагов — она увидела. Почерневшие от жары и времени стены, наполовину разрушенные, с торчащими из песка балками и выбитыми окнами.
— Вон там! — крикнула она и потащила Самира, будто последние силы в ней вспыхнули от надежды.
Дом оказался давно заброшенным, но стены ещё стояли. Внутри пахло пылью, гарью и временем. Но была тень. И немного прохлады.
Они ввалились внутрь — Самир буквально упал на пол. Ева тут же опустила рюкзак, вынула щенка, укутала его в сухую тряпку и налила немного воды в крышку фляги. Тот сразу прижался к ней, слабо виляя хвостом.
— Живём... — прошептала Ева, садясь рядом с Самиром, — ещё чуть-чуть держимся...
На мгновение ей показалось, будто время остановилось в этом доме. Только ветер шумел в треснутом проёме, и где-то далеко продолжала пылать война.
Ева прислонилась спиной к прохладной стене, положив руку на рюкзак, в котором тихо сопел щенок. Самир уже дремал, раскинувшись на полу, лицо его было бледным, губы пересохшими. Солнце уже не било так беспощадно сквозь проёмы — казалось, что жара сменилась зыбкой тишиной и тяжестью усталости.
Она позволила себе всего мгновение. Глаза закрылись сами собой. Дыхание стало медленным, сердце замедлило бег...
Щелчок.
Резкий, металлический. Холодный, как клинок у горла.
Ева резко открыла глаза — и сердце тут же рвануло в горло. Перед ней, словно выросшие из тени, стояли четверо мужчин с автоматами. Бороды, грязная форма, глаза, полные ненависти и власти. Один стоял ближе всех, палец на спусковом крючке, дуло направлено прямо ей в грудь. Предохранитель только что был снят — и тишина в доме теперь звенела.
Талибан.
Ева не шелохнулась. Она ощущала, как напряглось всё тело, как адреналин хлынул в кровь. Взгляд скользнул по Самиру — тот открыл глаза и застыл, выронив флягу.
— Не двигайся, — прошептала Ева едва слышно, медленно поднимая руки.
Талибы смотрели на неё с недоверием, но без паники. Они знали, что она одна. Или почти одна. И они уже чувствовали себя хозяевами ситуации.
Самир тихо застонал, поднимая голову. Он попытался пошевелиться, тяжело привалился к стене и хотел было лишь приподняться, чтобы сесть удобнее, как его раненая нога соскользнула по пыльному полу. Он зацепился ладонью за ближайший камень и, не подумав, сдвинулся на несколько сантиметров.
— Не шевелись... — успела только прошептать Ева, её голос был уже на грани.
Но было поздно.
Раздался глухой выстрел — с хрустом, как ломающаяся ветка. Самир даже не вскрикнул. Пуля пробила ему грудь навылет. Его тело обмякло, голова резко откинулась назад, глаза остались открытыми. Кровь быстро растеклась по камням и пыли, впитываясь в землю, как тень.
Ева застыла. Мир будто замер вместе с ней — один короткий выстрел перекроил реальность, внёс в неё ледяную, колкую тишину.
Щенок тихо заскулил в рюкзаке.
Один из боевиков, молодой, с небритым лицом и калашом наперевес, усмехнулся, глядя на рюкзак, из которого послышалось тихое скулящее повизгивание. Он что-то сказал на пушту — грубо, с ухмылкой — и сделал шаг к рюкзаку, подняв ствол.
— Не смей, шакал! — выдохнула Ева, и голос её прозвучал резко, на том же языке. — Ещё шаг к щенку — и я тебе брюхо вспорю, как старому барану.
Мужчина замер, в удивлении приподняв брови. Остальные трое переглянулись — не ожидали, что женщина-военная, да ещё и американка, ответит им на родном языке. И не просто ответит, а со льдом в голосе, с такой затаённой яростью, что даже на мгновение стало не по себе.
— Если ты прикоснёшься к нему, моя пуля вспорет тебе живот... — добавила Ева чуть тише, но с таким металлом в тоне, что её слова зазвучали, как обет мести.
Парень отступил назад, подняв руки — не в жесте капитуляции, но с ухмылкой «ладно, ладно». Однако в его глазах уже не было бравады — там поселилась настороженность.
Один из боевиков кивнул другому — коротко, почти незаметно. В следующее мгновение Еву резко схватили сзади, выкрутив руки за спину. Щенок в рюкзаке испуганно взвизгнул, но Ева даже не дёрнулась — только стиснула зубы, стараясь не показать, как сильно заболело плечо после резкого движения.
— Руки прочь! — бросила она, но в ответ ей только сильнее заломили руки, прижимая к полу. Кто-то из мужчин грубо сорвал с неё разгрузку, проверяя на оружие, на скрытые ножи. Нашли один — спрятанный под ремнём — вытащили и захохотали.
Щенка один из боевиков поднял вместе с рюкзаком, небрежно бросив его рядом. Он больше не пытался стрелять — слова Евы произвели нужный эффект.
— Я солдат Америки, а не трофей, — прошипела она на их языке.
Они переглянулись, кто-то усмехнулся, но её слова были поняты. Один из старших, с густой бородой и шрамом на лбу, подошёл ближе, присел перед ней на корточки.
— Американка, да? — сказал он. — Теперь ты наша. Пока мы не решим, что с тобой делать.
Он хлопнул её по щеке — не сильно, скорее насмешливо. Ева посмотрела ему прямо в глаза, не моргая. В её взгляде была сталь. Но внутри, глубоко, она уже искала выход. Она не сдастся. Ни здесь. Ни им. Ни сейчас.
Щенка снова положили рядом с ней, словно давая понять: он — её слабое место. Но и он — её причина выжить.
Еву затолкнули в старый потрёпанный пикап, бросили, словно вещь, с заломленными за спину руками. Пыль, металлический запах крови и жгучее солнце — всё слилось в одно целое. На колени ей поставили рюкзак со щенком. Он дрожал, испуганно прижимаясь к её животу, и тихо скулил, будто понимал, что рядом — зло, за которым не спрятаться.
Она наклонилась к нему, насколько позволяли верёвки, заслоняя собой. Сердце билось глухо, но лицо оставалось каменным. Внезапно рядом сел один из боевиков. Молчал. Только смотрел. Его взгляд не был хищным — скорее изумлённым, словно он пытался понять, как такая женщина вообще могла существовать в этом аду.
Она была израненной, измученной, с пылью на лице и запёкшейся кровью на виске. Но в ней жило нечто дикое и несломленное. Не солдат — огонь. Рыжие волосы рассыпались по плечам, спутанные, залитые потом и песком, но всё равно сияющие, будто живое пламя в этом сером, мёртвом мире.
Он провёл пальцами по пряди, как по шелку. Потом молча достал нож, и прежде чем она успела отстраниться, острое лезвие щёлкнуло у виска. Прядь волос упала ему на ладонь.
Он посмотрел на неё, словно на редкую драгоценность, и с лёгкой, почти зачарованной улыбкой пробормотал:
— Цвет пламени... Никогда не видел таких.
Глаза Евы сверкнули. Она подняла голову и, не моргнув, произнесла:
— Запомни его. Когда будешь умирать, он будет последним, что ты увидишь.
Он усмехнулся, будто не принял её всерьёз. А она уже отвернулась. Щенок жалобно пискнул, и она снова прижала его к себе. Молчаливая, гордая.
Связана. В плену. Но внутри — всё то же пламя. И он не знал, что такое не потушить.
Афганистан. 16:03
По опустевшему, израненному лагерю медленно двигалась бронированная машина. «Хамви» глухо урчал, перекатываясь по выжженной земле, покрытой осколками, гильзами и сплюснутыми пятнами крови. Над местом ещё стоял дым. Воздух был густой, как масло, пропитанный гарью, потом и смертью.
Внутри машины сидел капитан Хоуп, рядом с ним — двое бойцов из его группы. Один из них всматривался в местность через мутное стекло, другой проверял карту местности на планшете.
— Тормози, — глухо сказал Хоуп.
Водитель тут же притормозил, и трое вышли на палящее солнце. Тишина была жуткой — после ночного ада, сотрясавшего эту землю взрывами и криками, сейчас казалось, что весь мир замер, только ветер гонял пыль по воронкам.
Хоуп шагал вперёд, будто что-то искал. Его взгляд скользил по обломкам, выгоревшей ткани, сгоревшему ящику от медикаментов. Он присел и поднял из пыли нечто тёмное и мятое — фрагмент разгрузки.
— Это её, — сказал один из бойцов, глядя через плечо капитану. — Ева была здесь.
— Посмотрите на машину, — проговорил второй и подбежал к авто, которое догорало, указывая на него. — Чисто. Ни тела, ни чего.
Хоуп выпрямился и молча посмотрел по сторонам. На лице не было эмоций, только жесткая сосредоточенность.
— Она скорее всего что-то здесь нашла, — сказал он тихо. — Или кого-то.
Они снова сели в машину, и «Хамви» поехал дальше. Сквозь искорёженные останки лагеря, вглубь, в сторону разрушенного здания, где когда-то, до взрыва, можно было укрыться от солнца.
— Капитан, — сказал один из солдат, выглядывая из окна. — Там, впереди. Полуразрушенный дом. Может там кто?
— Смотрим.
Они вышли сс машины и направились к шаткому дому. Здание было мёртвое, но вокруг — свежие следы. Кто-то волочил ноги. Было видно, как один шёл, другой, будто падал — шаги сбивались, оседали. И ещё кровь. Свежая.
— Она тут укрылась. С кем-то. Кто-то был ранен.
— Значит чутьё её не подвело, как обычно.
— Капитан! — крикнул солдат у стены. Он стоял, напряжённо глядя вниз.
Хоуп подошёл. Там лежал Самир. Его тело ещё не остыло, глаза открыты, лицо застыло в напряжённой гримасе. Пуля вошла в грудь почти в упор. Выстрел был точным. Без шансов.
— Его убили совсем недавно, — сказал один из бойцов, проверяя пульс. — Может, час назад. Возможно его следы видели и он не сам сюда пришёл. Его кто-то сюда привёл. Поддерживал. А единственный, кто остался — Ева.
Хоуп стоял над телом. Долго. Потом медленно наклонился, закрыл глаза мёртвому.
— Где она... — выдохнул он.
В этот момент один из бойцов крикнул:
— Здесь! Следы. След от тяжёлых ботинок. Трое или четверо. Тянули кого-то. Волокли. Следы свежие.
Хоуп сжал кулак. Жетон Евы, который он носил в нагрудном кармане — как символ, как обет, — будто прожёг ткань. Он чувствовал его, как тяжесть, как вину.
— Талибы, — сказал один из солдат, подняв гильзу лежащую на земле. — Здесь была засада. Они её взяли.
Хоуп обернулся к нему. Его голос был хриплым, но в нём звенела сталь:
— Значит, теперь они подписали себе приговор. С ней. Или без неё. Но мы их найдём.
Он посмотрел в сторону горизонта, туда, где терялись следы:
— Если она жива — мы её вытащим. Если мертва... я сам верну её жетон брату.
Он обернулся:
— Поднять дронов. Прочёсываем всё, что в радиусе десяти километров. Проверяем термальные сигнатуры. Никакой пощады. По машинам!
«Хамви» снова зарычал, и машина, подняв клубы пыли, исчезла за горизонтом, увозя с собой гнев, боль — и решимость идти до конца.
Горячий ветер бил в лицо сквозь прорези в брезенте. Машина неслась по пересечённой местности, каждый удар подвески отдавался в позвоночнике Евы. Её руки были всё так же связаны за спиной — жестко, безжалостно, будто запястья вот-вот должны были треснуть. Она сидела между двух боевиков на жёстком сиденье, с рюкзаком на коленях. Щенок внутри тихо поскуливал, ощущая её тревогу.
Один из талибов, сидевших напротив, не отводил от неё взгляда. Это был тот, что отрезал прядь её волос. Он держал её рыжую прядь в пальцах, теребил, как трофей, и смотрел с каким-то странным выражением — смесью любопытства, опасного интереса и превосходства.
Через какое-то время машина резко свернула, проскрипела тормозами, и всё стихло. Двигатель заглох. Еву вытащили наружу, толкнули вперёд. Земля под ногами была сухой, твёрдая, как камень, и пахла старой гарью.
Перед ней открылось строение — полуразрушенный комплекс, некогда, возможно, бывший складом или казармой времён советского присутствия. Стены осыпаны, забор кривой, в проёмах вместо окон — чёрные пустоты. Над входом висел проржавевший кусок металлической арматуры. Всё выглядело, как мёртвое место.
Еву провели через двор, мимо талибов с оружием, мимо мальчишек с голодными глазами и женщин, что отвернулись, как только она прошла. Один из охранников плюнул ей под ноги. Другой — что-то крикнул на дари, вызвав общий смех.
Она чувствовала, как напряглись мышцы под кожей. Хотела бы плевать в ответ. Хотела бы схватиться за оружие. Хотела бы — но не могла. Щенок снова тихонько пискнул. Она рефлекторно наклонилась, защищая рюкзак телом.
— Внутрь, — скомандовал кто-то, и её грубо втолкнули в здание.
Внутри пахло сыростью, потом и кровью. Её провели по коридору, оставляя за спиной двери, за которыми кто-то стонал, кто-то плакал. Стук её ботинок глухо отдавался в бетонных стенах. В одной из комнат с железной дверью её наконец остановили. Толчком вперёд — и она упала на колени. Один из мужчин снял рюкзак, но, к удивлению, не выкинул, а бросил рядом.
— Оставьте её. Пусть подумает, кто она теперь, — сказал тот, с прядью волос в руках, и в последний момент, прежде чем дверь захлопнулась, добавил:
— Пожалуй, скоро ты догоришь.
Дверь со скрежетом закрылась. Гулко защёлкнулся засов. Наступила тишина. Только щенок, вылезая из рюкзака, прижался к Еве. Она обняла его, уткнулась лицом в его мягкий бок — и впервые за всё время стиснула зубы так сильно, что запульсировала челюсть. Но не от страха. От ярости.
Снаружи — звуки шагов и чужих голосов.
Внутри — пульс, дыхание и один вопрос в голове:
«Сколько времени у меня есть — до того, как меня попытаются сломать?»