sequel .11. Огонь под кожей
Машина Коула тихо остановилась у тротуара. Мокрый асфальт отражал огни уличных фонарей, будто город слегка подтаивал под дождём. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шелестом дождя по стеклу.
— Спасибо, что подвёз, — тихо сказала Ева, смотря в сторону подъезда, потом перевела взгляд на него. — Хотя ты, наверное, и без меня не заблудился бы.
— Но тогда бы вечер закончился скучнее, — усмехнулся Коул.
Ева замялась на секунду, словно что-то взвешивала. Потом, улыбнувшись уголками губ, повернулась к нему чуть ближе.
— Я, конечно, приличная девушка... — начала она почти сдержанным тоном. — Но если хочешь — оставайся у меня. Всё равно моя квартира ближе к участку, чем твоя. И... — она хмыкнула, — у меня даже найдутся мужские вещи. Некоторые вещи моего брата. Он иногда их тут забывает, когда ночует после перелётов.
Коул поднял бровь.
— Надеюсь, ты не будешь предлагать мне спать в его футболке из морпехов?
— Только если ты заслужил, — ответила она с усмешкой.
Он посмотрел на неё чуть дольше обычного, как будто пытался понять, это предложение с подвохом или приглашение с теплом. И, чуть улыбнувшись, сказал:
— Ладно. Только учти — если там тапки с его инициалами, я ухожу.
— Тогда не заходи на кухню, — хмыкнула она и, открыв дверцу, вышла под дождь.
Коул последовал за ней, догоняя у двери подъезда. Она открыла, кивнула в сторону лестницы и шепнула:
— Пойдём. Только не смотри на стену в коридоре — там ещё его грамота с какой-то почётной миссии. Я всё забываю снять.
— Отлично, я как раз хотел провести вечер под его пристальным взглядом, — усмехнулся Коул.
— Терпи, лейтенант, — сказала она и хлопнула его по плечу, ведя внутрь.
Они поднялись по лестнице, мимо стены с потёртыми фоторамками и старым зеркалом, где лампа тускло мерцала, будто вспоминая лучшие времена. Ева отперла дверь ключом, повернула ручку — и впустила его внутрь.
— Проходи, — сказала она, шагнув вглубь.
Квартира встречала теплом и уютом. Несмотря на то, что в ней не было ничего вычурного, всё было на своих местах. Сразу за входом — небольшая прихожая с мягким ковриком, полка с книгами и одинокий крючок, на котором висел её легкий куртка. В воздухе пахло чем-то домашним — еле уловимый аромат кофе, древесины и... чуть-чуть лавандового геля для душа.
Коул медленно прошёл в гостиную. Там — низкий диван в сером чехле, пушистый плед, аккуратно сложенные подушки, стеклянный журнальный столик с двумя кружками и раскрытой книгой, лицом вниз. У окна — старый, но крепкий письменный стол, увешанный стикерами и распечатками, рядом — подоконник с геранью в глиняном горшке и видавшей виды кофеваркой на мини-кухне.
На стене висела доска с фотографиями. На одной — молодая Ева и Эван в военной форме, на другой — она с подругами, на третьей — нечеткий снимок с видом из кабины вертолёта. В углу стояла гитара — запылённая, но явно любимая.
— Ничего себе, — тихо сказал Коул, оглядываясь. — Уютно, по-настоящему.
— Спасибо, — улыбнулась она. — Я не из тех, кто клеит обои с золотыми узорами, но чтобы чувствовать себя дома — этого достаточно.
— Ты прям удивляешь. Я почему-то думал, что у тебя всё будет в милитари-стиле. Зелёные стены, складной матрас, пару пустых обойм на полке...
— Это в спальне, — пошутила Ева и кивнула на дверь рядом с кухней.
Коул усмехнулся, снял куртку и аккуратно повесил на спинку стула.
— Тут... классно. — Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Мне это нравится.
— Вот и хорошо. Тогда чувствуй себя как дома. Хочешь воды, чаю, или рискнёшь — у меня есть много крепкого алкоголя.
— Я рискну. Ради атмосферы, — подмигнул он.
И на мгновение в её квартире стало ещё теплее.
Ева подошла к барному шкафу, легко приоткрыла дверцу. На полках стояли бутылки: ром, виски, несколько видов крафтового пива. Она достала бутылку тёмного рома и два низких стакана.
— Пиво, ром или виски? — спросила она, не поворачиваясь.
— С тобой рискну на ром, — усмехнулся Коул, подходя ближе.
— Хороший выбор. — Она плеснула им обоим, поставила бутылку на стол и села рядом.
Коул взял стакан, глядя на неё чуть дольше, чем следовало бы.
— Знаешь, — сказал он, — квартира тебя выдает. У тебя тут всё по делу. И ничего лишнего.
— А у тебя, наверное, как на картинке: диван в стиле лофт, идеально расставленные книги, и пёс у камина?
Она усмехнулась, отпив немного.
— Пока без пса, — ответил он с ухмылкой. — Но ты угадала почти всё остальное.
— Видишь? — Ева подняла стакан. — Я быстро читаю людей.
Они чокнулись. И тишина квартиры вдруг стала не неловкой, а почти уютной.
— А ты пьёшь крепко, — заметил он, попробовав ром. — Неожиданно.
— Я просто не люблю вино. И не люблю притворяться, что люблю. — Она пожала плечами. — А ещё, если ты уже решил остаться, могу даже предложить тебе одну из рубашек моего брата.
Коул улыбнулся шире.
— Так ты ещё и хозяйка гостеприимная?
— Не обольщайся, Мёрфи. Я же говорила, моя квартира ближе к участку, чем у тебя. Утром будешь благодарен.
Он откинулся на спинку дивана, глядя на неё с лёгкой полуулыбкой.
— Уже благодарен.
Коул устроился на диване, положив одну руку на спинку. Ева сидела рядом, закинув ногу на ногу, медленно вращая в пальцах стакан с ромом. За окном слышался далёкий шум ночного Лос-Анджелеса — не слишком громкий, но всё же не дающий забыть, в каком городе они живут.
— Ну ладно, — начала Ева, хмельная искра мелькнула в её взгляде, — чтобы разговор не был таким скучным: еда. Что ты точно никогда не закажешь?
— Ха. Суши. — Коул поморщился. — Я пытался, правда. Но сырая рыба — это просто... нет.
— О, боже, — Ева театрально закатила глаза. — Серьёзно? Ты из тех, кто не переносит васаби и палочки?
— Не суди, пока не попробуешь хорошую бургерную в Даунтауне. Я реалист. Жареное мясо и пиво — проверено временем.
— Хм, знаешь, я бы не отказалась от хорошего рибайя. Или тако с уткой. Но суши... суши я люблю. Особенно острые.
— Запомнил. — Коул сделал вид, что что-то записывает в воздухе. — "Ева Диаз. Не любит автобусы. Любит острые суши и ром".
— Продолжай. Может, в следующий раз и список напишу.
— Список — это уже уровень близости. Мне надо будет дать тебе свой в ответ. Мне нравится этот момент. Сидеть с девушкой, которая пьёт крепче, чем ты, и знать, что завтра ты всё ещё хочешь увидеть её первой.
Тишина повисла на секунду, словно они оба услышали что-то за пределами слов.
— Это было красиво, — сказала Ева, опустив взгляд на свой стакан. — Даже слишком.
— Извини. Иногда меня заносит.
— Мне нравится, когда заносит, — тихо добавила она. — Но только если с умом.
Она посмотрела на него, чуть склонив голову.
— А знаешь, ты не такой, каким я думала тебя в первый день.
— А каким думала?
— Высокомерным копом, который не захочет делиться рулём. Слишком гладким. Слишком правильным.
— И...?
— А ты нормальный. Даже немного странный. В хорошем смысле.
— Спасибо, я стараюсь, — усмехнулся он, — странность — это мой второй диплом.
Ева встала, пошла к бару и принесла ещё по рюмке.
— За странность?
— За странность, — согласился он.
Они чокнулись, уже не спеша, будто этот вечер мог длиться вечно.
Они говорили долго. Словно ночь растянулась в бесконечность, как шелковое полотно, мягко укрывающее двоих от реальности. Слова текли между ними свободно, как река — без преград и без цели, просто потому что было легко.
Каждый глоток — не просто вкус, а момент. Момент, в котором пульс становился тише, в котором город за окнами отступал, превращаясь в размазанные огни и глухой шёпот шин по асфальту. Пили медленно, будто не желая, чтобы эта ночь закончилась слишком быстро. Ром тёплым огнём согревал изнутри, как будто и не алкоголь вовсе, а маленькое воспоминание о чём-то хорошем.
Они смеялись. Иногда громко, иногда устало, с тем оттенком боли, который появляется у тех, кто видел слишком многое, но всё ещё хочет верить, что впереди есть что-то настоящее. Иногда их смех сменялся тишиной — но это была не неловкая пауза, а тишина, в которой можно было услышать дыхание другого человека и понять, что ты не один.
Говорили о прошлом — обрывками, осторожно. О будущем — с лёгкой насмешкой. О настоящем — с каким-то странным доверием, будто бы именно сейчас всё становится по-настоящему важным. Разговоры касались всего и ничего: еды, улиц, старых фильмов, любимых песен, людей, которых они потеряли, и тех, кого, может быть, ещё встретят.
Рюмки опустошались, но не для того, чтобы забыться — наоборот, чтобы помнить. Чтобы смелее говорить то, что обычно прячется за служебным тоном и выправленной осанкой.
Ночь подбиралась к своей тёплой, почти хмельной кульминации. Пустая бутылка рома стояла на столе как немой свидетель их разговоров, смеха и откровений. В воздухе — лёгкий аромат алкоголя, пряный и тягучий, как сама атмосфера, пропитанная близостью.
Они оба были уже достаточно пьяны, чтобы перестать фильтровать слова, но не настолько, чтобы потерять ощущение момента. Ева поднялась, покачнувшись чуть-чуть, и с ленивой ухмылкой произнесла:
— Ладно, тебе ведь что-то надо надеть. Сейчас... — Она исчезла в комнате, откуда вскоре вернулась с футболкой и шортами. — Эван в них гонял после тренировок. Думаю, тебе подойдёт, — сказала она, протягивая одежду.
Коул кивнул с благодарностью и начал переодеваться прямо там, не особенно стесняясь. Ева обернулась было — не из вежливости, скорее по привычке, но взгляд всё равно остановился на нём. И уже не ушёл.
Медленно, как будто растворяясь в полутени и бликах уличного света, Коул снял рубашку, и в этот момент Ева окончательно перестала скрывать, что смотрит. Его тело было чётко очерчено: мускулы, будто выточенные, не слишком массивные, но выверенные, как у бойца, который знает, как двигаться, чтобы выжить. Живот плоский, с обозначившимися кубиками, плечи широкие, спина — крепкая, словно высеченная из чего-то твёрдого и надёжного.
Коул стоял посреди комнаты, держа в руках футболку Эвана, но не спешил надевать её. Мышцы подрагивали под тусклым светом лампы, отбрасывая мягкие тени на загорелую кожу. Ева, всё ещё сидя на краю дивана, не сводила с него взгляда, будто не могла — да и не хотела — оторваться.
— Честно? — сказала она с лёгкой усмешкой. — Я думала, ты тоньше спички. А тут — как будто спецназовец, а не зажравшийся коп.
Коул поднял бровь и ухмыльнулся, бросив на неё лукавый взгляд:
— Разочарована?
Ева рассмеялась тихо, с лёгким кивком головы и ноткой чего-то чуть более личного в тоне:
— Ни капли.
— Ну, если уж произвёл впечатление... может, мне и не стоит надевать футболку?
Он произнёс это с той игривой ноткой, что витает между двумя людьми, где искра уже вспыхнула, но ещё не разгорелась в пламя. Его усмешка была лёгкой, почти беззаботной. Но в следующий миг всё изменилось.
Ева встала молча. Подошла к нему. И прежде чем он успел выдохнуть ещё одну шутку, она схватила его за край шорт и потянула ближе. Глаза — горячие, полные дерзкой уверенности.
И она поцеловала его. Страстно. По-настоящему.
Поцелуй был глубоким, будто давно сдерживаемым. Сладким от рома, тёплым от их близости, искрящимся от всего, что они не договаривали за бокалами, за взглядами, за полунамёками. Ева крепче прижалась к нему, а он, ошеломлённый на секунду, ответил — не сдерживаясь.
Они отстранились почти одновременно, тяжело дыша, будто оба только что ныряли с головой в пылающее море, где не было воздуха — только пульс, только сердце, только губы, слипшиеся в жадном танце. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием и шумом города за окном.
Коул посмотрел на неё, улыбнувшись уголком губ, и, чуть хрипловато, прошептал:
— А в машине говорила, что не такая.
Ева фыркнула, отвернулась и пробурчала себе под нос:
— Ну и ладно...
Она уже сделала шаг прочь, но тут Коул, едва сдерживая смех, мягко, но настойчиво, схватил её за руку. Ева обернулась, и прежде чем сказать хоть слово — он притянул её к себе и поцеловал.
На этот раз — медленно.
Без спешки, без игры, но с такой нежностью, что мир на секунду будто исчез. Его ладони легли ей на талию, пальцы чуть дрогнули, скользнули по ткани её футболки. Её руки, сначала напряжённые, дрогнули — и легли ему на грудь. Поцелуй был глубоким и тёплым, как обещание, которое никто из них не озвучил, но оба уже дали — телом, взглядом, этой ночью.
Губы Евы чуть приоткрылись, впуская его дыхание, его вкус, его искру. Её сердце стучало о рёбра, словно запутавшийся в груди барабан, и на этот миг она позволила себе забыть обо всём, кроме него.
А он... Он целовал так, будто знал — этот момент нельзя упустить.
Они больше не говорили.
Слова были бы лишними в тот момент, когда тела сами тянулись друг к другу, как пламя к кислороду. Их губы вновь встретились — уже без тени осторожности, без сдержанности, как будто с каждого прикосновения вспыхивал огонь. Ева запустила пальцы в волосы Коула, потянув его ближе, почти впиваясь в него. Он отвечал так же жадно, будто не мог насытиться её дыханием, её вкусом, каждым её выдохом.
Вещи начали терять свою принадлежность к телам — футболка слетела с плеча, шорты Коула оказались где-то под журнальным столиком, ремень Евы звякнул о ножку кресла. Всё происходило быстро и естественно — как вихрь, как шальная буря, что наконец вырвалась из клеток самообладания.
Их смех — нервный, захлёбывающийся — перемежался со стоном удовольствия. Они падали на диван, но соскальзывали, снова хватаясь друг за друга, распаляя страсть каждым касанием, каждым движением. Подушки разлетелись, одна ударилась о стену. Свет от фонаря за окном пробивался сквозь жалюзи, полосами ложился на их тела — обнажённые, горящие, живые.
Коул поднял Еву на руки и, не отрываясь взглядом от её глаз, понёс к спальне, оставляя за собой шлейф сброшенной одежды и тихих шепотов. Она обвила его ногами, прижимаясь ближе, сильнее, будто хотела слиться с ним, стать частью его.
Ночь растворялась в окнах, город замолкал под тяжестью полуночного ветра, а внутри квартиры пульсировала тишина, наполненная дыханием, шёпотом и приглушённым биением сердец. Их пальцы исследовали — будто каждый изгиб тела был новым всемирным открытием. Коул целовал Еву, начиная с ключиц, спускаясь медленно, оставляя огненные следы на её коже. Она выгибалась под ним, как струна, натянутая до предела.
Каждое движение было наполнено нетерпением и тягой, которая копилась неделями, — с момента, как они впервые взглянули друг на друга. Никаких правил. Только чувство, только желание.
Ева запуталась в простынях, откинулась назад, и её волосы рассыпались по подушке, как пламя. В тусклом свете ночника она казалась почти нереальной — дикость и нежность в одном теле. Коул накрыл её собой, их дыхание сливалось в одно, движения становились всё быстрее, жаднее, до тех пор, пока напряжение не достигло апогея — взрыв, вспышка, катарсис.
Они не спали. Они снова и снова возвращались друг к другу, как волны к берегу. Иногда тихо, почти шепотом, иногда — с яростью, будто в этих моментах заключалась вся их жизнь.
И только под утро, когда небо стало серым, а город вновь начинал шевелиться в предрассветной дрожи, они лежали, обнявшись, запутавшись в одеялах и дыхании, позволяя сердцам успокоиться. Ева провела пальцами по его щеке, а Коул, не открывая глаз, прижал её ближе, словно боялся, что всё это могло быть сном.
Им осталось всего пару часов сна — ускользающих, как песок сквозь пальцы. Времени едва хватит, чтобы приглушить жар на коже и уловить дыхание друг друга во сне. Но сейчас это казалось неважным — важнее было то, как он держал её за руку, а она прижималась ближе, словно боялась упустить этот хрупкий покой.