.10. До того, как начнётся буря
Командный центр базы в Лос-Анджелесе гудел знакомым фоновым шумом — щелчки клавиш, отдалённые переговоры по рации, короткие команды в гарнитуре. Ева стояла у стеклянной стены, глядя на город за пределами базы. Закат опускался лениво, будто не спеша прожигал горизонт.
Она держала в руках планшет, но не читала. Мысли унеслись далеко — туда, где не было выстрелов, тревог и чьих-то криков в ушах.
— Капитан Диаз, — раздался за спиной голос сержанта связи. — Отчёт по объекту «Пепел» поступит через два часа. Хотите переслать на личный терминал?
— Нет, — ответила она быстро. — Пусть ждёт.
Она развернулась и направилась к главному офису. Логан встретился ей на полпути, с кофейным стаканом в руке и усталой ухмылкой.
— Опять без сна, босс? — пробормотал он. — Ты в курсе, что по тебе уже спорят: ты спишь или ты киборг?
Ева чуть усмехнулась.
— Пусть ставят на второе. Я как раз иду себя перезагрузить.
Он вскинул брови, останавливаясь.
— Шутка?
— Не совсем, — ответила она, проходя мимо. — Беру четыре дня. Связь только по экстренному каналу.
— Это официально? — Логан повернулся вслед.
— Сейчас будет.
В кабинете начальника базы царила полутень. Генерал Роджерс поднял глаза от монитора, увидев, как Ева уверенно вошла и закрыла за собой дверь.
— Капитан Диаз. Что-то срочное?
— Наоборот. Запрашиваю краткосрочный отпуск. Четыре дня. С сегодняшнего вечера.
Мужчина опустил взгляд на стол.
— Медицинские показания?
— По собственной инициативе.
— Причина?
Она замолчала. Ответ висел в воздухе, словно звенящая струна.
— Чтобы не сгореть. Ни я, ни команда. Мы оба знаем, что даже титаны ломаются, если не давать им отдых.
Роджерс медленно кивнул. Протянул руку к терминалу, вбил что-то, после чего взгляд снова вернулся к ней.
— Разрешаю. Но если что-то произойдёт — ты знаешь, где твой жетон.
— Он у меня всегда, сэр.
Ева вышла с базы в обычной тёмной куртке и джинсах. Без формы, без бронежилета, без знаков отличия. Даже оружие — только скрытая кобура. В её движениях была непривычная лёгкость, как будто скинула с плеч невидимый груз.
На парковке её уже ждал электромобиль, снятый через закрытый канал. Никто из команды не знал, куда она направляется, и так было правильно.
Четыре дня. Четыре дня, чтобы узнать истину, которую она должна найти сама — прежде чем Адам Батлер найдёт её первым.
1 день отпуска. 09:00
Она ехала по трассе I-5, уходящей на север, под мерное шуршание шин и едва слышное жужжание электродвигателя. Пейзаж за окном медленно сменялся: город растворялся в зеркальных силуэтах, уступая место пригороду, а потом и пустым полям, сонным деревушкам и шоссе, уходящему вглубь Калифорнии.
Ева положила телефон на соседнее сиденье. Экран мигнул — входящее уведомление:
[RIVERA] Обновлён маршрут патруля. Подтверди...
Она смотрела на него пару секунд. Потом медленно взяла аппарат в руки, открыла настройки и последовательно отключила всё — уведомления, геолокацию, Wi-Fi, мобильную передачу данных. Остановилась на экране с надписью "Выключить устройство?"
Нажала. Щелчок. Мгновение темноты. Тишина.
Телефон теперь был просто безжизненным прямоугольником пластика.
И она — впервые за долгое время — никому не должна была отвечать.
Ева чуть глубже вдохнула и снова взглянула на дорогу. Левый поворот — указатель Sacramento – 60 miles.
Дом Марты стоял на окраине — уютный, старый, с садом, где когда-то росли яблони, и с крыльцом, которое чуть поскрипывало под шагами. Он почти не изменился с детства Евы. Всё был тот же запах лаванды в коридоре, тот же выцветший коврик у двери, и тот же звук, когда бабушка открывает створку, будто заранее знала, кто стоит снаружи.
— Евочка... — голос Марты звучал немного хрипловато, но с той же доброй твёрдостью, что и в юности. — Господи, девочка, ты ж бледная как смерть. Где тебя носило?
— Работа, бабуль, — сказала Ева с усталой улыбкой, обнимая её. — Но на ближайшие четыре дня я — неприкасаемая.
Марта рассмеялась и провела её в дом.
— У меня остался пирог. И ромашковый чай. Ты же не забыла, как пахнет нормальная жизнь?
— Я хочу вспомнить, — честно ответила Ева.
Она скинула куртку, сняла кобуру и поставила её в шкаф, не дожидаясь просьб. Телефон остался в машине. Всё, что напоминало о внешнем мире, осталось там же. Здесь была только бабушка, запах пирога и четыре дня, чтобы побыть просто человеком.
Старинный дом в Сакраменто хранил в себе запах времени — сухой древесины, книг и розмарина. Сквозь приоткрытое окно проникал тёплый ветер, неся с собой редкие крики птиц. Ева сидела на веранде в плетёном кресле, ноги поджаты, плечи напряжены. Марта поставила перед ней ромашковый чай и кусок яблочного пирога.
— Горячо, не хватай сразу, — сказала она и села напротив. На лице бабушки была тень задумчивости. Как будто она решала: говорить или промолчать.
— Что-то не так? — спросила Ева, уловив выражение.
Марта молча постучала ложкой по чашке, потом кивнула сама себе.
— Полгода назад, — начала она, не поднимая глаз, — ко мне приезжал человек. Представился агентом ФБР. Вежливый, сухой, как канцелярия. Показал удостоверение, имя... Батлер. Адам Батлер.
Имя прозвучало как выстрел.
Ева не шелохнулась, но её рука медленно опустилась на колено, пальцы сжались.
— Что он хотел?
— Спрашивал о твоём отце. О Карле. Сказал, что ведёт "внутреннее расследование по старым архивам". Пытался быть обходительным, даже предложил помощь по хозяйству, — Марта чуть усмехнулась. — Я не дура, Ева. Он копал. И явно не по бумажной работе.
Ева молчала. В голове уже прокручивалась картина: Батлер здесь, в этом доме, пьёт бабушкин чай, делает вид, что слушает про сад, но всё время пытается выудить хоть что-то.
— Что ты ему сказала? — голос Евы звучал ровно, почти без эмоций.
— Что Карл погиб много лет назад. Что ты с братом были ещё подростками. Что я знаю не больше, чем все остальные. — Марта посмотрела прямо в глаза внучке.
В глазах Евы горел холодный огонь.
— Он приходил только один раз?
— Один. Но смотрел внимательно. Как будто искал не только ответы, но и реакцию.
— Он не должен был сюда приходить, — тихо сказала Ева. — Это место не для них. Не для их игр.
Марта положила ладонь на её руку и резко замолчала. Так они просидели в тишине минут пять.
— Ты всегда молчишь, когда вспоминаешь их, — сказала Ева. — Маму и папу.
Марта опустила глаза на свои руки, переплетённые с морщинами, как старые карты. Она молчала так долго, что Ева уже подумала, что ответа не будет.
— Твоя мама... — начала Марта тихо. — Она была не просто медиком. Она умела лечить не только раны, но и страх. Даже у солдат. Даже у Карла.
Имя отца прозвучало как ветер среди трав. Ева сжалась. Марта продолжала:
— Она же ушла вместе с ним. В то последнее задание. Я помню, как в ту ночь проснулась — просто села в постели, как будто сердце вырвали. Я знала: они не вернутся.
Ева слушала молча. Где-то внутри что-то медленно оседало, как пыль на фоторамки в коридоре.
— А ты знала, во что был втянут отец? — спросила она.
Марта слабо усмехнулась, но в глазах была усталость.
— Карл всегда был... правильным. Или казался. Но он часто молчал. И даже твоя мама... она говорила, что иногда чувствует, как будто рядом с ней кто-то другой. Как будто он несёт в себе не только орден и присягу. А что-то большее. Или страшнее.
Молчание повисло между ними, только чай в чашке дрожал от лёгкого ветра.
— И ты всё это время молчала?
— Потому что думала, что молчание — это защита. Но теперь... — она посмотрела прямо в глаза Еве. — Теперь ты выросла. Ты должна знать. Потому что, похоже, их прошлое возвращается к тебе.
Марта медленно поднялась с кресла, опираясь на деревянную трость, и скрылась в тени дома. Ева осталась на веранде, всматриваясь в пыльный горизонт. Она не знала, чего ждёт, но сердце вдруг забилось сильнее — будто за спиной кто-то раскрыл дверь прошлого.
Через несколько минут Марта вернулась. В руках — старая коробка из грубого картона, перевязанная потускневшей лентой. Она села рядом, положила коробку на колени и, не глядя на Еву, медленно развязала ленту.
— Когда военные пришли ко мне с флагом и тем ледяным выражением на лице, я уже знала, что их нет, — произнесла она. — Но кроме стандартных слов, кроме формального горя, они оставили мне это.
Она достала из коробки запечатанный конверт. Бумага пожелтела от времени, но имя на лицевой стороне было выведено твёрдой рукой:
"Моей любимой дочке"
— Он написал это перед тем заданием, — прошептала Марта. — Сказал, чтобы передали, если что-то пойдёт не так. Они выполнили приказ. А я хранила письмо всё это время. Ждала. Боялась. И, если честно, надеялась, что тебе оно никогда не понадобится.
Марта протянула письмо внучке, и пальцы Евы дрожали, когда она взяла его. В конверте чувствовалась тяжесть не бумаги — тяжесть слов, которые шли из другого времени, от человека, которого она почти не помнила, но несла в себе каждый день своей жизни.
— Он знал, — тихо сказала Марта. — Что ты — такая же, как он. Упрямая. Осторожная. Молчаливая, когда думаешь. Он знал, что однажды ты начнёшь задавать вопросы. И что тебе не дадут на них ответов. Кроме него.
Ева сжала конверт, крепче, чем хотела. Она чувствовала в груди не боль, а зов — как будто голос отца всё ещё был где-то рядом.
— Ты уверена, что я готова? — спросила она, почти шёпотом.
Марта посмотрела ей в глаза. Твёрдо. Спокойно. Как человек, переживший всё.
— Если ты задаёшь этот вопрос — значит, уже да.
Ева осторожно провела пальцем по краю старого конверта. Бумага была плотной, штампованной — военного образца. Но то, что бросилось в глаза сразу, — угол был аккуратно разрезан. Почти незаметно. Почти.
Она не сказала ни слова. Не переспросила у бабушки. Просто взяла письмо, будто не заметила. Но внутри что-то похолодело.
Ева отошла в тень веранды, села на старую скамейку. Развернула письмо.
Почерк — твёрдый, мужской. Строчки ровные. Время слегка размыло чернила, но каждое слово всё ещё жило.
"Моей Еве.
Если ты держишь это письмо в руках... значит, я не смог вернуться к тебе. Прости, малышка.
Ты знаешь, как я всегда обещал: "я уйду — и обязательно вернусь"? Я правда верил в это. И надеялся.
Но на всякий случай... я написал тебе это. Чтобы ты знала всё. И чтобы ты чувствовала, что я рядом. Всегда. Даже если не можешь меня увидеть."
"Ты с самого рождения была другой. Нет, не странной — особенной. Как будто внутри тебя горел свой огонь. Я видел это ещё тогда, когда ты впервые схватила меня за палец и уставилась в глаза — с таким выражением, как будто ты меня читала.
Ты чувствовала людей. Понимала их. Без слов. Мама это тоже замечала. Она смеялась и говорила: «Наша девочка — как радар, только сердечный».
Ты унаследовала это. От меня. И, может быть, даже сделаешь с этим больше, чем я когда-либо смог бы."
Далее шли страницы, аккуратно вложенные под письмо. Деловые, строго оформленные, но со следами его руки — обводки, подчеркивания, кое-где заметки на полях.
PROJECT NIX
Куратор: OGA (Other Government Agency)
Фаза 1 (1999–2002)
Цель: формирование оперативных единиц для гибридных миссий на стыке психологии, биохимии и разведки.
Статус: рассекречиванию не подлежит.
"Меня выбрали для этой программы потому, что я "видел" больше, чем положено. Я чувствовал страх, вину, ложь — как будто это запахи, воздух, который можно вдыхать.
Поначалу я думал, что это слабость. Что солдат не должен быть таким. Но потом я понял: это не слабость. Это... способность.
И однажды они записали на меня вот это:"
"Субъект DI-07 демонстрирует устойчивую эмпатическую проекцию.
Аномальная реакция на эмоциональные маркеры окружающих.
Возможность: передача или считывание эмоционального состояния в радиусе до 6 метров.
Рекомендация: ограничить воздействие высокоэмоциональных сред. Предположение: феномен неизвестной природы."
"DI-07 — это был я.
Но слушай внимательно, Ева: ты гораздо сильнее.
Я наблюдал за тобой, и видел, как ты растёшь — тонко чувствуешь, где правда, где опасность, где добро, а где тьма. У тебя это в сердце. В крови.
Ты — мой самый важный человек в этом мире. Я горжусь тобой так, как невозможно описать. И, как бы ни сложилась твоя жизнь, знай: ты никогда не была и не будешь одна.
Ты моя дочь. Моя душа в тебе.
Я люблю тебя. Больше всего на свете.
Папа."
Ева не шевелилась. Пальцы медленно сжались в кулак, а потом расслабились, как будто тело боролось с волной, которая поднималась внутри. Она чувствовала, как напрягается горло, как дрожит нижняя губа. Несколько секунд — полное молчание. Ни вдоха, ни выдоха.
Затем — как будто что-то надломилось.
Она резко встала и сделала шаг прочь от скамьи, как будто разум хотел убежать, а ноги не двигались с места. Письмо выскользнуло у неё из рук и упало на пол, но Ева даже не повернулась. Она стояла ровно, руки опущены, глаза смотрят в одну точку — и потихоньку, беззвучно, начали течь слёзы.
Не от горя. От любви. От боли, которую хранила всё это время, не осознавая, как сильно ей её не хватало.
Она закрыла лицо руками и медленно осела на пол, подтянув колени к груди. Сердце стучало в висках. В голове гудело. Мир казался слишком тихим — как бывает после громкого взрыва, когда звуки возвращаются медленно, по капле.
— Почему ты не вернулся? — прошептала она, не злясь, не обвиняя. Просто... больно.
Она провела рукой по щеке, размазав слёзы, и посмотрела на письмо, которое теперь лежало у её ног. Потом — снова взяла его. Осторожно, как нечто священное.
Прочитала ещё раз. И ещё.
И в этот момент, среди боли и смятения, внутри появилось что-то другое. Осязаемое. Твёрдое, как сталь под кожей.
Решимость.
Письмо не только дарило ей прошлое — оно открывало дверь в то, что Карл не успел рассказать. В Project NIX. В тайны, которые были спрятаны не просто от мира — от неё.
Ева медленно поднялась, сжала письмо в руке. Взгляд стал яснее. Глубже.
— Хорошо, папа... — тихо сказала она про себя. — Давай посмотрим, во что ты меня втянул.
Поздним вечером дом наполнился мягкими тенями, и только лампа у кресла в гостиной отбрасывала тёплый круг света на старый вязанный плед. Марта сидела в своём любимом кресле, с чашкой ромашкового чая. Она не спрашивала, как Ева себя чувствует после письма — знала, что у таких вещей должен быть свой ритм.
Но Ева всё-таки подошла. Тихо, босиком. Села рядом, положив локти на колени, глядя в пламя свечи на комоде.
— Бабуль, — начала она, голос был чуть хриплый после долгого молчания. — Я хочу знать всё. Всё, что ты знаешь о нём. Ни половин, ни фильтров. Ни «он был героем» — я это и так знаю.
Марта не сразу ответила. Она поставила чашку на столик, сложила руки на коленях. Взгляд стал строгим, будто она снова вернулась в годы, когда держала этот дом, эту семью и свою боль одной лишь силой воли.
— Ева... — начала она, медленно. — Ты уверена, что готова?
Ева кивнула. Неотрывно, твёрдо.
— После письма... — она опустила взгляд. — У меня такое чувство, что я знаю отца меньше всех. Даже меньше, чем Эван. А это неправильно. Я его дочь. Я... унаследовала от него больше, чем просто цвет глаз.
— Да, — сдержанно сказала Марта. — Намного больше.
Она поднялась, медленно подошла к буфету и открыла нижнюю полку. Достала старую коробку, деревянную, с затёртыми углами. Положила её на стол и открыла.
Внутри — выцветшие фотографии, обрывки писем, несколько знаков отличия, армейский жетон, и небольшая, потрёпанная записная книжка.
— Я берегла это, — сказала Марта. — Потому что боялась. Что, если правда навредит вам с братом больше, чем ложь? Но теперь я понимаю... ты должна знать.
Она посмотрела на внучку, и в её глазах была боль, но и уважение. Ева — уже не девочка. Ева — та, кто понесёт это дальше.
— Твой отец был не просто солдатом, Ева. Он участвовал в операции, о которой даже в архиве Пентагона никто не говорит. Программа называлась «NIX». Это не было обычным подразделением. Это... было что-то совершенно иное. Секретное. Глубокое. Странное. То, что ломает психику, если не готов.
Ева вспомнила что она читала об этом в письме отца. Она снова подняла глаза. В них не было страха. Только жажда понять.
— Расскажи мне. С самого начала.
Марта кивнула.
— Хорошо. Тогда слушай. История твоего отца начинается не с войны, а с того, что он чувствовал — больше, глубже, чем другие. Это не просто врождённая эмпатия, Ева. Это было... почти как дар. Или проклятие. Я замечала это с самого начала, — говорила Марта медленно, листая страницы старого блокнота. Её пальцы дрожали, когда она провела ими по карандашным пометкам Карла. — Он мог почувствовать, когда кто-то рядом врёт. Даже не по словам. Просто... знал. Слишком точно. Он мог остановить ссору, не сказав ни слова. Он чувствовал, когда кто-то умирал — даже на другом конце базы.
Ева молчала, стиснув зубы. Всё, что она читала в письме, оживало в словах бабушки. И где-то в глубине себя она чувствовала это же. Это странное, непрошеное чутьё. Слишком часто оно спасало ей жизнь.
— Когда он ушёл по контракту в 1987, — продолжила Марта, — его сразу заметили. Неофициально перевели в одну из тех структур, про которые даже генералы не любят вспоминать. Люди в штатском, без имен, только с инициалами. OGA. Ты слышала?
Ева кивнула.
— Other Government Agency. Легендарные, и вечно в тени.
— Именно. Они искали таких, как он. Людей с... отклонениями. Называли это «адаптивной чувствительностью», хотя, по сути, это была сенсорная перегрузка, замаскированная под дар. Его взяли в проект NIX. Эксперимент. То, что... совсем за гранью.
Марта передала Еве вырезку из его записной книжки. Карл аккуратно вывел от руки:
Субъект демонстрирует устойчивую эмпатическую проекцию. Отмечена аномальная реакция на эмоциональные маркеры окружающих. Возможность: передача или считывание эмоционального состояния в радиусе до 6 метров.
— Я видела это в письме. Он вёл досье на самого себя? — прошептала Ева, удивлённо.
— Он вёл досье на то, кем его делали. — Голос Марты стал жёстче. — Карл начал замечать, что он не просто чувствует — он отражает. Впитывает эмоции, как губка. Их боль. Их страх. Их ярость. И не всегда мог это контролировать.
— Это передалось мне, — тихо сказала Ева. — Я... тоже это чувствую. Особенно под давлением. Иногда на поле боя я заранее знаю, где враг. Или когда кто-то из моих вот-вот сломается. Иногда я чувствую, как будто чужие эмоции проходят сквозь меня, как ток.
Марта посмотрела на неё. Долго. Молча. А потом, не выдержав, села ближе, обняв за плечи.
— Ты сильнее, чем он был, Ева. Он боялся, что не успеет тебя подготовить. Вот почему написал то письмо. Он знал, что однажды ты всё равно почувствуешь — и начнёшь искать ответы. Он не хотел, чтобы ты была одна в этом.
Ева прижалась к бабушке. Но даже так, в тепле её объятий, она чувствовала, как внутри начинает что-то пробуждаться. Старое. Наследственное. И вместе с этим — тревожное, неумолимое ощущение: она открыла только первую страницу.
Сумерки опустились на дом, растекаясь синим светом по деревянным стенам. На кухне пахло мятой и чаем. Но атмосфера была далека от уюта. Марта сидела напротив Евы, сложив руки на коленях. Её взгляд был устремлён в окно, будто она всё ещё могла увидеть там силуэты, давно исчезнувшие из жизни.
— Ты ведь знаешь, что твоя мать, как Эван, была военным медиком, — начала она тихо. — Но в отчётах почти ничего нет о том, чем она занималась на самом деле. Как и о Карле.
Ева кивнула. Она много раз пыталась найти больше информации, но сталкивалась со стеной — гриф "не подлежит рассекречиванию", пустые поля, стёртые архивы.
— Они были вместе задолго до тебя с братом. — Марта опустила глаза. — И были не просто влюблены. Они... как два полюса, два магнита. Она понимала его с полуслова, а он — её с одного взгляда. Они стали командой. И не только на войне.
— Ты говоришь, будто знала об этом раньше. Почему ты мне не рассказывала? — спросила Ева, чуть слышно.
— Потому что я боялась, что ты тоже захочешь туда, где они были. — Марта чуть сжала руки. — И я оказалась права.
Пауза. Лишь тиканье часов.
— Последнее задание... — прошептала Ева.
— Да. 2001 год. Август. — Марта вдохнула. — Карл уже работал в рамках NIX, но втайне. Он сообщил, что получил тревожные данные о человеке, которого называли «Контрагент Синий». Кто-то внутри системы, кто манипулировал психикой агентов — через экспериментальные вещества и технологии. Карл знал, что за ним следят. Он не доверял никому. И когда пришло задание — вылет в зону без координат, — он взял с собой только одного человека, кому мог доверять на сто процентов.
— Маму... — Ева сжала губы.
— Да. Она настояла. Сказала: если он идёт — я тоже иду. Даже в ад. — Марта вытерла глаза. — Я помню, как они стояли у крыльца. Он обнял меня и сказал только: Береги Еву и Эвана.
Ева сидела, молча глядя в кружку, словно пытаясь разглядеть там отражение того дня. Её мать и отец — единым фронтом, ушедшие в неизвестность. Они не вернулись. Их признали погибшими на задании, детали которого были стёрты из всех реестров. Остался только флаг. И письмо.
— Адам Батлер. — вдруг сказала Ева, поднимая голову. — Он подозревает, что что-то тогда было замято. Он ищет улики. Я думала, он ошибается. А теперь...
Марта не ответила. Только в её глазах скользнуло нечто похожее на страх — и гордость.
— Если ты пойдёшь по их следу, девочка моя, — сказала она наконец, — ты узнаешь правду. Но будь готова. Иногда правда — это не свет. Это темнота, которую никто не осмеливался разбудить.