некогда былое

Сириус лежал в комнате Джеймса и смотрел в потолок, на котором в темноте едва вырисовывались трещинки и тени от ветвей за окном. Ему предоставили старую кровать Джеймса. Теперь она стояла у стены, чуть ближе к окну, с тяжёлым шерстяным одеялом и подушкой.

Знобить перестало.

Но он никак не мог уложить в голове, как родители Поттеров, едва знавшие его, могли принять так легко.

Без подозрительных взглядов. 
Без холодной вежливости. 
Без обязательного вопроса, что он сделал, чтобы оказаться на их пороге среди ночи.

Ему открыли дверь. Впустили в дом. Напоили чаем, заставили поесть, дали сухую одежду и уложили спать так, как если бы это было самым обычным делом на свете.

Блэк медленно выдохнул и перевёл взгляд в сторону.

На соседней кровати спал Джеймс.

Разметавшись поперёк постели, уткнувшись лицом в подушку. Одно колено выбилось из-под одеяла, волосы торчали в разные стороны ещё сильнее, чем днём, а на полу рядом с кроватью валялся брошенный в спешке свитер. Вид у него был до смешного беззащитный.

И всё же именно Джеймс, не колеблясь ни секунды, втащил его внутрь, едва увидел на пороге.

Блэк перевернулся на спину, закинул руку за голову и сжал челюсть. Буря уже стихала. Дождь больше не бил по стёклам с прежней яростью, и от этого ночь казалась ещё тише.

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взором тут же вспыхнуло лицо матери — холодное, напряжённое, искажённое привычным презрением. Резкий голос, от которого в детстве хотелось вжаться в стену, а теперь — только уйти как можно дальше. Отец, как всегда, не повышал тона. В этом и заключалось худшее. В его ледяном спокойствии, в тяжёлой уверенности, что Сириус всё равно в конце концов сломается и вернётся в рамки, подготовленные для него ещё с колыбели. Который даже не соизволил выйти из кабинета. Регулус. Покорный и трусливый.

Не вернётся.

Он упрямо уставился в темноту, впившись пальцами в край одеяла.

В доме Блэков всё всегда имело цену: послушание, молчание, имя, кровь, репутация. Любовь там тоже, если она вообще существовала, выдавалась дозированно и лишь тогда, когда ты был удобен. Если не соответствовал — тебя вычёркивали. Медленно, методично, с безупречной семейной вежливостью.

А здесь…

Здесь Юфимия Поттер без лишних разговоров принесла ему ещё один плед и велела выпить чай до конца. Здесь Флимонт, едва познакомившись с ним, сказал, что в их доме сначала согревают, потом кормят, а уже после разбираются с бедой. Здесь Джеймс ни на секунду не усомнился, что Сириус может остаться. Здесь Эва в первую очередь начала проявлять заботу.

Сон упорно обходил его стороной.

Он повернул голову к окну. За стеклом качались тёмные ветви, а по раме ещё изредка стекали редкие капли дождя. Гроза ушла дальше, оставив после себя глубокую влажную тишину. Луна время от времени показывалась из-за туч, и тогда по комнате скользил бледный свет, ложась на шкаф, на письменный стол Джеймса, на разбросанные учебники, на метлу у стены.

Уснул Блэк только под утро.

Сон всё же настиг его — тяжёлый, рваный, больше похожий на короткое забытье, чем на настоящий отдых. А когда он открыл глаза, за окном был ещё только  рассвет.

Горло тут же сковало кашлем.

Он резко сел на постели, зажимая рот ладонью и стараясь не шуметь, но сухой, надсадный кашель всё равно разодрал грудь и отозвался болью где-то под рёбрами. Глаза защипало. Сириус поморщился, пережидая приступ, и только потом осторожно перевёл взгляд на соседнюю кровать.

Джеймс всё ещё спал. Разметавшись по постели, уткнувшись лицом в подушку и свесив руку к полу.

Сириус тихо откинул одеяло, нащупал ногами пол и встал. Половицы под босыми ступнями были прохладными. Он быстро провёл рукой по волосам, пытаясь привести себя в хоть сколько-нибудь приличный вид, и, стараясь не издать ни звука, выскользнул в коридор.

Дом ещё спал.

Блэк по памяти свернул к лестнице и спустился на первый этаж.

На кухне горел мягкий, золотистый свет.
Он остановился на пороге, не сразу решаясь войти.

У плиты стояла Эва.

На ней был лёгкий ночной пеньюар, поверх которого небрежно накинут халат. Волосы были собраны в поспешный, чуть растрёпанный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Она что-то тихо напевала себе под нос, пока ставила чайник.

Сириус на несколько секунд просто застыл, не в силах отвести взгляд. Ему вдруг показалось, что он мог бы смотреть на неё бесконечно.

На то, как она двигается по кухне так, словно здесь принадлежит всё — и утро, и свет, и тишина. На то, как тонкие пальцы легко касаются ручки чайника. На то, как она, сама того не зная, превращает самую обычную кухню в место, где хочется остаться.

Но горло снова перехватило кашлем.

Он невольно согнулся, пытаясь сдержать новый приступ, и Поттер тут же обернулась.

Сначала в её глазах мелькнуло удивление, но уже в следующую секунду губы тронула мягкая улыбка.

— Ты уже встал, — тихо сказала она.

Не дожидаясь ответа, она поставила чайник на плиту и кивком указала ему на стул.

Сириус спорить не стал. Только молча подошёл и осторожно сел напротив, машинально запуская пальцы в волосы. Кашель всё ещё царапал горло, и говорить было неприятно.

Эва тем временем открыла шкафчик, достала стеклянную банку с сушёными травами и принялась что-то быстро смешивать.

Блэк наблюдал за ней исподтишка. Скорее всего, это было что-то лечебное. У Поттеров вообще всё выглядело так, будто помощь здесь оказывают легко и без лишних слов — просто потому, что иначе нельзя.

— Ты плохо спал, — заметила Эва, даже не оборачиваясь.

Он тут же вскинул голову.

— Да нет, нормально, — хрипло отозвался он слишком быстро.

Она повернулась и посмотрела на него с лёгким, почти насмешливым прищуром.

— Заметь, это был не вопрос.

Блэк тихо, с сипотцой, рассмеялся и тут же поморщился от отозвавшегося в горле саднения.

— Прямо читаешь меня.

— Это несложно, когда ты выглядишь так, будто едва пережил ночь, — фыркнула она.

В её голосе не было ни жалости, ни неловкости — только спокойная уверенность, от которой становилось одновременно легче и опаснее. Сириус не привык к тому, что о нём заботятся вот так: буднично, без пафоса, без попытки вытащить признание силой.

Эвтида залила травы горячей водой, и почти сразу по кухне поплыл тёплый, терпкий запах мяты, чабреца и ещё чего-то незнакомого, но явно целебного.

Поставив чашку перед ним, она через плечо спросила:

— Что будешь на завтрак? Только давай без чего-то заоблачного. Желательно в пределах моих скромных кулинарных талантов.

Сириус невольно улыбнулся.

Улыбка вышла слабой, но настоящей.

Внутри, однако, всё болезненно сжалось. Мерлин. Она снова заботится о нём.

— У вас ведь нет домашних эльфов? — спросил он, скорее чтобы скрыть собственную растерянность, чем из настоящего любопытства.

Поттер усмехнулась, доставая сковородку.

— Нет. Родители считают, что эльфы должны быть свободны.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. Для неё, наверное, так и было. Для Сириуса же каждая такая мелочь только лишний раз подчёркивала, насколько разным может быть мир за пределами дома Блэков.

— Так что? — она чуть обернулась к нему. — Что тебе приготовить?

Он опустил взгляд в чашку, из которой поднимался лёгкий пар.

На самом деле ему не хотелось, чтобы она вообще хлопотала ради него. Не хотелось сидеть здесь и принимать эту заботу, как будто он имел на неё право. В его голове всё было устроено иначе: не она должна была что-то делать для него, а он — для неё.

И всё же отказать он не смог.

— Яичницу, если можно, — тихо сказал он. — Просто яичницу.

— Хорошо, — легко отозвалась девушка.

Она повернулась к плите, разбила яйца о край сковороды, и на несколько секунд кухню заполнил только треск масла.

Сириус смотрел на её спину, на тонкую линию шеи, на выбившуюся из пучка прядь, и сердце вдруг сбилось с ритма.

Мерлин. Какая же она красивая.

Мысль была такой внезапной и такой опасно честной, что он почти рассердился на самого себя. Сейчас было совершенно не время думать о подобном. Не после ночи, не после всего, что произошло, не сидя в её доме в чужой рубашке и с саднящим горлом.

И всё же именно об этом он и думал.

Слова сорвались прежде, чем он успел их остановить.

— Скажи… ты всё ещё злишься на меня?

Голос прозвучал тише, чем он хотел. Почти глухо.

Он опустил голову, не решаясь смотреть на неё в этот момент.

Эва замерла, но всего на секунду.

В её руке было подсолнечное масло, и она медленно поставила бутылку на столешницу, прежде чем повернуться к нему. Вся её лёгкая утренняя мягкость никуда не исчезла, но взгляд стал внимательнее, серьёзнее.

Блэк всё ещё смотрел вниз, на собственные сцепленные пальцы, и чувствовал, как внутри с каждой секундой нарастает напряжение.

— Злилась, — наконец сказала девушка, обернувшись к нему вполоборота. В её голосе не было ни резкости, ни упрёка — только спокойная честность. — Очень. Но потом решила, что, наверное, всё-таки могу тебя терпеть. — На её губах мелькнула лёгкая усмешка, почти невесомая. — Только не обольщайся, — добавила она чуть мягче. — Просто ты важен для Джима.

Сириус коротко кивнул, будто принял её слова без возражений, но где-то глубоко внутри всё болезненно дрогнуло.

Конечно. Иначе и быть не могло.

Эта мысль отозвалась неприятной тяжестью в груди, хотя он и понимал, что не имеет ни малейшего права ждать большего. Да и чего большего? Чтобы она смотрела на него иначе? Чтобы в её голосе звучало что-то, кроме дружелюбной вежливости и терпения ради брата? Чтобы он оказался для неё кем-то отдельным, а не просто частью жизни Джеймса?

Глупо.

Он опустил взгляд в чашку с ещё горячим травяным чаем и сжал пальцы вокруг неё.

Эва тем временем отвернулась к плите и продолжила готовить завтрак. Однако внешняя непринуждённость давалась ей не так легко, как могло показаться. Её пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжали край кухонного полотенца, лежавшего рядом. Она глубоко вдохнула,  собираясь с мыслями, и сосредоточенно уставилась на сковороду.

Она сказала правду. Но лишь отчасти.

Да, Сириус был важен для Джеймса — это было очевидно любому. Но дело было не только в этом, и именно это Эвтида не позволяла себе произнести даже мысленно. Не позволяла признать, что ей самой хотелось остаться на этой кухне чуть дольше, чем было нужно. Хотелось говорить с ним, даже когда он отвечал односложно и упрямо прятал всё настоящее за усмешками. Хотелось понять его. Хотелось почему-то быть рядом — несмотря на раздражение, несмотря на прежнюю злость, несмотря на то, что он был слишком сложным, слишком колким, слишком опасным для душевного покоя.

Она не понимала, откуда в ней это чувство. И именно поэтому предпочитала делать вид, что всё объясняется только братом.

Блэк же, сидя напротив, не видел её лица. Зато видел, как слегка напряглись её плечи, как замедлились движения, как она будто нарочно заняла себя чем угодно, лишь бы не продолжать этот разговор.

И от этих мелочей сердце начинало стучать сильнее.

Он ненавидел в себе эту слабость.

Ненавидел то, с какой лёгкостью Эвтида Поттер могла лишить его обычной уверенности одним только взглядом, одной улыбкой, одной случайной фразой. Рядом с ней всё, что обычно приходило ему без труда, — дерзость, остроты, показное равнодушие — вдруг теряло силу. С ней он слишком остро чувствовал каждую паузу, каждую недосказанность, каждое слово, сказанное небрежно, но задевающее глубже, чем следовало бы.

Потому что он уже слишком давно был влюблён в неё.

Молча, глупо, безнадёжно.

Он поднял взгляд и снова посмотрел на неё.

На тонкую линию спины под халатом. На выбившуюся из пучка прядь у шеи. На то, с какой сосредоточенной аккуратностью она переворачивает яичницу.

Он понимал, что должен перестать.

Перестать смотреть. Перестать надеяться. Перестать позволять себе хотя бы на секунду думать, что между ними может быть что-то большее, чем неловкое перемирие и доброта из вежливости.

Но не мог.

Потому что даже её злость значила для него больше, чем чужое равнодушие.

Потому что даже её насмешки он хранил в памяти слишком бережно.

Потому что сам факт, что она сейчас здесь — рядом, на расстоянии нескольких шагов, готовит ему завтрак и не прогоняет, — уже казался ему чем-то почти невозможным.

Он усмехнулся себе под нос — устало, едва заметно.

Жалкое зрелище, Блэк.

Наследник древнего рода, мастер самоуверенных улыбок, любимец половины Хогвартса — и при этом совершенно беспомощный перед одной девушкой в домашнем халате.

— Что? — спросила Поттер, не оборачиваясь, но, видимо, уловив этот тихий смешок.

Блэк чуть вздрогнул, будто его поймали на чём-то постыдном.

— Ничего, — тихо ответил он.

Она всё же повернула голову, бросив на него быстрый, внимательный взгляд.

— У тебя лицо странное.

— Спасибо, — хмыкнул он. — Очень обнадёживающе.

На этот раз она всё-таки улыбнулась — коротко, краешком губ. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри у него снова всё перевернулось.

Мерлин. Он пропал окончательно.

Когда Эва поставила перед ним тарелку, он поднял глаза и тихо пробормотал:

— Спасибо.

Она пожала плечами, будто в этом не было ничего особенного.

— Ешь, пока не остыло.

Но её голос прозвучал мягче, чем прежде.

Когда остальные наконец проснулись и спустились вниз, в гостиной сразу стало шумнее и уютнее. Юфимия, как и обещала, принесла Сириусу ещё несколько склянок с настойками и, устроившись рядом, принялась терпеливо объяснять, что и когда нужно принимать.

— Вот это — утром, — сказала она, поочерёдно указывая на маленькие баночки. — Это — днём. А это — вечером. Если будешь пить всё как положено, через пару дней от простуды не останется и следа.

Сириус, сидевший в кресле с чуть растрёпанными после сна волосами, легко улыбнулся и машинально провёл пальцами по прядям.

— Спасибо вам, миссис Поттер.

Он поднял взгляд и на мгновение задержался на каждом из присутствующих: на Эве, устроившейся на диване с чашкой кофе в руках, на Джеймсе, который с сосредоточенным видом уплетал тост с шоколадной пастой, на Флимонте, лениво перелистывавшем журнал, затем снова на Юфимии, смотревшей на него с мягкостью.

— Не за что, сынок, — тепло ответила она.

Сириус застыл.

На миг ему показалось, что он ослышался. Горло вдруг сжалось, и он неловко сглотнул, переводя взгляд в сторону, словно это могло скрыть неожиданное смятение.

— Сынок?! — изумлённо переспросил Джеймс, едва не подавившись тостом.

Эва тихо усмехнулась, пряча улыбку за краем чашки.

Юфимия же ничуть не смутилась.

— Ну да, — спокойно сказала она, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Ты всё равно теперь останешься у нас. И, если уж на то пошло, ты очень хороший мальчик.

Она бросила выразительный взгляд сначала на него, потом на Джеймса.

— Если, конечно, не считать всего того, что вы с Джеймсом умудряетесь вытворять в Хогвартсе.

Флимонт хмыкнул, не отрываясь от журнала, и с добродушной невозмутимостью добавил:

— Считай, Сириус Блэк, ты теперь часть семьи Поттеров.

В комнате на мгновение стало удивительно тихо.

Для Джеймса это, кажется, было поводом для веселья. Для Эвы — ещё одной причиной для лёгкой насмешки. Для Юфимии и Флимонта — чем-то естественным, почти давно решённым.

Блэк опустил взгляд, будто внезапно заинтересовался баночками с настойками, и сжал их чуть крепче, чем следовало. На лице всё ещё держалась привычная полуулыбка, но в ней вдруг появилось что-то ломкое, почти мальчишеское.

— Осторожнее, мам, — протянул Джеймс, уже оправившись от удивления. — Ещё немного, и он решит, что можно окончательно переселиться в мою комнату.

— Вообще-то, — невозмутимо заметила Эва, ставя чашку на блюдце, — это ты должен волноваться. Если его официально приняли в семью, вполне возможно, скоро он начнёт командовать здесь больше тебя.

— Это невозможно, — возмутился Джеймс.

— Согласен, — сухо вставил Сириус, наконец чуть оживившись. — У тебя для этого слишком громкий голос и слишком мало здравого смысла.

Джеймс театрально ахнул.

— Вот видите? Я дал ему крышу над головой, а он меня же и оскорбляет!

— Не преувеличивай, — фыркнула Эва. — Это было не оскорбление. Это было наблюдение.

Флимонт тихо рассмеялся, опуская журнал.

— Что ж, раз уж всё решено, остаётся только одно, — сказал он. — Придётся привыкать, что в доме теперь на одного Поттера больше. Пусть и под фамилией Блэк.

Сириус поднял глаза.

— Спасибо, — сказал он негромко и хрипловато.

Юфимия лишь мягко улыбнулась.

— Ну всё, — сказала она, поднимаясь. — А теперь пей настойку, пока я не передумала и не решила, что ты всё-таки слишком упрямый для нашей семьи.

На этот раз Сириус всё же тихо рассмеялся.

Эва задержала взгляд на его улыбке. Что-то ухнуло в районе груди, но она поспешно переключила внимание на брата.

Прошло ещё пару дней.

Простуда Сириуса почти отступила: только изредка он всё ещё чуть хрипловато кашлял и морщился, когда Юфимия в очередной раз напоминала, что «это ещё не повод носиться по дому, как угорелый». Но выглядел он уже заметно лучше — живее, теплее, привычно насмешливее.

В тот вечер они втроём устроились в гостиной у камина. За окнами уже давно стемнело. На низком столике между ними лежала старая настольная игра — с ярким полем, фишками и кубиком, который, по словам Джеймса, «совершенно точно был заколдован против него лично».

— Это потому, что ты проигрываешь с самого начала, — невозмутимо заметила Эва, поджав под себя ноги на диване.

— Я не проигрываю, — немедленно возразил Джеймс, указывая на поле. — Я тактически отступаю, чтобы потом всех уничтожить.

— Какая трагедия, — протянул Сириус, лениво откинувшись в кресле. — Никто не ценит твой великий стратегический ум.

Он сказал это с таким серьёзным видом, что Поттер не удержалась от смеха.

Сириус невольно улыбнулся, услышав её смех.

Вообще, в последние дни он слишком часто ловил себя на том, что следит за ней. Не нарочно. Не специально. Пуще прежнего.

Просто взгляд сам находил её раньше, чем он успевал это заметить. Когда она проходила мимо, когда поправляла волосы, когда щурилась, читая что-то у окна, когда улыбалась Джеймсу, споря с ним о какой-нибудь ерунде.

Эва сидела совсем рядом — ближе к Джеймсу, но всё же достаточно близко, чтобы Сириус замечал каждую мелочь. Тёплый свет камина скользил по её лицу, золотил край щеки, путался в волосах. Иногда она машинально закусывала губу, когда ждала чей-то ход, иногда вскидывала брови с тем самым выражением, от которого ему почему-то хотелось либо рассмеяться, либо сказать что-нибудь нарочно дерзкое — просто чтобы снова увидеть её реакцию.

— Твоя очередь, Бродяга, — напомнил Джеймс, щёлкнув пальцами у него перед носом. — Если, конечно, ты не собираешься гипнотизировать доску до победного.

Сириус медленно перевёл взгляд на него.

— Прости, я задумался о том, как тяжело играть с людьми, которым совершенно не дано достойно проигрывать.

— Ещё даже никто не проиграл!

— Джим, — вмешалась Эвтида с насмешкой — не мешай ему. Возможно, это его единственный шанс почувствовать себя умнее тебя.

— Это несложно, — тут же отозвался Блэк.

— Предатели, — трагически заключил Джеймс и откинулся на спинку дивана. — Я живу в доме, полном неблагодарных людей.

Сириус фыркнул, взял кубик и бросил.

Пять.

— Неплохо, — заметила Эва, наклоняясь чуть ближе, чтобы посмотреть, как он передвигает фишку.

Она сделала это совершенно естественно, не придавая движению никакого значения. Но Сириус слишком остро почувствовал и её близость, и лёгкий запах — что-то тёплое, свежее, едва уловимое, — и то, как одна прядь волос скользнула ей на плечо. На секунду он даже замешкался с фишкой, и Эва тут же это заметила.

— Что? — спросила она, подняв на него взгляд.

— Ничего, — слишком быстро ответил он.

Она чуть сузила глаза, словно не поверила, но ничего не сказала.

На самом деле Эва и сама в последние дни вела себя не совсем так, как обычно.

Это раздражало её не меньше.

Она стала слишком много замечать. То, как он усмехается одним уголком губ, когда собирается сказать что-то колкое. То, как легко он делает вид, будто ему всё равно, и как неубедительно это бывает, если смотреть чуть внимательнее. То, как он смотрит — иногда прямо, вызывающе.

Эвтида искренне не понимала, почему её это вообще заботит.

Почему ей вообще хочется смотреть в ответ.

— Эва, — объявил Джеймс, бросая кубик, — если ты опять меня обгонишь, я официально заявлю, что ты жульничаешь.

— Учитывая, что ты проигрываешь нам обоим, проблема, скорее всего, не во мне, — заметила она.

— Вот! — оживился Сириус. — Вот за это я и люблю ваши семейные вечера. Здесь никто не щадит чужих чувств.

Джеймс ткнул в него пальцем.

— А ты вообще молчи. Ты вообще не Поттер даже.

— Очень смелое заявление для человека, которого собственная мать может выгнать из комнаты, если я сделаю жалобный вид.

Эва засмеялась, и брат возмущённо уставился на неё.

— Ты на чьей стороне?

— На стороне победителей, — безмятежно ответила она.

— Это на моей, значит, — тут же вставил Сириус.

— Это пока неясно, — сказала Эва, глядя на поле. — Не слишком радуйся, Блэк. Один удачный бросок ещё не делает тебя гением.

— А жаль. Мне бы подошло.

Он снова посмотрел на неё — чуть дольше, чем следовало.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

На секунду всё будто замерло: недовольное бурчание Джеймса, шорох фишек по полю. Но Эва успела отметить то, что на самом деле у Блэка довольно красивые серые глаза.

Он первым отвёл взгляд — будто спохватился.

И почему-то именно это Эву смутило окончательно. Она не понимала, что с ней творится. Ей ведь не должно было быть важно, как он на неё смотрит. Какие у него глаза.

Но волновало.

— О нет, — простонал Поттер. — Нет-нет-нет, только не это.

Эвтида вздрогнула и перевела взгляд на поле.

— Что ещё?

— Ты выбил мою фишку, — с выражением смертельной обиды сообщил он, глядя на друга. — Это подло.

Сириус с важным видом сложил руки на груди.

— Это называется победная стратегия.

— Это называется удар в спину лучшему другу.

— Не драматизируй. Я бы ударил тебя в спину гораздо изящнее.

— Спасибо, утешил.

Эва снова рассмеялась и бросила кубик.

Шесть.

— Ну конечно, — снова простонал Джеймс. — Конечно. Да у вас с судьбой заговор.

— Смирись, Сохатый, — сказал Сириус. — Ты просто безнадёжен.

— Зато я эталон.

— Это спорно, — тут же отозвалась Эва.

— Эва!

— Что? Я честна.

Сириус, не удержавшись, тихо рассмеялся.

***

Эва лежала на кровати, когда в комнату влетела сова и сбросила ей на одеяло письмо. Скользнув взглядом по конверту, она отчётливо увидела аккуратно выведенные инициалы — «А. Т.». Эва нахмурилась. Отправитель был ей незнаком.

Она осторожно вскрыла конверт и развернула сложенный лист. Почерк оказался ровным, изящным и удивительно аккуратным.

« Здравствуйте, мисс Эвтида Поттер.

Меня зовут Андромеда Тонкс, я кузина Сириуса Блэка. Не знаю, упоминал ли он обо мне.

Прошу простить мне эту неожиданную весточку, но я надеюсь, что вы сможете понять меня по-женски, как сестра — сестру. Мне известно, что Сириус покинул дом, и я лишь хотела бы узнать, всё ли с ним в порядке.

Заранее благодарю вас за понимание.

С уважением, 
Андромеда Тонкс ».

Недолго думая, Поттер села за стол, достала чернильницу и лист пергамента и принялась писать:

« Здравствуйте, уважаемая Андромеда.

Разумеется, я слышала о вас и о вашей чудесной дочери-метаморфе Нимфадоре.

Я прекрасно понимаю ваше беспокойство. Вы верно сказали: как сестра сестру.

Сириус действительно сейчас у нас. Он немного простудился, но наша мама — лекарь, так что теперь с ним всё в порядке.

И, пожалуйста, зовите меня просто Эва.

С уважением, 
Эва Поттер. »

***
Эва медленно, почти бесшумно выдохнула, опуская взгляд. Несколько мгновений она молчала,  подбирая слова, которые не прозвучали бы ни фальшиво, ни слишком беспомощно.

— Я не могу до конца понять, что ты чувствуешь, — тихо сказала она наконец. — Потому что никогда не жила в этом. Не знаю, каково это — быть отвергнутым собственной семьёй только за то, что ты не соответствуешь их ожиданиям. Но… мне правда бесконечно жаль, что всё так вышло. Что для некоторых долг и репутация значат больше, чем человек.

Не дожидаясь ответа, она поднялась из-за стола и подошла к плите. На кухне снова стало тихо: лишь едва слышно звякнула крышка чайника, когда она взяла его в руки.

— Чай или кофе? — спросила она через плечо.

Сириус, наблюдавший за ней, чуть заметно усмехнулся.

— Чай.

— Хороший выбор, — отозвалась та.

Она налила воду в чайник и поставила его на огонь.

Блэк некоторое время молча следил за ней, за каждым её осторожным движением, за тем, как мягкий свет касается её бледного лица. Потом, опустив взгляд, негромко произнёс:

— Знаешь, что хуже всего?

Эва обернулась, доставая чашки.

— Что?

Он помедлил, будто сомневался, стоит ли продолжать. Но всё же сказал:

— Какая-то часть меня до сих пор злится не только на них, но и на себя. — Он горько усмехнулся. — Это ведь глупо, правда? Словно мне всё ещё нужно их одобрение. Будто внутри остался тот мальчишка, который надеялся, что однажды они посмотрят на него и увидят не позор семьи, а просто сына. Просто человека.

Последние слова прозвучали глухо, с надломом, который он уже не пытался скрывать.

Эвтида замерла на миг, держа в руках чашки, а затем осторожно поставила их на стол. Чайник ещё не закипел, и между ними повисла мягкая, не давящая тишина.

— Это не глупо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Как бы сильно человек ни злился, как бы ни пытался отрезать прошлое, какая-то часть всё равно будет ждать, что её наконец выберут. Что её полюбят не за соответствие чужим правилам, а просто так.

Блэк поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти растерянное.

Эва чуть смутилась от собственной откровенности, но не отвела глаз.

— Мне кажется, это не слабость, — добавила она тише. — Это просто боль, которая ещё не прошла.

В этот момент чайник начал тихо шуметь, и этот звук почему-то разрядил воздух между ними. Поттер отвернулась первой, сняла чайник с огня и разлила кипяток по чашкам. По кухне поплыл тонкий, успокаивающий аромат заварки.

Она поставила одну чашку перед Сириусом, другую оставила себе, хотя сама не была уверена, что станет пить.

— Осторожно, горячий, — произнесла она почти машинально.

Сириус обхватил чашку ладонями.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Эва села напротив. Несколько секунд они молчали.

Парень посмотрел на неё поверх поднимающегося пара.

— Ты всегда так делаешь? — спросил он.

— Как?

— Становишься рядом, когда человеку плохо. Даже если сама едва держишься.

Эва слабо улыбнулась, проводя пальцами по краю чашки.

— Не всегда. Только когда не могу поступить иначе.

На губах Сириуса появилась едва заметная, но уже настоящая улыбка — усталая, тёплая, благодарная.

— Тогда, наверное, мне повезло, что ты не смогла пройти мимо.

Поттер ничего не ответила, только опустила взгляд, пряча смущение в поднимающемся от чая паре.

За окном по-прежнему царила ночь, но теперь она уже не казалась такой холодной.

На какое-то мгновение Сириус снова почувствовал как тяжело дышать. Она здесь. С ним.