некогда былое

Эва лежала поперёк кровати, уткнувшись взглядом в исписанные листы, которые покоились на жёсткой обложке старой книги. Рядом, на прикроватной тумбочке, стояла чернильница, поблёскивающая в мягком свете, а перо то и дело скользило по бумаге, оставляя за собой неровные строчки, местами поспешные, местами зачёркнутые с досадой.

Уже целую неделю Поттер жила идеей  написать собственную книгу. Не просто подумать об этом мимоходом, не бросить мечту через день, как бывало с десятком других затей, а действительно сесть и начать. И, к собственному удивлению, она начала. Пускай пока это были лишь наброски, отдельные сцены и спутанные мысли.

В комнате стояла уютная тишина. Из приоткрытого окна тянуло летним воздухом, где-то снаружи шелестела листва, а на краю кровати, свернувшись плотным тёплым клубком, дремал Брауни. Его тихое, размеренное мурчание вплеталось в тишину.

Стук в дверь раздался внезапно — короткий, неровный, рваный, такой знакомый, что Эва даже не подняла головы от листов.

— Входи уже, оленёнок, — лениво бросила она, сдерживая улыбку.

Дверь тут же приоткрылась, и в комнату вошёл брат, ловко удерживая в руках две большие кружки, от которых поднимался ароматный пар.

— Подумал, что моей самой гениальной в мире сестре необходима моральная поддержка, — торжественно объявил он, шагнув внутрь. — И что-нибудь вкусное, пока она окончательно не превратилась в затворницу среди чернил, бумаги и великих замыслов.

На губах у него уже играла та самая мальчишеская, чуть самодовольная улыбка, которую Эва знала слишком хорошо.

— К тому же, — добавил он, — я уже соскучился. Ты не выходишь отсюда два часа. Мне, между прочим, совершенно не с кем маяться ерундой.

Поттер наконец оторвалась от своих листов и посмотрела на него. Она усмехнулась, откладывая перо в сторону, и села, поджав под себя ноги.

— Ладно, так уж и быть, потерплю тебя немного.

— Какая честь, — фыркнул Джеймс, но в его голосе звучало явное довольство.

Он подошёл ближе и, прежде чем отдать ей кружку, осторожно, с неожиданной для себя аккуратностью, собрал разбросанные по кровати листы, книгу и перо, чтобы переложить всё на письменный стол.

Эвтида проследила за этим движением и едва заметно улыбнулась.

Конечно, Джеймс никогда бы не сказал вслух ничего особенно сентиментального. Скорее отпустил бы очередную дурацкую шутку или начал дразнить её за слишком серьёзное лицо во время письма. Но в таких мелочах он всегда был удивительно внимателен.

Эва приняла из его рук кружку, чувствуя, как приятное тепло сразу согрело ладони. От какао пахло шоколадом и чем-то ещё — кажется, корицей, совсем немного.

— Ты из кухни стащил? — с подозрением спросила она, делая первый глоток.

— Во-первых, не стащил, а добыл, — с достоинством поправил Джеймс, устраиваясь рядом на краю кровати. — Во-вторых, мама сама сказала, что ты, скорее всего, опять забыла про всё на свете и сидишь тут голодная.

— Я не голодная.

— Угу, — с сомнением протянул он. — А ещё ты наверняка сейчас скажешь, что не устала и вообще прекрасно себя чувствуешь.

Эва только тихо хмыкнула, пряча улыбку за кружкой.

Брауни, потревоженный голосами, сонно приоткрыл один глаз, недовольно дёрнул ухом, но, убедившись, что ничего катастрофического не происходит, снова устроил морду на лапах и замурчал ещё громче.

Джеймс покосился на кота.

— Вот кто действительно тебя поддерживает в литературных начинаниях, так это он.

— Конечно, — серьёзно кивнула девушка. — Брауни — мой первый и самый преданный читатель.

— Надеюсь, у него хороший вкус. Иначе твоей книге конец.

Она тихо рассмеялась, качнув головой.

Комната снова наполнилась этим особенным домашним уютом, который складывался из совсем простых вещей: тёплой кружки в руках, сонного мурчания Брауни, мягкого вечернего света и присутствия Джеймса рядом — шумного, ехидного, невозможного, но такого родного, что без него тишина уже казалась бы неполной.

— Ну? — спросил он спустя минуту, взглянув на стопку листов на столе. — И о чём пишет моя гениальная сестра?

Эва повела плечом, будто вопрос застал её врасплох.

— Пока сама не до конца понимаю, — призналась она. — У меня в голове это звучало куда лучше.

— Это и есть суть любого великого творчества, — тут же важно заметил Джеймс. — Сначала ты уверен, что создаёшь шедевр, потом страдаешь, потом все вокруг восхищаются и делают вид, что сразу всё поняли.

— Ты сейчас говоришь как человек с богатым опытом.

— Разумеется. Я, между прочим, каждый день создаю шедевры. Просто они, в отличие от твоих, обычно связаны с квиддичем, шалостями и гениальными планами.

— То есть в основном с проблемами для окружающих.

— С яркими событиями в их скучной жизни, — невозмутимо поправил он.

Эва снова рассмеялась — уже свободнее, теплее.

Джеймс слегка толкнул её плечом.

— Если хочешь, можешь почитать мне. Я, так и быть, постараюсь не комментировать каждые две строчки.

Поттер посмотрела на него поверх кружки и прищурилась.

— Это звучит неправдоподобно.

— Хорошо, — сдался он. — Буду комментировать, но исключительно гениально.

Она покачала головой, но улыбка с её лица уже не сходила.

— Может быть, потом, — тихо сказала Эва. — Когда там будет что-то, кроме обрывков и зачёркнутых фраз.

Брат не стал настаивать — лишь кивнул легко.

— Тогда я просто посижу тут, — заявил он. — Для атмосферы. Вдруг именно моего великолепного присутствия не хватало твоему вдохновению.

— Очень может быть, — серьёзно согласилась Поттер.

За окном медленно густел летний вечер, в доме царила уютная тишина, где-то внизу наверняка звенела посуда и доносились приглушённые голоса родителей, Брауни спал, свернувшись пушистым комком.

Эва сделала ещё один глоток и потянулась за пером.

***

— Нам просто необходимо поехать в Германию, — решительно объявила Юфимия, сидя за обеденным столом. — В Нюрнберг. Да, точно, в Нюрнберг. Я всё утро о нём думаю. Надо будет потом ещё раз его нарисовать — у меня не выходит из головы этот свет, эти крыши, эти улицы...

Флимонт, сидевший напротив с развёрнутым свежим выпуском «Ежедневного пророка» в руках, едва заметно усмехнулся. Он опустил газету ровно настолько, чтобы поверх неё посмотреть на жену.

— Кудряшка моя, — с мягкой насмешкой произнёс он, — нам уже совершенно некуда девать твои картины. Ещё немного, и они начнут вытеснять нас из собственного дома. Может, начнёшь продавать их вместе с целебными травами? Семейное дело выйдет весьма разностороннее.

Юфимия только фыркнула, но глаза её тут же весело блеснули. Флимонт мог сколько угодно ворчать о количестве её холстов, но именно он первым находил для них место на стенах, подбирал рамки и, если уж быть честными, хвастался ими гостям куда чаще, чем сама Юфимия.

Джеймс, до этого с увлечением расправлявшийся с внушительным куском грушевого пирога, мгновенно навострил уши.

— Только не ту, что со мной! — выпалил он с неподдельной тревогой, и в ту же секунду из его рта предательски посыпались крошки.

Эва, сидевшая рядом и склонившаяся над своими заметками, медленно подняла голову. На столе возле её тарелки лежали несколько аккуратно исписанных листов, и даже за завтраком она не до конца расставалась с новой привычкой что-то помечать на полях, перечёркивать, исправлять или задумчиво подпирать щёку пером.

— Мерлин, Джим, — возмущённо произнесла она, морщась и отодвигая свои бумаги подальше, — ну можно быть культурнее хотя бы немного? Ты ведёшь себя так, будто тебя в детстве воспитывали гоблины.

— Очень гордые и благородные, между прочим, существа, — невозмутимо парировал Джеймс, поспешно вытирая губы салфеткой.

Эвтида только покачала головой, но уголки её губ уже дрогнули в улыбке.

— А Германия — это хорошо, — продолжила она уже спокойнее, возвращаясь к теме разговора. — Очень даже хорошо. И вообще... я немного знаю немецкий.

Джеймс повернулся к ней так резко, будто она призналась не в изучении языка, а в принадлежности к тайному обществу.

— Что?

Эва пожала плечами с подчеркнутым безразличием, хотя в голосе всё же проскользнула едва заметная гордость:

— Ну, немного. Я сейчас как раз учу. Пока не идеально, конечно, но что-то уже понимаю.

За столом на мгновение повисла тишина.

Флимонт медленно сложил газету, явно сдерживая улыбку. Юфимия посмотрела на дочь с тем светлым выражением лица, в котором всегда смешивались удивление, нежность и лёгкое восхищение.

Джеймс же уставился на сестру с откровенным недоверием, явно пытался решить, шутит она или нет.

Потом, вытерев губы ещё раз для порядка, он чуть наклонился в её сторону и почти шёпотом пробормотал:

— Сумасшедший человек.

Эва тут же прищурилась и подняла голову от заметок.

— Что-что?

Джеймс ни на секунду не смутился. Наоборот, его лицо приобрело самое невинное выражение из всех возможных.

— Люблю тебя, говорю, лисичка.

Эва смерила его долгим подозрительным взглядом. Она фыркнула, делая вид, что совсем не тронута.

— Ужасно неубедительно.

— Зато искренне, — тут же заявил он.

— Если ты ещё раз будешь разговаривать с набитым ртом над моими бумагами, — невозмутимо продолжила Эва, затем наклонилась к его уху и прошептала: — я лично расскажу маме про тот случай с метлой и сараем.

— Предательница, — с трагической обречённостью выдохнул Джеймс.

— Заслужил.

Юфимия тихо рассмеялась, переводя взгляд с дочери на сына, и покачала головой.

— Иногда мне кажется, что вы двое вовсе не взрослеете.

— Иногда? — сухо уточнил Флимонт, снова раскрывая газету.

Это вызвало новую волну смеха за столом.

Юфимия уже снова заговорила о Нюрнберге — теперь подробнее, с жестами, с упоминанием старинных улиц и цветов, которые ей непременно хотелось поймать на бумаге.

***

Лили лежала поперёк кровати, машинально поглаживая Милли по мягкой шерсти. Кошка довольно жмурилась, свернувшись тёплым клубком у неё под боком, и лишь изредка лениво дёргала кончиком хвоста. На раскрытой книге, которую Лили так и не смогла заставить себя читать, покоился чистый лист пергамента. Рядом стояла чернильница и лежало перо, готовое скользнуть по бумаге. Чуть поодаль, на покрывале, всё ещё лежало письмо от Эвы — уже перечитанное дважды.

По правде говоря, всю последнюю неделю в Хогвартсе Лили испытывала перед Эвой лёгкое, но назойливое чувство вины. Внешне ничего не изменилось: они по-прежнему разговаривали, смеялись, сидели рядом на занятиях и обменивались понимающими взглядами через Большой зал. И всё же где-то глубоко внутри было неловко.

Тогда, в тот вечер, она всё-таки не сдержалась. Хотя и понимала Эву — понимала, пожалуй, слишком хорошо, — всё равно почти сразу засыпала её вопросами о Римусе. Почему она не сказала? Как давно знала? Почему молчала? Эванс и сама теперь видела, что это было несправедливо. Тайна Римуса не принадлежала Эве, и Лили прекрасно это осознавала. Но удивление, тревога и, может быть, даже лёгкая обида на то, что ей не доверили такую важную правду, тогда взяли верх.

Но она понимала, что Поттер не обижается. Однако стыд всё ещё присутствовал.

« Моя дорогая Лилс, как ты там? Надеюсь, не успела окончательно заскучать без меня, хотя, признаться, это было бы совершенно естественно.

Сразу сообщаю самое важное: у меня всё просто замечательно. Настолько замечательно, что в какой-то момент я совершенно серьёзно решила, будто рождена для великих свершений — и, возможно, для написания собственной книги. Подробности, разумеется, исключительно при личной встрече, потому что такие истории нельзя доверять пергаменту.

Я ужасно по тебе скучаю, правда. Без тебя всё не то и мысли постоянно возвращаются к Хогвартсу, к нашим разговорам и к тебе.

Передавай мой самый тёплый привет мистеру и миссис Эванс.

С бесконечной любовью, твоя дорогая и неповторимая Поттер. »

Лили снова тихо усмехнулась и, чуть помедлив, вывела на пергаменте:

« Дорогая Эва, меня бесконечно радует, что у тебя всё хорошо. Я с нетерпением жду нашей встречи — и, разумеется, твоих рассказов, которые ты, как всегда, прибережёшь до последнего, чтобы помучить меня любопытством.

Я уже рассказала родителям, что в новом учебном году стану старостой нашего факультета. Они ужасно мной гордятся, и, если честно, мне до сих пор немного неловко от того, с каким восторгом они об этом говорят.

Только вот Туния, кажется, опять обиделась. Стоило мне сказать ей об этом, как она тут же ушла к себе и с тех пор почти со мной не разговаривает. Вернее, делает вид, будто меня и вовсе не существует.

Наверное, именно поэтому в доме стало как-то особенно пусто. Я и не думала, что отсутствие даже её привычных колкостей может ощущаться так странно. Родителей почти всё время нет дома, они постоянно на работе, а я теперь, выходит, совсем одна. Даже к Северусу больше пойти не могу.

Без тебя мне невыносимо. Скучаю.

С любовью, твоя — как ты сама выражаешься — Лилс. »

*

**

Эва сидела на заднем дворе, медленно покачиваясь на старых качелях и глядя куда-то туда, где в закатном небе догорал день. Сумерки подступали всё ближе. Летний ветер, уже не тёплый, а свежий и почти холодный, бил ей в лицо, трепал длинные рыжие волосы, заставляя тонкие пряди то и дело метаться перед глазами.

Она думала обо всём сразу и ни о чём толком. Мысли текли лениво, цепляясь одна за другую, перескакивая с одного на другое без всякого порядка. Но, как бы Поттер ни пыталась отвлечься, они неизменно возвращались к Сириусу Блэку.

Это раздражало её почти так же сильно, как и сам предмет этих мыслей.

Она не могла до конца понять, что именно чувствует к нему теперь. Гнев — за его поступки, за резкость, за всё то, что он делал и говорил, будто нарочно испытывая окружающих на прочность? Жалость — от одной только мысли, что уже два месяца он вынужден жить бок о бок с людьми, рядом с которыми ему, вероятно, было бы легче выдержать общество дементоров? Или же в этом было что-то ещё — неясное, неоформившееся, такое чувство, которому она пока не могла ни подобрать название, ни позволить себе в него вглядеться.

Эта неопределённость тревожила её сильнее, чем ей хотелось признать.

Она чуть сильнее оттолкнулась носком от земли, и качели снова тихо качнулись. Цепи негромко скрипнули в наступающей тишине.

И вдруг всё оборвалось.

Резкая, тупая боль пронзила виски с такой неожиданностью, что Эвтида невольно замерла. В голове загудело, словно кто-то ударил в колокол совсем рядом, и этот низкий, тяжёлый звон на мгновение заполнил всё вокруг. Перед глазами поплыла мутная пелена. Очертания сада, качелей, забора — всё смешалось и стало неясным, зыбким.

Она судорожно вцепилась пальцами в деревянное сиденье, чувствуя, как потеют ладони. На миг ей показалось, что ещё секунда — и она просто соскользнёт вниз, не удержавшись. Сердце тревожно ударило в грудь.

Но падения не случилось.

Приступ отступил так же внезапно, как и накрыл её. Звон в голове начал стихать, пелена медленно рассеялась, а мир вокруг снова обрёл чёткость. Эва глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и ещё некоторое время сидела неподвижно.

Опять.

Спустя несколько минут на заднем дворе появился Джеймс. В руках он нёс небольшую плетёную корзину, доверху наполненную фруктами, ещё тёплыми пирожками и какими-то мелочами, которые, вероятно, он прихватил наспех, сам толком не задумываясь зачем.

Его взгляд внимательно скользнул по сестре, и привычная лёгкость на лице почти сразу сменилась тревогой. Слишком бледная кожа, потускневший взгляд, какая-то неестественная неподвижность — всё это Поттер уловил за одно короткое мгновение.

Он подошёл ближе и, не говоря ни слова, присел перед ней на корточки, оказываясь чуть ниже. Одной рукой он всё ещё придерживал корзину, а другую осторожно опустил на деревянную доску качелей.

— Мерлин, Эва, — произнёс он уже без привычной шутливости, внимательно всматриваясь в её лицо. — Ты какая-то совсем бледная. Всё в порядке?

В его голосе звучала плохо скрытая тревога.

Эва слегка вздрогнула и почти сразу отвела взгляд в сторону. На лице её мелькнуло что-то неуловимое — то ли досада от того, что её состояние так легко прочитали, то ли поспешное желание спрятать всё за привычной лёгкостью.

Она тихо выдохнула и натянула на губы слабую, не слишком убедительную улыбку.

— Всё в порядке, — ответила она слишком быстро, и потому сама фраза прозвучала куда менее уверенно, чем ей бы того хотелось. Поттер тут же поправилась, чуть мягче пожав плечами: — Правда. Просто голова немного закружилась. Наверное, от духоты… и я, кажется, слишком долго просидела здесь без дела.

Она попыталась сказать это небрежно, почти с ленивой усмешкой, словно речь шла о чём-то совершенно пустяковом. Чтобы придать словам больше веса, Эва подняла взгляд на брата и даже едва заметно качнула ногой.

— Не смотри так, Джимми, — добавила она уже тише. — Я не умираю. Просто немного устала, вот и всё.

Эвтида потянулась рукой к корзинке.

— Лучше скажи, это ты всё принёс? — в её голосе появилась нарочито лёгкая живость. — Решил подкупить меня едой или сам собирался всё это съесть, пока никто не видит?

Шутка вышла почти естественной — почти. Но Джеймс, знавший её слишком хорошо, наверняка мог уловить и эту поспешность, и то, как она старательно уводит разговор в сторону, не давая ему задержаться на опасной теме.

Он не спешил отвечать. Несколько секунд просто смотрел на неё.

Потом уголок его губ всё же едва заметно дрогнул.

— Конечно, подкупить, — сказал он негромко, но взгляд его остался внимательным. — Ты же знаешь, на тебя пирожки действуют лучше любых уговоров.

Он поставил корзину рядом и чуть наклонил голову, всё ещё не сводя с неё глаз.

— Но если у тебя просто закружилась голова, — продолжил он уже спокойнее, — тогда я посижу здесь пару минут и лично удостоверюсь, что ты не свалишься с качелей на землю.

В его тоне появилась лёгкость, однако тревога никуда не исчезла — она лишь спряталась глубже, уступив место осторожной, почти братской деликатности.

— И да, — добавил Джеймс, кивнув на корзину, — если уж совсем честно, половину я действительно собирался съесть сам. Но, так и быть, сегодня я невероятно щедр.

Эва тихо фыркнула, уже чуть живее, и это, по крайней мере, выглядело лучше той настораживающей неподвижности, в которой он застал её несколькими минутами раньше.

***

Площадь Гриммо, 12.

Сириус сидел на широком подоконнике у распахнутого окна, лениво стряхивая пепел с очередной сигареты. Тусклый вечерний свет ложился на его лицо резкими тенями, подчёркивая упрямо сжатую линию губ и тёмный, раздражённый взгляд. Он затянулся глубже, чем следовало, позволяя никотину обжечь лёгкие. Это едкое, горькое ощущение хотя бы ненадолго заглушало всё остальное — давящую тишину дома, тяжёлый запах старых тканей и полировки.

Находиться здесь было почти невыносимо.

Слишком много чужих ожиданий, навязанных ему с самого детства. Чистота крови, традиции, долг, имя семьи — всё это душило не хуже плотного воротника парадной мантии. А хуже всего было то, что Регулус, казалось, принимал всё это без борьбы. Покорно, спокойно, почти с готовностью. И именно это Сириус не мог ему простить.

Шаги в коридоре были тихими, но он всё равно узнал брата сразу, ещё до того, как тот появился в дверях.

— Ты же знаешь, матушка не одобрит, если узнает, что ты снова сидишь здесь и… воняешь этими магловскими сигаретами, — произнёс Регулус, проходя мимо.

Он сказал это ровно, почти безупречно, как и всегда: спина прямая, подбородок чуть приподнят, голос холоден и тщательно выверен. Но в этой сдержанности слышалось что-то ещё — то ли раздражение, то ли усталость от необходимости снова делать замечание, которое всё равно ни к чему не приведёт.

Сириус коротко, хрипло усмехнулся и повернул к нему голову. В его улыбке не было ни тепла, ни настоящего веселья — одна лишь привычная, острая насмешка.

— Напомни мне, пожалуйста, дорогой братец, — начал он лениво, растягивая слова с нарочитой небрежностью, а затем прервался, чтобы сделать ещё одну затяжку, — в какой именно момент меня стало волновать мнение наших предков?

Он выпустил дым в приоткрытое окно, хотя часть его всё равно осталась в комнате, смешавшись с тяжёлым воздухом дома. Затем вскинул бровь и посмотрел на Регулуса с тем самым вызывающим выражением, которое неизменно приводило мать в ярость.

Регулус поморщился — едва заметно, но достаточно, чтобы Сириус уловил это движение.

На несколько секунд повисла тишина. Напряжённая, натянутая, как струна.

— Тебя, может, и не волнует, — наконец произнёс младший Блэк, остановившись у двери и чуть обернувшись через плечо, — но ты живёшь в этом доме не один.

Голос его остался спокойным, однако в нём уже не было прежней безупречной пустоты. Под ровной интонацией проскользнуло сдержанное раздражение.

Сириус медленно наклонил голову набок, разглядывая брата.

— Вот именно, — отозвался он тихо. — И это, пожалуй, худшая часть.

Слова повисли в воздухе тяжело и холодно.

Регулус ничего не ответил сразу. Его пальцы на мгновение сжались чуть сильнее, но лицо осталось почти невозмутимым — только во взгляде мелькнуло что-то тёмное, быстро спрятанное за привычной маской сдержанности. Он слишком хорошо умел не показывать лишнего. Этому в доме Блэков учили рано.

— Иногда, — сказал он после короткой паузы, — мне кажется, ты нарочно делаешь всё, чтобы превратить их ненависть к тебе в повод для гордости.

Старший Блэк усмехнулся снова, но на этот раз в его усмешке было больше усталости, чем насмешки.

— А тебе, значит, проще заслужить их одобрение? — Он стряхнул пепел на улицу и отвёл взгляд. — Что ж, поздравляю. У тебя выходит блестяще.

Регулус выпрямился ещё сильнее, если это вообще было возможно. На миг показалось, что он хочет ответить резко, по-настоящему, без привычной осторожности. Но он сдержался.

— По крайней мере, я не веду себя как избалованный идиот, который думает, что непослушание и пара громких слов делают его обаятельным бунтарём.

Теперь Сириус посмотрел на него уже прямо. Взгляд его стал жёстче.

— А ты, — произнёс он негромко, — ведёшь себя как трус, который так боится их разочаровать, что готов стать именно тем, кем они прикажут.

Это ударило точнее, чем любой крик.

Регулус замер. На его лице почти ничего не изменилось, но в наступившей тишине чувствовалось, как между ними натянулось что-то болезненное, давнее, слишком долго копившееся.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал Регулус наконец, и впервые за весь разговор его голос прозвучал почти испуганно.

Сириус фыркнул и отвернулся к окну.

— Конечно, — бросил он. — Куда уж мне.

Регулус ещё мгновение стоял в дверях, глядя на его напряжённый профиль, на сигарету в длинных пальцах, на вызывающее упрямство, за которым так часто пряталось что-то большее, чем простая злость. Но, как всегда, никто из них не собирался говорить вслух то, что действительно имело значение.

В конце концов младший молча ушёл к себе, а Сириус остался сидеть на подоконнике, глядя в темнеющее окно и медленно докуривая сигарету до самого фильтра.

Дым всё ещё висел в комнате — горький, въедливый, чужой этому дому.

И потому, наверное, такой необходимый.

***

В доме Поттеров, как и почти всегда, царила та самая особенная, почти осязаемая атмосфера уюта.

В гостиной, устроившись вокруг низкого столика, Поттеры играли в настольную игру, в которой маленькие зачарованные фишки должны были добраться до финиша, а как быстро фишка дойдет туда решал кубик. Правила были простыми — бросаешь кубик, получаешь число шагов, передвигаешь свою фишку и надеешься, что удача сегодня на твоей стороне.

— Это возмутительно, — заявил Джеймс с серьезным видом.

Он мрачно уставился на кубик.

— Один? Опять один? Да это уже предвзятость.

— Это не предвзятость, дорогой, — с самым безмятежным видом отозвалась Юфимия, поправляя край своей рубашки и передвигая фишку ровно на столько шагов, сколько выпало ей. — Это называется «удача любит тех, кто не спорит с кубиком».

— Или тех, кто, возможно, как-то с ним договорился, — прищурился Джеймс.

— Джеймс Поттер, — усмехнулся Флимонт, — если ты сейчас проиграешь собственной матери, это ещё не повод выдвигать столь серьёзные обвинения.

— Собственной матери, — с важностью повторил тот, как будто это только ухудшало ситуацию. — Именно! Это особенно унизительно.

Эва не выдержала и рассмеялась, прикрывая рот ладонью, хотя глаза у неё уже блестели от слёз. Она сидела чуть боком, закинув ногу на ногу, и внимательно следила за полем.

— Если хочешь, Джимми, — невинно предложила она, — мы можем объявить, что ты проиграл благородно. Почти героически.

— Благородно проигрывают только те, у кого нет шанса выиграть, — тут же отозвался он и потянулся за кубиком с выражением упрямой решимости. — А я, между прочим, ещё в игре.

— Пока что твоя фишка, между прочим, выглядит так, будто просто вышла прогуляться, — заметил мистер Поттер, бросив взгляд на поле. — Наши с мамой  и Эвой уже почти у финиша, а твоя всё ещё где-то в начале жизненного пути, размышляет о своих ошибках.

— Моя фишка выбирает стратегию, — высокомерно парировал Джеймс.

— А-а, — понимающе кивнула Юфимия. — Стратегию «отстать от всех и делать вид, что так и задумано».

Эва снова засмеялась, уже не пытаясь это скрыть. Смех её был тёплым, лёгким, заразительным.

— По-моему, это семейное, — сказала она. — У Поттеров вообще талант превращать катастрофу в эффектное выступление.

— Спасибо, Эва, — с достоинством откликнулся Флимонт. — Всегда приятно, когда семейные черты замечают и ценят.

— Я не уверена, что это был комплимент, — заметила миссис Поттер, но уголки её губ дрогнули.

Кубик Джеймса прокатился по столу, подпрыгнул и остановился.

Шесть.

— Вот! — Джеймс победно вскинул руку, словно только что выиграл чемпионат мира по квиддичу. — Видели? Видели? Я же говорил, что это стратегия.

— Нет, дорогой, — невозмутимо ответила Юфимия. — Ты сейчас такую драму сделаешь, небось.

— Разумеется, сделаю, — ничуть не смутился брат, передвигая фишку. — А что ещё остаётся великим людям? История сама себя не приукрасит.

— Не беспокойся. В твоём случае ты вполне успешно справляешься за двоих.

Эвтида фыркнула в ладонь, а потом, качая головой, взяла кубик себе.

Кубик перекатился по столу.

Пять.

Джеймс простонал, пряча лицо в руках.

— Я надеялся на единицу.

— Смирись, — мягко сказала Поттер, передвигая свою фишку. — Просто сегодня в этой семье талант к победе достался не тебе.

— Он в семье не пропадёт, — успокаивающе заметила Юфимия. — Просто временно обошёл тебя стороной.

Гостиная снова наполнилась смехом.

***

Сириус в лихорадочной спешке швырял в раскрытый чемодан всё, что попадалось под руку: несколько футболок, кое-как свёрнутые брюки, школьные принадлежности, палочку,  какие-то мелочи, без которых, как ему казалось, он не сможет прожить ни дня. Вещи ложились беспорядочно, мялись, цеплялись друг за друга, но ему было всё равно. Главное — уйти. Сейчас. Немедленно. Пока стены этого дома не сомкнулись вокруг него окончательно.

За дверью уже звучали шаги — тяжёлые, быстрые, раздражённые.

— Сириус Орион Блэк, — раздался голос матери.

Холодный. Ровный. Почти звенящий от сдерживаемой ярости.

Он не ответил, только с силой захлопнул крышку чемодана и дёрнул застёжку так резко, что чуть не задел собственные пальцы.

— Немедленно прекрати этот цирк, — продолжила Вальбурга, и даже сквозь закрытую дверь её голос пробирал до костей. — И не веди себя, как человек, недостойный своего рода. Как... грязнокровка.

Сириус замер лишь на долю секунды.

Потом коротко, хрипло рассмеялся — без веселья, без радости, с одной только злостью, которая уже давно горчила у него на языке.

Он рванул дверь на себя и почти вылетел из комнаты, едва не задев ею мать.

Вальбурга стояла в коридоре прямая, как натянутая струна, вцепившись тонкими пальцами в свою трость. Лицо её было бледным, застывшим, и лишь в глазах полыхало то самое ледяное бешенство, которого Сириус с детства научился не бояться — или, по крайней мере, делать вид, что не боится.

— Плевать я хотел на ваши традиции, — выплюнул он, сжимая ручку чемодана так сильно, что костяшки пальцев побелели. — И на вашу чёртову чистоту крови тоже.

— Ты не имеешь права говорить так! — голос Вальбурги дрогнул от ярости. — Не в этом доме. Не нося эту фамилию!

— Тогда забирайте её себе, — резко бросил Сириус. — Вместе с вашим домом, гобеленом, фамильной гордостью и всей этой гнилью, которой вы называете честь.

На мгновение в коридоре повисла напряжённая, тяжёлая тишина, почти удушающая.

И только тогда Блэк перевёл взгляд в сторону.

Регулус стоял чуть поодаль, в дверях, почти сливаясь с полумраком коридора. Безупречно прямой, тихий. На его лице не было ничего — ни протеста, ни страха, ни мольбы. Только привычная бледность и взгляд, слишком внимательный, слишком цепкий, чтобы его можно было назвать равнодушным.

Но Сириус, ослеплённый яростью, увидел лишь то, что ожидал увидеть.

Послушного младшего брата.
Идеального наследника.
Того, кто останется.

Губы искривились в злой, болезненной усмешке.

— А тебе, — бросил он, глядя прямо на младшего, — желаю и дальше быть паинькой сынком. Уверен, у тебя отлично получится. Особенно теперь, когда можно будет послушно кивать матери и делать всё, что прикажут. Даже , как выяснилось, стать чьим-то женихом,  новой гордостью рода — лишь бы не разочаровать семью.

Регулус не шелохнулся. Только пальцы его чуть сильнее сжались на дверной раме.

Он мог бы что-то сказать.

Мог бы попросить Сириуса остановиться.

Мог бы — если бы умел — объяснить, что дело не в покорности, не в согласии, не в желании быть «хорошим сыном». Что иногда молчание — это не слабость, а единственный способ выжить в доме, где за каждое неверное слово приходится платить. Что он не выбирал этот путь так легко, как Сириусу кажется. Что он… не хочет, чтобы тот уходил.

Но Регулус молчал.

Как молчал всегда.

И Сириус, конечно, понял это по-своему.

Вальбурга с силой ударила тростью в пол.

— Если ты сейчас уйдёшь, — произнесла она с холодной, страшной отчётливостью, — можешь больше никогда не возвращаться. Ты слышишь меня? Никогда. Я вычеркну тебя с гобелена. Лишу имени, дома и наследства. До последней копейки. Тебе это ясно?

Блэк перевёл на неё взгляд.

Потом — снова на младшего.

Сириус хрипло рассмеялся.

Смех прозвучал резко, рвано, почти надломленно.

— Да? — переспросил он. — С радостью.

Он произнёс это нарочито легко, с вызовом. Но чемодан в его руке дрогнул. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Затем он резко развернулся и пошёл к лестнице почти бегом.

Никто не остановил.

Вальбурга застыла посреди коридора.Регулус так и остался в дверях.

Он не окликнул Сириуса.
Не шагнул следом.
Не выдал себя ни словом, ни движением.

Только смотрел ему вслед, пока тот не исчез.

И лишь тогда медленно опустил глаза, чувствуя, как внутри расползается что-то тёмное, тяжёлое и бесконечно пустое.

Он любил Сириуса — мучительно, преданно, безнадёжно, так, как умеют любить только в семьях, где любовь никогда не называют любовью. Где её прячут под молчанием, под правильной осанкой, под выученной покорностью, под невозможностью протянуть руку в нужный момент.

И потому Сириус ушёл, уверенный, что брат даже не попытался его удержать.

А Регулус остался стоять в доме Блэков, неподвижный и безупречный снаружи, с разваливающимся сердцем внутри.

На улице лил дождь — злой, ледяной, почти переходящий в град. Капли больно хлестали по лицу, по шее, по рукам. Ветер рвал одежду, забирался под промокшую насквозь рубашку, пронизывал до костей.

Сириус шёл быстро, почти не разбирая дороги, сжимая в руке тяжёлый чемодан так крепко, как только мог. Чемодан оттягивал руку, больно бил по ноге на каждом шаге, но он будто не замечал этого. Или не хотел замечать. Боль снаружи была проще, понятнее, чем то, что происходило внутри.

Холодный дождь стекал по лицу, забивался за ворот, путался в ресницах. Волосы давно намокли и теперь липли ко лбу, к вискам, к щекам. Рубашка прилипла к телу, ботинки чавкали по мокрой дороге, пальцы окоченели так, что с трудом слушались. Его уже начинало трясти от холода, но он всё равно не сбавлял шаг.

Он мог бы трансгрессировать.

Конечно мог.

Одно короткое движение, одна ясная мысль — и всё закончилось бы быстрее. Но в тот момент, когда он вылетел из дома, внутри него было слишком много ярости, слишком много шума, слишком много рваных, слепых эмоций. Гнев гудел в крови,  не оставляя места ни осторожности, ни расчёту, ни здравому смыслу.

И потому он шёл.

Под дождём. Насквозь мокрый. Злой.Свободный. И почему-то почти раздавленный этой свободой.

Мысль о Поттерах пришла внезапно, но сразу.

Нужно к Поттерам.

Куда ещё ему было идти?

Они давно звали его. Не из вежливости — по-настоящему.

Пора бы уже.

Эта мысль отозвалась в нём странной горечью.

Сириус криво усмехнулся — почти истерично. Надо же. Он хотел.Но только не так.

Он сжал челюсти и ускорил шаг.

Зато там Джеймс. Сохатый. Друг. Братан.

Человек, который наверняка сначала выругается, потом заржёт, потом втащит его в дом, всучит полотенце и начнёт вести себя так, будто всё в порядке.

От одной этой мысли в груди что-то болезненно дрогнуло. А потом пришла другая.

Эва.

Сердце сжалось.

Он представил, как она откроет дверь или выйдет в холл на шум, как поднимет глаза — и увидит его таким: промокшего, злого, с прилипшими к лицу волосами, с чемоданом в руке, с каким-то диким, потерянным выражением лица.

Ему вдруг стало почти страшно.

Он шумно выдохнул, подставляя лицо дождю,  надеялся, что ледяная вода собьёт этот внезапный прилив чувств.

Не помогло.

Перед глазами всё равно стояло её лицо.

Как она посмотрит?
С жалостью?
С тревогой?

Сириус крепче стиснул ручку чемодана.

Он не хотел, чтобы она видела его сломленным. Не хотел, чтобы в её глазах он выглядел жалким мальчишкой.

Но, вопреки всему, где-то глубоко внутри жила и другая, ещё более постыдная надежда.

Что именно она откроет дверь первой.
Что именно она скажет его имя.
Что именно её голос прозвучит сейчас для него как спасение.

От этой мысли стало почти больно.

***

Эвтида снова писала, устроившись с ногами на диване в гостиной. Рядом, на низком столике, стояла кружка с чёрным кофе — её любимым, крепким и горьковатым, уже начавшим остывать.

Джеймс, как обычно, дурачился с котами — Брауни, Кэнди и Люмьером, — с одинаковым азартом пытаясь то поймать их, то увернуться от пушистых лап и когтей. Его сова тем временем беспокойно кружила по дому, изредка задевая крылом дверные косяки и возмущённо ухая.

Юфимия, устав после готовки, наконец ушла немного отдохнуть. Флимонт, до этого героически разбирающий последствия её кулинарного вдохновения, лишь махнул детям рукой и тоже удалился.

За окнами бушевала непогода. Дождь яростно хлестал по стеклу, ветер завывал в трубах, а редкие тяжёлые удары по подоконнику больше походили уже не на дождевые капли, а почти на град.

— Ай! — страдальчески простонал Джеймс. — Эва, твой кот только что чуть не лишил меня глаза!

Эва, не отрываясь от записей, лишь усмехнулась.

— Поцелуй его от меня.

Джеймс что-то недовольно прошипел себе под нос, явно не оценив её сочувствия.

И в этот момент в дверь постучали.

Оба замерли.

Стук повторился — глухой, отчётливый.

Поттеры переглянулись.

Кто мог прийти в такое время? Да ещё в такую погоду?

— Значит, мне не показалось, — тихо сказал Джеймс, уже поднимаясь на ноги.

Эвтида тоже медленно встала с дивана и направилась к двери, машинально откладывая перо в сторону. На ходу она подумала, что стоило бы взять палочку, но та осталась в комнате. На мгновение она замешкалась, однако всё равно пошла дальше.

Джеймс в считаные секунды оказался рядом и, взяв её за плечи, мягко, но решительно отодвинул назад.

— Ты с ума сошла? — бросил он вполголоса, не сводя взгляда с двери. — А если там кто-то опасный? Я сам.

Поттер хотела возразить, но за дверью снова раздался стук.

Джеймс быстро подошёл к двери и осторожно приоткрыл её.

На пороге стоял Сириус.

Он был насквозь промокший, дрожал от холода и, судя по потемневшему взгляду и плотно сжатым губам, был чем-то сильно разозлён.

— Мерлинова борода, Бродяга... — ошеломлённо выдохнул Джеймс и тут же, опомнившись, схватил его за плечо и втащил в дом.

Эвтида застыла на месте. Сердце пропустило удар.

Она не могла отвести от него взгляда. Сейчас, промокший до нитки, продрогший, с прилипшими ко лбу тёмными прядями, Сириус Блэк выглядел неожиданно беззащитным — и от этого что-то болезненно сжалось у неё внутри.

Не раздумывая, она быстро подбежала к дивану, схватила лежавший на нём плед и осторожно накинула ему на плечи. Руки едва заметно дрогнули. Тяжело сглотнув, она подняла на него взгляд.

Сириус посмотрел на неё в ответ.

На мгновение у него перехватило дыхание.

Мерлин... Она заботится о нём. По-настоящему. Не в мечтах, не во сне.

— Спасибо, — хрипло произнёс он спустя пару секунд и тут же откашлялся.

— Какого гиппогрифа ты здесь делаешь в такой час? — требовательно спросил Джеймс, проводя его дальше в гостиную. — И что вообще стряслось? Почему ты так вымок? Ты что, не мог трансгрессировать?

Блэк мрачно усмехнулся одними уголками губ.

— Не додумался.

Эва тут же метнулась к чайнику, налила в кружку горячего чая и протянула её ему.

Сириус взял кружку обеими руками.

В груди снова заклокотал хриплый кашель.

— Спасибо, — повторил он уже тише.

И вновь поймал себя на том, что дышать становится почти невозможно.
Потому что она и правда о нём заботилась.

— Я сбежал, — просто сказал Сириус, сделав глоток горячего чая.

Пар коснулся его лица. Он закашлялся снова — резко, надсадно,  в груди всё ещё стоял ледяной ком.

— Больше не могу видеть их лица, — глухо добавил он.

В комнате повисла тишина.

Джеймс смотрел на него внимательно, уже без привычной усмешки. Эвтида стояла чуть в стороне, сжав пальцы в замок, и не сводила с Сириуса глаз.

Сначала он говорил отрывисто, короткими фразами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя с усилием. Но постепенно рассказ стал яснее. Он кратко объяснил, что произошло дома, как всё снова переросло в ссору, как последние слова матери стали последней каплей. Он не вдавался в подробности, не пересказывал всё дословно, но и этого было достаточно.

— Теперь ты и правда Бродяга, — негромко усмехнулась Эва, пытаясь хоть немного разрядить обстановку, хотя внутри у неё бушевал настоящий шторм.

Сириус поднял на неё взгляд.

И снова замер.

Мерлин... Он, кажется, готов был простить этому миру всё что угодно, лишь бы видеть, как она улыбается. Пусть даже  она смеётся над ним. Это было совершенно неважно. Важно было только то, что она здесь. Рядом.

Джеймс, разумеется, не собирался отпускать ситуацию просто так.

— Что значит «сбежал»? Совсем? — тут же спросил он, подавшись вперёд. — Ты просто вышел из дома и решил больше не возвращаться? Они тебя ищут? Чёрт, Сириус, у тебя вообще есть план?

— Сохатый, — устало протянул Блэк, прикрывая глаза. — Я промок, замёрз и едва не околел по дороге. Можно хотя бы пять минут без допроса?

— Нет, — без тени раскаяния отозвался тот. — Я должен понимать, насколько всё плохо.

— Настолько, что я больше не там.

В этот момент со стороны лестницы послышались шаги.

Все обернулись.

Юфимия, сонно потирая глаза, уже спустилась на несколько ступенек, когда резко остановилась, заметив в гостиной незнакомого юношу. Взгляд её быстро скользнул по Джеймсу, по Эве, по мокрой одежде Сириуса, по пледу на его плечах и кружке в руках. Она мгновенно уловила главное: что-то случилось.

Однако в её лице не появилось ни раздражения, ни тревожной резкости. Только внимательное, тёплое спокойствие.

— Здравствуй, — мягко произнесла она, спускаясь ниже.

Сириус обернулся к ней, чуть выпрямившись. Даже в таком состоянии в нём тут же прорезалась врождённая, почти автоматическая вежливость.

Он невольно отметил, как Юфимия похожа на Эву. Те же черты лица, тот же внимательный взгляд. Разве что волосы у миссис Поттер были другого оттенка, да тонкие морщинки у глаз выдавали прожитые годы.

— Сириус Блэк, — представился он, словно по инерции.

Миссис Поттер усмехнулась.

— Ах, вот мы наконец и познакомились. Знаменитый сообщник моего сына по всем школьным безобразиям.

На губах Джеймса тут же мелькнула улыбка.

— Мам...

— Даже не начинай, — спокойно отозвалась она, подходя ближе. — Я давно хотела увидеть мальчика, о котором в этом доме слышу чаще, чем о преподавателях Хогвартса.

Её взгляд вновь остановился на Сириусе — уже внимательнее, уже серьёзнее.

— Полагаю, дело не в ночной прогулке под дождём?

Блэк чуть сжал кружку.

— Нет, мэм.

Юфимия помолчала всего секунду, а потом кивнула.

— Хорошо. Тогда первое: ты сейчас же переоденешься в сухое. Второе: после этого поешь. И третье: обо всём остальном можно будет поговорить утром.

Сириус моргнул, явно не ожидав такого простого принятия.

— Я... не хотел доставлять неудобства.

— Глупости какие, — ответила Юфимия. — Джеймс, принеси ему сухую одежду. Эва, ещё чаю. И, пожалуйста, что-нибудь покрепче, чем один плед.

— Уже иду, — тут же сказал Джеймс.

Эва кивнула и быстро направилась на кухню, пряча слишком явное волнение в поспешных движениях.

Сириус смотрел им вслед с таким выражением, будто до сих пор не мог поверить, что его не выставили за дверь и не засыпали неудобными вопросами.

Именно в этот момент из коридора послышался ещё один голос — низкий, слегка хрипловатый со сна:

— Юффи, если внизу опять тайное собрание, я требую хотя бы чашку чая и официальное объяснение, почему меня не пригласили.

В гостиную вошёл Флимонт в халате, с чуть взъерошенными волосами и удивительно бодрым для человека, которого разбудили среди ночи, выражением лица. Он уже хотел продолжить, но, заметив Сириуса, осёкся.

Его взгляд стал внимательным и цепким.

— А-а, — протянул он, быстро оценив картину. — Понятно. Значит, не собрание. Спасательная операция.

— Флим, — с лёгкой укоризной произнесла Юфимия.

— Что? Я же не ошибся, — отозвался тот и подошёл ближе.

Сириус поставил кружку на стол и поднялся на ноги, несмотря на протестующую слабость в теле.

— Сэр. Сириус Блэк.

Флимонт внимательно посмотрел на него, а потом крепко пожал ему руку.

— Очень рад познакомиться, Сириус. Хотя, признаться, предпочёл бы другие обстоятельства.

Он окинул его взглядом с ног до головы и нахмурился.

— Ты выглядишь так, будто решил лично проверить, можно ли пережить британскую ночь без плаща и здравого смысла.

Джеймс фыркнул.

Сириус невольно хмыкнул.

— Проверка прошла не слишком успешно, сэр.

— Прекрасно. Значит, второй раз повторять не будешь, — невозмутимо сказал мистер Поттер. — В нашем доме правило простое: сначала человека согревают, потом кормят, а уже после выясняют, в какую именно катастрофу он умудрился вляпаться.

Сириус замер.

Такая обычная, почти шутливая фраза почему-то ударила сильнее любой жалости.

Юфимия уже протягивала ему ещё одно сухое полотенце, Эва возилась у чайника, Джеймс рылся в шкафу в поисках одежды, а Флимонт, будто ничего из ряда вон выходящего не происходило, подвинул к камину кресло поближе.

И в этой простой суете, в этом тёплом, почти домашнем хаосе было что-то настолько непривычное, что Сириус на мгновение потерялся.

— Спасибо, — тихо произнёс он, и в этот раз голос его прозвучал совсем иначе.

Не из вежливости.Искренне.

Флимонт лишь махнул рукой, словно ничего особенного не произошло.

— Благодарить будешь утром. Когда поешь как следует и расскажешь, что нам делать дальше.

Юфимия бросила на мужа короткий взгляд и чуть улыбнулась.

— То есть ты уже всё решил?

— Разумеется, — сказал Флимонт так, будто речь шла о вещи очевидной. — Мальчишка останется у нас. По крайней мере до тех пор, пока не придёт в себя.

Джеймс просиял так, будто именно этого и ждал.

Эва, стоявшая у стола с новой чашкой чая в руках, медленно подняла взгляд на Сириуса.

А у того снова перехватило дыхание.

Потому что впервые за долгое время он вдруг понял одну простую вещь: этой ночью он, возможно, наконец-то оказался дома.