некогда былое

История с Мэри огласки в Хогвартсе не получила — прежде всего потому, что сама девушка не желала, чтобы о случившемся знал хоть кто-нибудь посторонний.

Мальсибер поначалу и впрямь подумывал донести на Эву, но довольно быстро сообразил, чем это для него обернётся: вместе с её выходкой неизбежно всплыло бы и его собственное нападение на Макдональд. Рисковать он не стал. И, к всеобщему молчаливому согласию, история осталась там, где ей и было место, — между теми, кто и без того знал слишком много.

27 марта 1976 года

Эва проснулась от того, что кто-то осторожно перебирал её волосы.

Прикосновение было почти невесомым — мягким, убаюкивающим, таким, от которого не хочется открывать глаза, лишь бы оно не исчезло. Она всё же моргнула, медленно выныривая из сна, и увидела прямо перед собой Лили, сидевшую на краю кровати с видом человека, который уже минут десять как бодрствует и считает это личным подвигом.

Брауни, свернувшийся у Эвы под боком, недовольно мяукнул, когда Лили неловко задела его коленом.

Раз. 

Два. 

Три.

С тихим хлопком над её одеялом взорвалась магловская хлопушка, рассыпав по подушке и волосам Эвы разноцветное конфетти.

— С днём рождения! — в один голос объявили Лили, Марлин и Мэри.

Поттер зажмурилась и тут же фыркнула, вытаскивая изо рта розовую бумажную ленточку.

— Если это покушение, — хрипло сказала она, всё ещё отходящая ото сна, — то вы могли придумать что-нибудь менее унизительное.

— Неправда, — немедленно возразила Марлин, сияя так, словно это был её собственный праздник. — Унижать тебя с утра пораньше — наша форма любви.

— И дружбы, — добавила Мэри с самым серьёзным видом.

— И жертвенности, — кивнула Лили. — Потому что мы встали ради тебя в такую рань.

Эва приподнялась на локтях, щурясь на них сквозь растрёпанные волосы.

— Который час?

— Неприлично ранний, — сообщила Маккиннон.

— Полвосьмого, — перевела Эванс.

— Вы больные, — беззлобно заключила Эва.

— С днём рождения, — повторила Мэри уже тише, и в её голосе было столько тепла.

На колени ей опустился маленький неровно завязанный свёрток.

— Это от нас, — сказала Лили. — Вообще-то Марлин хотела вручить его с речью, но мы решили не мучить тебя этим.

— И зря, — оскорбилась Марлин. — У меня была великолепная речь. Там были метафоры, трагизм и одна шутка про твоё отвратительное чувство прекрасного.

Эва фыркнула, но уголки её губ уже предательски тянулись вверх. Она развязала ленту и осторожно развернула бумагу. Внутри оказался аккуратный кожаный блокнот тёмно-фиолетового цвета, с тонкими серебряными уголками, и между страницами — зачарованная закладка в виде маленькой звезды, мерцавшей всякий раз, когда к ней прикасались.

— Это общий подарок. Потом будут основные, — улыбнулась Лили, поглаживая её волосы.

На первой странице уже было написано.

«Чтобы ты наконец записывала свои умные мысли, 
а не хранила их с таким видом, будто делаешь всему миру одолжение. 

С любовью, твои любимые подружки.»

Эва несколько секунд молчала, проводя пальцем по обложке.

— Это очень красиво. Спасибо большое.

— Спасибо, мы старались, — довольно сказала Лили.

На кровать тут же обрушилась Марлин, бесцеремонно обняв Эву поперёк плеч так, что Брауни возмущённо спрыгнул на пол.

— Ну всё, — заявила она. — Раз уж ты растрогалась, теперь официально можно тебя тискать.

— Я не растрогалась.

— Ты смотришь так, будто сейчас расплачешься.

— Это от недосыпа.

— Конечно, дорогая.

Лили улыбнулась — той своей тихой, удивительно светлой улыбкой, от которой даже самые колючие слова теряли остроту. Она поправила застрявшее в волосах Эвы конфетти и сказала:

— Мы ещё не закончили.

— О нет.

— О да, — с наслаждением протянула Марлин. — У нас для тебя чай, тосты, джем, который Мэри героически стащила с кухни…

— Не стащила, а дипломатично добыла, — поправила Мэри.

— …и целый список причин, почему тебе сегодня запрещено быть невыносимой хотя бы до обеда.

— До одиннадцати, — великодушно уступила Лили. — Мы реалистки.

Эва посмотрела на них — на Лили с её мягкой внимательностью, на Марлин, уже едва ли не подпрыгивавшую от собственного энтузиазма, на Мэри, которая вроде бы улыбалась спокойно, но всё равно чуть напряжённо.

— Ладно, — пробормотала она, крепче сжимая блокнот. — Возможно, я вас готова терпеть дальше.

— Ого, — выдохнула Маккиннон. — Вот это признание. Мэри, запиши дату.

— Уже, — сказала та.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно, — невинно отозвалась Мэри.

Лили тихо рассмеялась.

Потом наклонилась и легко поцеловала Эву в висок — быстро, почти мимолётно, но так естественно, будто иначе и быть не могло.

— С днём рождения, родная, — сказала она ещё раз, уже совсем тихо.

***

— С днём рождения, мой оленёнок! — крикнула Эва, с разбега запрыгивая брату на спину.

Он только качнулся, но тут же подхватил её под колени и расхохотался.

— И тебя, — отозвался Джеймс, обернувшись через плечо. — Хотя, если уж быть точным, ты могла поздравить меня без попытки сломать позвоночник.

— Не могла, — невозмутимо заявила Эвтида, сползая на пол. — Это разрушило бы семейную традицию.

— Какую именно?

— Ты терпишь.

— Потрясающе, — пробормотал Сириус, наблюдая за этим. — Даже у ваших странностей есть пафосное название.

Римус стоял у окна с той самой лёгкой, почти невидимой улыбкой, которая появлялась у него только рядом со своими. Питер уже успел стащить что-то съедобное. Лили сидела на подлокотнике дивана, сложив руки на груди с выражением человека, который заранее знает, что в ближайшие десять минут всё окончательно выйдет из-под контроля. Марлин развалилась рядом с ней с видом почётного гостя на собственном же представлении. Мэри держала в руках ленту от какого-то свёртка и, судя по блеску в глазах, собиралась использовать её не по назначению.

— Вообще-то, — сказала Лили, — мы планировали начать по-человечески.

— И где ты здесь увидела людей? — тут же уточнил Сириус.

— Справедливо, — вздохнула она.

— Так, — Джеймс хлопнул в ладони, всё ещё улыбаясь. — Раз уж все в сборе, я требую официальных поздравлений. Громких, искренних и желательно таких, чтобы меня окончательно убедили: стареть — это весело.

— Не стареть, а взрослеть, — автоматически поправил Римус.

Блэк посмотрел на него с искренней жалостью.

— Лунатик, не порть мальчику праздник.

— Ладно, — торжественно объявила Марлин, вскакивая. — Начинаем. Сегодня мы чествуем двух именинников: Поттера, который слишком доволен собой, и Эву, которая делает вид, что выше всего этого, хотя на самом деле ей нравится внимание.

— Клевета, — отозвалась та.

— Чистая правда, — возразила Эванс.

— Поздравляем! — одновременно воскликнули Питер и Лили, и в ту же секунду над головами у всех с хлопком взорвались две хлопушки — явно дело рук Сириуса.

Бумажные звёзды посыпались Джеймсу на волосы.

— Бродяга, — с достоинством произнёс он, снимая с плеча золотую ленточку, — если это снова магловские штуки, которые ты тайком протащил в замок, я хочу официально заявить, что одобряю.

— Разумеется, одобряешь, — фыркнула Лили. — У тебя вкус восьмилетнего ребёнка.

— Зато великолепный восьмилетний ребёнок. А из твоих уст это комплимент , — невозмутимо ответил Джеймс.

— Скромность у него тоже семейная, — заметила Поттер.

Подарки начали вручать почти сразу, и, конечно, никакого порядка в этом не было.

Первым вперёд шагнул Питер, немного смущённый, но явно довольный собой.

— Это вам обоим, — сказал он, протягивая два одинаково криво завёрнутых свёртка. — Ну, не одинаково внутри, просто… одинаково снаружи.

— Потрясающее описание, Хвост, — одобрил Сириус.

Эва первой развернула бумагу и подняла брови: внутри оказался набор сладостей из «Сладкого королевства», аккуратно подобранный — её любимые кислые леденцы, шоколадные котелки и перечные чертята.

— Ты запомнил, — удивлённо сказала она.

Питер просиял.

— Конечно.

Джеймсу достался целый мешочек ирисок и коробка шипучих шмелей.

— Чтобы ты не ныл, когда мы опять будем делать за тебя домашку по трансфигурации, — пояснил Питер.

— Я никогда не ною, — возмутился Джеймс.

Все посмотрели на него.

— Ладно, — признал он. — Но очень обаятельно.

Римус протянул свои подарки следующим.

— Я решил, что хоть кто-то должен подойти к вопросу серьёзно.

— Уже звучит скучно, — сказал Сириус.

— И именно поэтому тебе особенно полезно молчать, — спокойно ответил Римус.

Эве он подарил тонкую книгу стихов — старое издание, с чуть потёртым корешком и пометками на полях.

— Я подумал, тебе понравится, — сказал он. — Там есть несколько удивительно злых и очень красивых вещей. Практически твой жанр.

Эва провела пальцами по обложке и усмехнулась.

— Это пугающе точное описание меня.

— Я старался.

Джеймсу Римус вручил новый кожаный блокнот и набор хороших перьев.

— Поскольку твои прежние записи выглядят так, будто их делал взбесившийся флоббер-червь.

— Это творческий почерк.

Сириус, разумеется, не мог просто подарить что-то нормально.

— Так, — объявил он, вытаскивая из-за спины длинный узкий свёрток. — Поттер, это тебе. И нет, прежде чем ты спросишь, оно не взорвётся.

— Какая жалость, — вздохнул тот.

Внутри оказался миниатюрный набор для ухода за метлой, дорогой и явно добытый какими-то подозрительными путями.

— Бродяга, — Джеймс уставился на него почти растроганно. — Ты либо ограбил кого-то, либо продал душу.

— У меня нет души, Сохатый, не драматизируй.

Эве Сириус протянул маленькую коробочку.

— А это тебе. Чтобы ты стала хоть немного менее невыносимой.

Он говорил максимально невозмутимо, хотя пальцы немного дрогнули, а сердце пропустило тысячу ударов.

— Значит, бесполезная вещь, — сказала Поттер, открывая коробку.

Там лежала серебряная заколка в виде тонкого полумесяца, с тёмным камнем в центре.

На мгновение Эва замолчала.

— Ну? — с подозрением спросил Сириус. — Это хороший знак или мне уже начинать оскорбляться заранее?

— Это красиво, — тихо сказала она.

Сириус моргнул.

— О, нет. Только не это. Не смей быть искренней, мне страшно.

Марлин тут же вклинилась, всучив Эве свой подарок.

— Давай, открывай мой. Я, в отличие от некоторых, умею дарить вещи с характером.

Внутри оказались тёплые гольфы с зачарованными золотыми снитчами, которые носились по ткани и исчезали у щиколоток.

Эва расхохоталась.

— Это отвратительно.

— Значит, идеально, — гордо заявила Марлин.

Джеймсу же она подарила яркий шарф в гриффиндорских цветах.

— Чтобы ты мог ещё эффектнее размахивать им после матчей, как самовлюблённый придурок.

— Ты знаешь меня лучше, чем мне нравится, — признал Джеймс, тут же закидывая шарф на шею.

Мэри вручала подарки чуть тише, без показной театральности, но оттого они казались ещё теплее.

Для Эвы у неё нашёлся маленький флакон духов — очень лёгкий аромат, что-то весеннее, с горечью трав и сладостью цветов.

— Я подумала, это похоже на тебя, — сказала Макдональд.

— То есть странно и опасно? — уточнила Эва.

— То есть красиво, даже когда пытается казаться колючим.

Эва ничего не ответила сразу, только сжала флакон в ладони и обняла её.

Джеймсу Мэри подарила новый галстук.

— Потому что твой нынешний выглядит так, будто ты ночевал в нём на дереве.

— Возможно, так и было, — честно сказал Джеймс.

— Мы не будем это уточнять, — отрезала Лили.

Когда очередь дошла до неё самой, в комнате почему-то стало чуть тише.

Лили подошла первой к Джеймсу и протянула ему аккуратно перевязанный свёрток.

— Это не значит, что я забыла все случаи, когда ты выводил меня из себя, — предупредила она.

— Я бы испугался, если бы ты забыла, — сказал он с неожиданной мягкостью.

Поттер развернул бумагу и замер: внутри была книга по тактике квиддича, редкое издание, о котором он как-то обмолвился ещё зимой.

— Эванс, — выдохнул он. — Ты шутишь.

— Нет, — сказала Лили, чуть улыбаясь. — Но если ты начнёшь хвастаться, я заберу её обратно.

— Я никогда в жизни не был так близок к тому, чтобы стать приличным человеком.

— Не преувеличивай, — сухо заметил Сириус.

Потом Лили повернулась к Эве.

Её подарок был меньше: тонкий браслет с крошечной подвеской в форме звезды.

— Чтобы не потеряла, — сказала Лили, застёгивая его у неё на запястье. — И чтобы помнила, что даже в самые отвратительные дни ты не одна.

На этот раз Поттер даже не попыталась отшутиться.

Она очень осторожно обняла подругу.

Джеймс оглядел всю компанию, заваленную обрывками лент, бумагой, сладостями и смехом, и раскинул руки в стороны.

— Что ж, — торжественно объявил он, — вынужден признать: у меня и моей любимой лисички исключительный вкус в друзьях.

— Но у тебя чудовищный — в причёске, — немедленно добавила Эва.

— И в самооценке, — кивнул Римус.

— И в умении не затыкаться, — вставил Сириус.

— Зато сегодня мой день рождения, — с широкой улыбкой сказал Джеймс. — А значит, вы обязаны меня обожать.

— Эй, мой тоже. Но раз на то пошло, мы и так тебя обожаем, идиот, — буркнула Эвтида.

На несколько секунд стало совсем тихо.

Потом Маккиннон театрально прижала руку к сердцу.

— Ну всё. Я это слышала. Семейная нежность. Меня сейчас стошнит от умиления.

И комната снова взорвалась смехом — тёплым, громким, родным.

К полудню замок остался позади — шумный, тёплый, с башнями, уходящими в бледное мартовское небо.

Они шли всей компанией до Хогсмида, растянувшись по тропинке неровной, громкой вереницей.

Сириус и Джеймс спорили о квиддиче так, будто от исхода этого спора зависела судьба магической Британии. Точнее, спорил в основном Сириус, размахивая руками так активно, что Римусу дважды пришлось оттаскивать его подальше от края дорожки. Питер смеялся слишком громко даже для самого себя, явно подлизываясь. Марлин и Мэри шли немного впереди, переглядываясь. Лили держалась рядом с Эвой, кутаясь в шарф, а ветер время от времени швырял ей в лицо пряди рыжих волос.

Потом Джеймс, обернувшись на ходу, прищурился и сказал:

— Эва, ты почему такая подозрительно тихая? Мне начинать волноваться?

— Уже поздно, — отозвалась она. — Я давно что-то замышляю.

Эва сунула руки глубже в карманы пальто и подняла лицо к холодному воздуху. День был светлый; впереди, за невысоким холмом, постепенно проступали кривые крыши Хогсмида. Из труб поднимался дым, тонкий и белый, и от одного этого вида становилось как-то по-особенному хорошо.

— Таков план, — объявил Поттер, поднимая руку, словно вел их в бой. — Сначала «Сладкое королевство», потом «Зонко», потом «Три метлы». Возражения не принимаются, предложения тоже.

— Почему это ты решил? — спросила Марлин.

— Потому что я именинник.

— Ты пользуешься этим отвратительно часто, — заметил Римус.

— И очень успешно, — гордо ответил тот.

— Я хочу оговорить один пункт, — сказала Лили. — Если в «Зонко» кто-то из вас купит что-нибудь, что потом взорвётся в гостиной, я лично вас прикончу.

— Угроза принята к сведению, Эванс, — с достоинством отозвался Сириус. — И, как всегда, проигнорирована.

Лили закатила глаза так выразительно, что Эва невольно усмехнулась.

— Иногда мне кажется, — негромко сказала Лили ей, — что они все были подброшены в Хогвартс каким-то жестоким экспериментатором.

— Не исключено, — ответила Поттер. — Особенно Блэк. В нём слишком много уверенности для человека, который добровольно носит такие ботинки.

— Я всё слышал! — возмутился Сириус.

— Тогда страдай молча, — посоветовала она.

Он драматично прижал ладонь к груди. А в груди уже разлилось тепло. Она начала напрямую обращаться к нему.

— Слава Мерлину, — пробормотал Люпин.

Когда они наконец вошли в Хогсмид, деревня встретила их привычным праздничным беспорядком: скрип вывесок на ветру, звонкий смех, хлопанье дверей, запах выпечки, дыма и сладостей, летящий из открывающихся лавок. На узких улочках было людно — ученики Хогвартса ходили туда-сюда, сбивались в компании, окликали друг друга, и весь Хогсмид казался живым, шумным.

— Если вы сейчас же не поведёте меня к чему-нибудь съедобному, я начну есть людей, — объявила Марлин.

— Хвост, беги, — посоветовал Сириус.

— Почему сразу я?! — возмутился тот.

— Потому что ты выглядишь самым аппетитным, — невозмутимо ответила Мэри.

— Это был комплимент или угроза?

Они как раз свернули к главной улице, когда навстречу им из толпы вышла высокая светловолосая девушка в тёмно-зелёном пальто. Её походка была слишком ровной, слишком выверенной, как у человека, который заранее знает, какое впечатление производит. Эва узнала её почти сразу — Айрис.

И, судя по тому, как едва заметно напрягся Джеймс, он тоже.

Она заметила их за несколько шагов, и на её лице мелькнуло что-то очень похожее на раздражение, быстро прикрытое вежливым, холодноватым выражением. Взгляд её скользнул по всей компании и остановился на Джеймсе чуть дольше, чем следовало бы.

— Поттер, — произнесла она, останавливаясь ровно настолько, чтобы это уже нельзя было назвать случайностью. — Надо же. А я уж думала, ты празднуешь где-нибудь… погромче. Хотя, полагаю, собственного восхищения тебе обычно достаточно.

Сириус немедленно оживился, как пёс, услышавший шорох в кустах.

— О, это сейчас было интересно, — пробормотал он почти с восторгом.

Джеймс, к его чести, не закатил глаза и не улыбнулся своей обычной невыносимой улыбкой. Только слегка склонил голову.

— Макларен.

— Не волнуйся, — продолжила она, и голос её стал ещё суше. — Я не задержу. Просто решила убедиться, что ты всё ещё путаешь вежливость с обожанием.

Лили чуть заметно подняла брови. Марлин, наоборот, открыто уставилась на девушку с тем жадным интересом, с каким люди смотрят на назревающий скандал. Питер сделал вид, что его здесь вообще нет. Римус устало потер переносицу.

Джеймс вздохнул так тихо, что это почти потерялось в уличном шуме.

— Я ничего не путал.

Айрис усмехнулась, коротко и без веселья.

— Да, конечно. Ты просто оказался не таким обаятельным, как сам о себе думаешь. Должно быть, тяжёлый удар.

Эва почувствовала, как внутри мгновенно поднимается знакомое колючее раздражение. Не потому, что Джеймс не умел за себя постоять — ещё как умел, — а потому, что в голосе Айрис было что-то особенно неприятное: не злость даже, а желание оставить царапину и уйти, будто этого вполне достаточно, чтобы почувствовать себя победительницей.

Она уже открыла рот, но Джеймс бросил на неё быстрый взгляд — едва заметный, предупреждающий.

Не надо.

Конечно, это было ужасно раздражающе.

— Если тебе от этого станет легче, — ровно сказал он, — можешь считать, что победила в споре, которого не было.

— Какая щедрость, — отозвалась Айрис.

Её глаза на секунду метнулись к Эве, потом к Лили, потом снова к Джеймсу.

— Что ж. Хорошего дня, Поттер. Постарайся хотя бы сегодня не смотреть на всех так, будто мир обязан быть польщён твоим присутствием.

С этими словами она просто прошла мимо — плечо прямое, подбородок чуть вздёрнут, шаг ровный. И всё же в этой ровности было что-то слишком старательное, слишком напряжённое.

Сириус проводил её взглядом.

— Ну и ядовитая прелесть, — заметил он.

— Бродяга, — предостерегающе сказал Римус.

— Что? Я же не в плохом смысле. Наверное.

Лили перевела взгляд на Джеймса.

— Ты в порядке?

Он фыркнул, запуская руку в волосы.

— Да. Просто… Мерлин, неужели обязательно было именно сегодня?

— Видимо, обида не признаёт календарей, — сухо сказала Эва. — Выскочка.

Джеймс повернулся к ней.

— И прежде чем ты предложишь догнать её и…

— Я не собиралась, — невинно сказала Эва.

— Лгунья, — одновременно произнесли Лили и Сириус.

— Хорошо, собиралась, — признала она. — Но исключительно в воспитательных целях.

Это наконец заставило Джеймса рассмеяться — коротко, но уже по-настоящему.

— Спасибо за поддержку. Очень трогательно.

— Я не поддерживаю, — ответила Эвтида. — Я охраняю семейное достоинство.

Но раздражение все ещё не отпускало ее. Он ведь вежливо отказал ей. Для чего все это?

Они пересекли улицу, едва избежав столкновения с группой третьекурсников, и уже через минуту над ними качалась яркая вывеска «Сладкого королевства». Витрина пестрела рядами банок, коробок, россыпями карамели и леденцов всех форм и размеров; за стеклом блестели сахарные перья, шевелились шоколадные лягушки, а в глубине лавки вспыхивали разноцветные огоньки.

Петтигрю издал звук, в котором слились благоговение и голод.

— Если я умру здесь, — сказал он, — считайте это счастливой смертью.

— Если ты умрёшь здесь, — ответил Сириус, придерживая дверь, — я заберу твою помадку.

— Ты чудовище.

— Но честное.

Внутри было тепло, сладко и почти невозможно шумно. Воздух казался густым от запаха шоколада, ванили, корицы и чего-то ещё — пряного, шипучего, совершенно неописуемого, как бывает только в волшебных кондитерских. Полки ломились от коробок и стеклянных банок, в которых что-то подпрыгивало, мерцало, меняло цвет или пыталось вырваться наружу.

— Так, — торжественно объявил Джеймс, распахивая руки. — Поскольку сегодня день рождения у меня и у моей любимой сестры, вы все обязаны проявить вкус, такт и щедрость.

— Особенно щедрость, — невозмутимо добавила Эва.

— А вкус и такт — по возможности, — подхватил Блэк.

— У тебя нет ни того, ни другого, — заметил Римус.

— Зато у меня есть природное обаяние.

— Это тяжёлое заблуждение, — сказала Марлин, не глядя на него.

Макдональд хмыкнула.

— Ладно, всё честно. Именинников двое, значит, и сладостей должно быть вдвое больше. — Продолжила Маккиннон.

— Вот! — Джеймс ткнул в неё пальцем. — Наконец-то человек с пониманием ситуации.

— Не обольщайся, Джимми, — сказала Эва. — Я почти уверена, что половину из этого она хочет съесть сама.

— Только половину? — удивилась Мэри. — Какая сдержанность.

Они разошлись по магазину почти сразу. Петтигрю с выражением  прилип к полке со сливочной помадкой; Сириус уже выуживал откуда-то особенно подозрительную коробку с яркой надписью; Римус, как человек разумный среди безумцев, читал этикетки так, словно надеялся найти хотя бы одну сладость, которая не грозила бы немедленными последствиями.

Брат уверенно двинулся к стеллажу с шоколадом, но Эва опередила его и первой схватила коробку шоколадных котелков.

— Даже не думай, — сказала она.

— Эва.

— Нет.

— Мы вообще-то родственники. У нас общий праздник. Надо делиться.

— Вот именно. Поэтому это мои котелки.

— Это тирания.

— Это естественный порядок вещей.

Сириус, оказавшийся рядом как по волшебству, заглянул через её плечо.

— Эва, не будь жадиной. У твоего брата день рождения.

— У меня тоже.

— Да, но Джеймс страдает заметнее.

— Потому что Джим делает всё заметнее, — отрезала она.

— Это правда, — неожиданно согласилась Лили, выбирая пакет сахарных перьев.

Джеймс прижал руку к сердцу.

— Эванс, и ты туда же?

— Я всегда была здесь, — спокойно сказала она.

Марлин уже тянула Эву к полке с разноцветными тянучками.

— Нет, погоди, тебе надо что-нибудь эффектное. День рождения всё-таки. Что-нибудь, от чего язык меняет цвет. Или волосы.

— Почему подарок мне звучит как угроза? — спросила Эва.

— Потому что ты дружишь не с теми людьми, — ответил Римус, даже не поднимая глаз от баночки с перечными имбирками.

— Поздно, — сказал Джеймс. — Мы ей достались с детства.

Эва бросила на него быстрый взгляд, и он ухмыльнулся — так самодовольно, так по-джеймсовски, что невозможно было не закатить глаза.

— К сожалению, да, — сказала она. — И, по-моему, это мой главный крест как сестры.

— А я-то думал, твоё главное счастье.

— Это тоже. Иногда. Очень избирательно.

Петтигрю наконец оторвался от помадки и подскочил к ним, прижимая к груди уже целую охапку покупок.

— Можно я подарю вам обоим одно и то же? — спросил он с тревожной искренностью человека, внезапно осознавшего масштабы бедствия. — Ну, чтобы не ошибиться?

— Нельзя, — в один голос ответили Джеймс и Эва.

Они переглянулись.

— Видишь? — удовлетворённо сказал Джеймс. — Всё-таки мы во многом похожи.

— Это был худший способ доказать родство, — заметила Эва.

Мэри прыснула в кулак, а Марлин рассмеялась уже в открытую.

— Вообще, — сказала она, задумчиво разглядывая две коробки драже, — вам надо дарить вещи по характеру. Джеймсу — что-нибудь громкое, опасное и самоуверенное. Эве — что-нибудь красивое, но с подвохом.

— Это что ещё должно значить? — прищурилась Эва.

— Что ты выглядишь спокойной ровно до тех пор, пока не начинаешь говорить, — любезно пояснила Лили.

— А потом становится ясно, что вы действительно брат и сестра, — добавил Римус.

Лили, стоявшая чуть в стороне, едва заметно улыбнулась.

Эва взяла с полки коробочку в серебристой обёртке и повернула её в руках.

— А что ты тогда подаришь Джеймсу? — спросила она у Сириуса.

— Себя, разумеется, — без колебаний ответил тот. — Моё присутствие уже украшает его жизнь.

— Какая трагедия, что ты не продаёшься со скидкой, — пробормотал Римус.

— Лунатик, ты ранишь меня.

— Надеюсь, глубоко.

Джеймс уже успел подойти к Эве и, вытянув шею, попытался заглянуть ей в руки.

— Что это?

Она тут же убрала коробочку за спину.

— Не твоё дело.

— Почему сразу не моё? Вдруг это мне?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что у меня есть вкус.

Сириус издал одобрительный смешок. Джеймс возмущённо уставился на сестру.

— Это удар ниже пояса. В наш общий день рождения я ожидал больше семейной теплоты.

— Семейная теплота у нас выражается именно так, — ответила та.

И как раз в этот момент с другого конца магазина раздался громкий хлопок.

Все обернулись.

Питер застыл посреди прохода, глядя на раскрытую коробку у себя в руках с таким ужасом, словно она только что сообщила ему о скором конце света. Над его головой медленно поднималось облачко розового дыма, а через секунду из дыма посыпались крошечные золотые звёздочки.

Наступила пауза.

Потом Джеймс согнулся пополам от смеха первым.

— Хвост… — выдавил он. — Ты выглядишь как праздничный пудинг.

— Это не смешно! — воскликнул Петтигрю, стряхивая с волос звёзды. От этого их стало только больше.

— Нет, смешно, — ответил Сириус, уже смеясь. — Очень смешно.

Римус подошёл ближе, с интересом рассматривая коробку.

— А, это же фейерверочные карамельки, — заключил он. — Тут буквально написано: не встряхивать.

— Я не встряхивал!

— Все так говорят, — заметила Марлин.

Она уже держалась за Мэри, чтобы не упасть от хохота. Даже Лили отвернулась, пряча улыбку.

Эва вытащила палочку и, всё ещё посмеиваясь, убрала большую часть золотистой пыли с мантии Питера.

— Всё, — сказала она. — Теперь ты хотя бы не сияешь.

Петтигрю с подозрением потрогал волосы.

— А хотя бы — это насколько?

— Ну… если не смотреть на тебя при свете, почти незаметно, — ободряюще сказал Джеймс.

— Я вас ненавижу.

— Неправда, — весело сказал Сириус. — Ты бы не пошёл с нами праздновать, если бы ненавидел.

— Это очень слабый довод, — заметил Римус.

Продавщица в розовом фартуке подошла к ним с видом человека, привыкшего к школьникам и не питающего на их счёт никаких иллюзий.

— Осторожнее с праздничной пудрой, дорогие, — сказала она, забирая коробку у Питера. — Она капризная.

— Я ничего не делал, — жалобно повторил он.

— Конечно, милый.

Когда она отошла, Джеймс хлопнул сестру по плечу и кивнул на полки впереди.

— Ладно. Пора серьёзно. Нам нужны лучшие сладости в честь величайших именинников Хогвартса.

— Ты опять говоришь только о себе во множественном числе, — заметила Эва.

— Неправда. Я включаю тебя в свою славу.

— Какая честь.

— Не благодари.

Она толкнула его локтем в бок, и он, смеясь, толкнул её в ответ — совсем легко, по-родственному, без раздражения, с той давно отточенной небрежностью, которая бывает только у людей, выросших бок о бок и успевших за годы выяснить все правила своих маленьких войн.

— Вообще-то, — сказала Мэри, подходя к ним с двумя пакетами шипучих шмелей, — раз у вас общий день рождения, у вас должен быть и общий подарок.

— Нет, — сразу сказала Эва.

— Да, — одновременно сказал Джеймс.

— Вот именно поэтому и нет, — заключила Лили.

— Почему все в этой компании инстинктивно встают на твою сторону? — возмутился Поттер, глядя на сестру.

Она вскинула подбородок.

— Потому что у меня есть то, чего нет у тебя.

— Не говори «мозги», это слишком ожидаемо.

— Я собиралась сказать «достоинство», но раз уж ты сам предложил…

Марлин застонала от смеха.

— Всё, всё, я сдаюсь, — сказал Джеймс, поднимая руки. — Предлагаю компромисс: каждый выбирает сладость для другого. И это будет официальный братско-сестринский обмен подарками.

Эва подозрительно посмотрела на него.

— Звучит как ловушка.

— Конечно, как ловушка, — честно сказал Сириус. — Но очень праздничная.

Римус наконец закрыл банку, которую изучал, и кивнул в сторону кассы.

— Если вы сейчас не определитесь, мы застрянем здесь до ужина.

— И что в этом плохого? — искренне спросил Питер.

— Кроме того, что ты уже чуть не взорвался? — уточнила Марлин.

Петтигрю подумал.

— Справедливо.

Эва ещё раз оглядела полки, потом сняла с ближайшей витрины небольшую коробку тёмного шоколада с мятной начинкой и протянула Джеймсу.

— Держи.

Он моргнул.

— Это мне?

— Да. Не привыкай.

— Эва, — произнёс он с такой торжественной серьёзностью, что Сириус тут же фыркнул, — я потрясён. Ты всё-таки меня любишь.

— Я бы не драматизировала, — ответила она. — Просто это единственное, что ты не сожрёшь за тридцать секунд.

— Несправедливое обвинение.

— Абсолютно справедливое.

Джеймс прижал коробку к груди.

— Что ж. Тогда и я, как любящий брат…

Он резко развернулся, схватил с полки огромный пакет ярко-алых шипучих перьев и торжественно вручил его Эве.

Она посмотрела на подарок.

Потом на него.

— Спасибо.

Из «Сладкого королевства» они вышли с шуршащими пакетами, липкими пальцами и тем особенным чувством беспечной сытости, которое почему-то не мешало хотеть ещё. На улице уже заметно холодало: по мостовой тянуло сыростью, в окнах лавок зажигались огни, а над крышами Хогсмида висело раннее вечернее небо — бледное, прозрачное, с тонкой полосой золота у горизонта.

— В «Три метлы», — объявил Джеймс так, будто это решение требовало голосования и, разумеется, было уже принято в его пользу.

Сириус, шедший чуть позади, усмехнулся, но почти сразу перевёл взгляд на Эву. Она что-то говорила Лили, размахивая пакетом с алыми шипучими перьями, и смеялась — легко, беззаботно, запрокидывая голову ровно так, что в свете фонарей её волосы на секунду казались светлее, чем были на самом деле.

Он тут же отвёл взгляд.

Слишком поздно, правда: этого мгновения хватило, чтобы внутри неприятно, привычно уже сжалось.

— Бродяга, ты идёшь или уже духовно покинул нас? — спросил Римус.

— Я всегда духовно выше вас, — отозвался Блэк мгновенно.

— Ага, — сказал Люпин. — Значит, всё-таки с нами.

Они вошли в «Три метлы» вместе с порывом холодного воздуха и шумом улицы. Внутри было людно, тепло и пахло сливочным пивом, дымом от очага, мокрыми мантиями и чем-то жареным. Где-то у дальней стены громко спорили старшекурсники; за стойкой улыбалась мадам Розмерта.

Им удалось занять большой стол у окна — не без небольшой, но решительной борьбы с парой пуффендуйцев, которых Сириус вытеснил одной лишь улыбкой, подозрительно напоминающей оскал.

— Я горжусь тобой, — сказала Эвтида, усаживаясь на скамью. — Ты почти не угрожал людям вслух.

— Я расту, — ответил Сириус, опускаясь рядом.

Слова вылетели прежде, чем он успел подумать, насколько естественно это будет выглядеть, — сесть рядом, наклониться чуть ближе, поймать её взгляд.

Она, кажется, ничего не заметила. Только пододвинула к нему пакет с чем-то сладким.

— Держи. Это в честь твоего невероятного самообладания.

— Какая щедрость, — сказал он, и голос прозвучал ровнее, чем ощущалось внутри.

Пальцы их на секунду соприкоснулись, когда он взял пакет.

Секунда. Ничего особенного.

Совершенно ничего особенного.

Только почему-то пришлось сразу же откинуться на спинку скамьи и сделать вид, что его куда больше интересует то, как Джеймс пытается уместить на столе пять кружек за один подход.

— Поттер, ты когда-нибудь слышал о подносе? — спросила Лили, наблюдая, как он с героической сосредоточенностью балансирует между локтем Петтигрю и вазочкой с орешками.

— Эванс, — с достоинством сказал Джеймс, ставя перед ней кружку с таким видом, будто вручал редчайший дар, — ради тебя я готов нести напитки голыми руками через половину трактира.

— Подвиг века.

— Я так и думал, что ты оценишь.

— Нет.

Он сел напротив неё, сияя с той неистребимой уверенностью, которая у любого другого выглядела бы нелепо, но у Джеймса каким-то образом сходила за обаяние — или за упрямство, граничащее с безумием.

— Слушай, Эванс, — начал он, откидываясь чуть ближе, — раз уж сегодня такой исторический день...

Лили подняла на него взгляд поверх кружки.

— Нет.

— Я ещё не спросил.

— Это не обязательно.

Марлин фыркнула в свою кружку. Мэри откровенно заулыбалась.

— Какая ты жестокая, — ответил Поттер.

— Какой ты предсказуемый, — парировала Лили.

— Вообще-то я хотел предложить тебе разделить со мной именинный пирог, когда он появится.

— Чтобы потом всем рассказывать, что у нас было почти свидание?

— Я бы сказал: "тонкий, многообещающий романтический момент".

— Поттер.

— Да, моя милая Эванс?

— Ты ужасен.

— Я тоже тебя люблю.

Петтигрю закашлялся от смеха в кружку.

Мадам Розмерта принесла им ещё тарелки — картошку, пирог, что-то мясное, от чего Питер чуть не прослезился от счастья. На несколько минут разговор распался на обычный шум: кто тянулся через стол, кто спорил из-за последнего кусочка, кто утверждал, что именно он сегодня достоин лучшей порции, потому что "морально истощён".

Сириус старался держаться как всегда. Отвечал быстро. Улыбался легко. Подначивал Джеймса. Спорил с Римусом. Даже умудрился стащить у Питера жареную картофелину и избежать немедленного возмездия.

Но при этом он всё равно замечал Эву слишком остро.

Как она облокачивается на стол, когда слушает Мэри. Как хмурится, если Джеймс слишком уж громко перебивает всех подряд. Как откидывает волосы за плечо. Как смеётся — не так, как остальные, а чуть тише сначала.

Ничего этого нельзя было показывать.

И, видимо, пока у него получалось.

Потому что никто не смотрел на него с подозрением. Никто не замечал, что он слишком быстро отводит глаза, когда Эва ловит его взгляд. Никто не слышал, как он становится осторожнее в каждом слове, обращённом к ней, будто боится сказать на полтона больше, чем нужно.

Вечер прошел тепло. С кучей шуток и искренних улыбок.