некогда былое

Эва стояла у библиотечного стеллажа, пробегая взглядом по названиям на корешках книг. Тишина вокруг была густой, почти сонной — только где-то в глубине библиотеки шуршали страницы да скрипело перо о пергамент.

Она уже заметила нужную книгу, когда услышала неподалёку тонкий, приторный голос.

Поттер сразу напряглась.

За соседним стеллажом стояли Долорес Амбридж и Трейси Ванити.

Эвтида замерла, машинально отдёрнув руку от полки. Уйти сейчас — значило выдать себя, а потому она только чуть сдвинулась в сторону, оставаясь в тени, и невольно прислушалась.

— Трейси, я всё хотела тебе сказать, — пропищала Долорес с такой сладостью, что Поттер едва не поморщилась. — У тебя в самом деле превосходно получается зельеварение. Я ещё на прошлом занятии заметила, как аккуратно ты нарезала корень маргаритки. Не у всех хватает на это терпения.

— Спасибо, — отозвалась Трейси. Голос у неё был ровный, сдержанный. — Просто если резать неровно, зелье мутнеет.

— Ах, вот именно, — с готовностью подхватила Долорес. — Ты понимаешь саму суть. Не просто делаешь, как велено, а чувствуешь предмет. Это редкость.

Эвтида беззвучно фыркнула.

Даже не видя её лица, можно было представить выражение Амбридж: широко раскрытые глаза, сладкая улыбка и тот особый тон, в котором каждая похвала звучала так, будто за ней прячется что-то ещё.

— Многие, — продолжала Долорес, понизив голос до доверительного шёпота, — слишком самоуверенны, чтобы быть действительно хорошими в зельеварении. Всё спешат, всё делают кое-как, а потом удивляются, почему у них получается болотная жижа.

Трейси тихо хмыкнула.

— Иногда и у старательных не выходит.

— О, конечно, — поспешно согласилась Амбридж. — Но это совсем другое. Ошибки старательного ученика — это досадная случайность. А ошибки небрежного — почти привычка.

Поттер закатила глаза.

Вот она. Та самая манера. Долорес не просто говорила — она осторожно подводила собеседника туда, куда хотела сама. Сначала комплимент, потом намёк, потом попытка заставить согласиться.

— Мне кажется, в зельеварении дело не только в старательности, — заметила Ванити. — Нужно ещё понимать, что именно ты делаешь.

— Да, но понимание должно идти рука об руку с дисциплиной, — тут же отозвалась Долорес, будто только и ждала такого ответа. — Иначе какой в нём смысл? Можно сколько угодно считать себя талантливой, но если не умеешь следовать рецепту, всё испортишь.

Поттер прислонилась плечом к полке и нахмурилась.

Разговор шёл о зельях, но звучал так, будто Амбридж на самом деле обсуждала людей.

— Слизнорт сказал бы, что иногда рецепт можно улучшить, — произнесла Трейси.

На секунду повисла пауза.

— Ну... да, — чуть менее уверенно ответила Долорес. — Если у тебя достаточно опыта. Но, по-моему, некоторые слишком рано начинают воображать себя умнее учебника. Это выглядит, знаешь ли, немного смешно.

Поттер невольно подалась ближе.

— Ты о ком-то конкретном? — спросила Трейси.

— О нет, что ты, — слишком быстро ответила Долорес. — Я не люблю обсуждать других. Просто наблюдаю. В классе всегда видно, кто действительно работает, а кто хочет только произвести впечатление.

Поттер едва удержалась, чтобы не фыркнуть вслух.

«Не люблю обсуждать других». Конечно.

— Ты, например, — продолжила Долорес ещё мягче, — совсем не из тех, кто устраивает показуху. Это очень заметно. Ты спокойная, аккуратная, собранная. Такие обычно и добиваются большего.

Трейси, кажется, не торопилась отвечать.

— Я просто делаю домашние задания, — сказала она наконец.

— И правильно, — быстро подхватила Амбридж. — Многие недооценивают, как важно быть в хороших отношениях с преподавателями. Особенно с теми, кто ведёт такой тонкий предмет, как зельеварение. Профессора всегда замечают прилежных учеников.

А вот теперь Поттер поняла.

Не просто лесть. Подхалимство с расчётом.

Долорес не восхищалась Трейси — она старалась к ней прилипнуть. Так, чтобы позже можно было воспользоваться её знаниями, конспектами, успехами или даже расположением преподавателя.

— У тебя ведь лучшие записи с занятий? — как бы между прочим спросила Долорес. — Я слышала, даже Розье однажды просил у тебя конспект.

Трейси чуть помедлила.

— Бывает.

— Это неудивительно, — пропела Долорес. — С твоим почерком и вниманием к деталям... Наверное, у тебя и по последнему зелью всё получилось лучше всех?

— Не знаю, лучше всех или нет, — ответила Трейси. — Просто вышло нормально.

— О, не скромничай, — в голосе Амбридж зазвенела почти восторженная приторность. — Я видела цвет. Очень чистый оттенок. Не каждый сможет добиться такого с первого раза.

Эва сжала губы.

— У тебя самой неплохо получилось, — вежливо сказала Трейси.

Эва чуть приподняла брови.

Это был обычный ответ, но Долорес ухватилась за него так жадно, будто только этого и ждала.

— О, ты правда так думаешь? — воскликнула она почти с детской радостью. — Мне показалось, я чуть передержала настой в конце. Хотя, возможно, если бы я сверилась с чьими-нибудь хорошими записями заранее, результат был бы ещё лучше.

Вот и оно.

Поттер усмехнулась про себя.

Сначала восхищение. Потом тонкие намёки. Потом просьба, замаскированная под невинную болтовню.

— Если хочешь, можешь посмотреть мои записи, — сказала Трейси после короткой паузы.

— Правда? — Голос Долорес стал почти сияющим. — Это так великодушно с твоей стороны, Трейси. Я всегда говорила, что по-настоящему способные люди ещё и щедры.

Поттер чуть не фыркнула уже вслух.

Ну конечно. Получила, что хотела, — и сразу новый комплимент.

— Только ненадолго, — добавила Ванити. — Мне они самой нужны к следующему занятию.

— Разумеется, разумеется, — быстро сказала Долорес. — Я очень аккуратно. Я вообще считаю, что в учёбе нужно поддерживать друг друга. Особенно когда вокруг столько... не слишком серьёзных учеников.

Поттер стиснула челюсть.

Даже здесь Амбридж не удержалась от шпильки в чужой адрес.

Дождавшись, пока обе девушки покинут помещение, Эва вышла следом.

В коридоре было чуть прохладнее, чем в кабинете, и после духоты внутри это ощущалось почти как благословение. Едва прикрыв за собой дверь, Эва заметила у окна Тайлера. Он стоял, прислонившись плечом к подоконнику, с видом человека, который совершенно случайно оказался именно здесь и совсем-совсем никого не ждал.

— Мерлинова борода, — вздохнула Эвтида, стараясь пройти мимо.

Мьюти поднял голову.

— Не уходи. Я хотел поблагодарить. За то, что не бросила меня пьяным на общее обозрение.

Поттер на секунду остановилась.

— Будешь должным.

И прошла мимо далее.

***

Когда гриффиндорская  команда подошла к полю, стало ясно, что тренировка спокойной не будет.

— О, да вы издеваетесь, — выдохнул Дирборн.

Поле уже было занято.

Над трибунами лениво кружили зелёные фигуры. Несколько мётел стояли у кромки поля. У колец, скрестив руки на груди, стояла Эмма Ванити — она же капитан слизеринской команды.

Рядом с ней были остальные.

Барти Крауч-младший — с опасно оживлённым взглядом. Эван Розье — с ленивой, неприятной усмешкой. Регулус Блэк — безукоризненно спокойный, как всегда. И ещё несколько слизеринцев, уже явно предвкушавших скандал.

— Только не говорите, что это случайность, — мрачно сказал Джеймс.

— Это не случайность, — заметил Сириус. — У них для случайности слишком довольные рожи.

Эмма заметила их почти сразу и, кажется, совсем не удивилась.

— Поттер, — произнесла она, когда гриффиндорцы подошли ближе. — Какая неожиданная встреча.

— Ванити, — с тем же выражением отозвался Джеймс. — Ты заняла наше время.

— Сомневаюсь, что у поля есть чёткая привязанность к вашему эго.

Несколько слизеринцев усмехнулись.

— У нас расписание, — сказал Поттер уже жёстче.

— И у нас тоже, — холодно ответила Эмма. — Какая досада.

— Ваше время позже.

— По моим сведениям, нет.

— По твоим сведениям обычно вообще много лишнего.

Барти тихо прыснул в кулак, а потом с откровенным удовольствием добавил:

— Началось.

Эва перевела взгляд на слизеринцев и почти сразу поймала на себе взгляд Регулуса. Тот смотрел спокойно, без вызова, просто внимательно — и почти в ту же секунду отвернулся, будто не счёл это чем-то значительным.

Сириус это тоже заметил.

Он мгновенно подобрался, хотя со стороны это мог заметить только тот, кто хорошо его знал. Усмешка осталась на месте, но стала тоньше.

— Надо же, — протянул он. — Даже малыш Рег вышел поиграть. Какое семейное единение.

Регулус посмотрел на него ровно.

— Представь себе, некоторые умеют приходить вовремя.

— А некоторые, как я вижу, умеют лезть туда, где их не ждали.

Розье фыркнул.

— Если гриффиндорцы не способны занять поле раньше, это не наша проблема.

— Если слизеринцы не способны выиграть без дешёвых выходок, это тоже не новость, — отрезал Джеймс.

Эмма сделала шаг вперёд.

— Поттер, мне совершенно не интересно обмениваться школьными остротами. Поле занято.

— Освобождайте.

— Нет.

Тон у неё был спокойный, почти вежливый, и от этого только сильнее хотелось чем-нибудь в неё бросить.

— Мы не уйдём, — сказала Эвтида. Громко и четко.

— А мы не подвинемся, — мгновенно отозвался Крауч, ехидно улыбаясь.

Ветер усилился, пронёсся над полем, взметнул края мантий. На мгновение всё будто натянулось до предела — ещё немного, и кто-нибудь точно скажет или сделает что-то лишнее.

Эва почувствовала, как рядом с ней Сириус чуть сдвинулся вперёд.

Не демонстративно. Просто на полшага.

Она это заметила — и тут же разозлилась на себя за то, что заметила именно это в такой момент.

— У тебя проблемы со слухом, Ванити? — спросил Джеймс. — Это наше поле. В это время.

Ванити чуть склонила голову.

— А у тебя проблемы с тем, чтобы смириться, если кто-то не уступает тебе дорогу?

— О, она тебе сейчас лекцию прочтёт, — пробормотал Сириус.

— Лучше лекция, чем твой голос, Блэк, — без запинки ответила Эмма.

— Как грубо. А я ведь только собирался сказать, что твоя манера захватывать чужое очень в духе Слизерина.

— Спасибо, я знаю.

Барти рассмеялся.

— Великий Салазар, я обожаю тренировки.

— Освобождайте наше поле, — повторил Джеймс.

— Ваше поле? — переспросил Розье. — Какая очаровательная собственническая интонация.

— Ещё слово, Розье, — лениво произнёс Сириус, — и я помогу тебе спуститься с метлы без участия земли.

Эван усмехнулся, но глаза у него сузились.

Эмма, похоже, решила, что хватит.

— Мы уже начали тренировку, — сказала она. — Если вам так нужно поле, дождётесь, пока мы закончим. Разрешение у нас имеется.

Повисла короткая, очень неприятная тишина.

А потом Джеймс резко выдохнул через нос и усмехнулся — той своей усмешкой, которая всегда означала, что он зол, но не собирается доставлять противнику удовольствие открытой вспышкой.

— Ладно, — сказал он. — Хотите вести себя как дети — пожалуйста.

— Благородно с твоей стороны признать конкурентов равными, — тут же вставил Барти.

— Заткнись, Крауч.

— Какой тёплый вечер.

Джеймс перевёл взгляд на свою команду.

— Разворачиваемся. Сегодня тренировки не будет.

— Что? — возмутилась Аманда.

— Серьёзно? — выдохнула МакКиннон.

— Да, серьёзно, — отрезал он. — Я не собираюсь устраивать балаган на поле. Завтра соберёмся раньше и выбьем себе нормальное время у Маккошки. А сегодня — всё.

Слизеринцы выглядели слишком довольными, и это бесило почти физически.

— Какая жалость, — сказала Эмма без капли жалости.

— Насладись моментом, Ванити, — бросил Джеймс. — Он недолгий.

Он развернулся первым, давая понять, что спор окончен.

Гриффиндорцы неохотно последовали за ним. Кто-то ворчал, кто-то оглядывался через плечо, кто-то зло сжимал метлу так, будто мечтал использовать её не по назначению.

Эва пошла вместе со всеми, чувствуя, как раздражение кипит где-то под рёбрами. Уже через несколько шагов она всё-таки обернулась.

Слизеринцы расходились по позициям, явно собираясь продолжить тренировку так, будто ничего не случилось. Эмма что-то коротко сказала Барти; тот кивнул с энтузиазмом. Регулус взлетел первым — легко, точно, без лишних движений.

Эва резко отвернулась.

На одно короткое, странное мгновение мир словно качнулся. В висках тихо зашумело, не больно, но настойчиво, будто кровь вдруг слишком резко прилила к голове. По телу прокатилась волна жара — быстрая, почти смущающая, как если бы её поймали на чём-то слишком личном, хотя никто, разумеется, ничего не заметил.

Это длилось не больше нескольких секунд.

Десять — максимум.

Она чуть сильнее сжала пальцы на древке метлы, заставляя себя идти ровно, не сбиваться с шага и не оглядываться снова. Воздух снаружи был холодным, ветер бил в лицо, и от этого короткого приступа стало даже досаднее: слишком нелепо, слишком не вовремя.

Эва медленно выдохнула через нос.

Нет. Всё в порядке.

Просто ветер. Просто злость. Просто день выдался отвратительный.

Она подняла подбородок чуть выше и пошла дальше, будто ничего не произошло.

Рядом кто-то раздражённо говорил о слизеринцах, Джеймс уже на ходу строил планы, как завтра добиться другого времени для тренировки, Марлин сердито перебивала его, и общий гул голосов оказался как нельзя кстати — в нём было легко спрятаться.

Через полминуты жар уже сошёл.

Шум в висках исчез.

***

Библиотека тонула в привычной тишине — густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь шелестом страниц, приглушённым скрипом перьев и редким покашливанием мадам Пинс где-то между стеллажами.

Марвина сидела рядом с Римусом, чуть склонившись к раскрытому учебнику. Время от времени она улыбалась его словам — легко, почти неосознанно, и от этой улыбки у него внутри каждый раз что-то тихо сжималось. Он объяснял ей тему по защите от тёмных искусств куда спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле, стараясь держаться ровно и уверенно, хотя собственный голос временами казался ему слишком уж внимательным, слишком мягким.

Сайленс нервно перебирала край юбки, то сжимая ткань между пальцами, то снова разглаживая её на коленях. Иногда она хмурилась, вслушиваясь в его объяснения, иногда задавала короткие вопросы, и тогда Римус наклонялся ближе, показывая строчку в книге или делая пометку на полях пергамента. Расстояние между ними сокращалось постепенно, почти незаметно, словно само собой.

— Здесь дело не в самом заклинании, — тихо сказал он, проводя кончиком пера по строчке. — А в том, как быстро ты успеваешь распознать, что именно против тебя используют.

Когтевранка повернула голову к нему, и на мгновение они оказались слишком близко. Римус осёкся, чувствуя, как сбивается мысль. Она смотрела внимательно, серьёзно, но в уголках её губ уже пряталась тёплая, чуть смущённая улыбка.

— То есть я всё-таки не безнадёжна? — шёпотом спросила она.

Он усмехнулся, опуская взгляд в учебник.

— Вовсе нет. Просто иногда ты больше споришь с темой, чем пытаешься её понять.

Марвина тихо фыркнула, сдерживая смех, и Римус тоже улыбнулся — уже свободнее. Напряжение между ними не исчезло, но стало другим: не неловким, а хрупким, почти уютным.

Она придвинулась чуть ближе, чтобы лучше видеть его записи. Теперь их локти почти соприкасались, и Римус чувствовал это слишком остро, чтобы делать вид, будто не замечает. Но отстраняться не стал. Наоборот — остался сидеть так, как сидел, позволяя этой близости случаться без сопротивления.

— Если хочешь, — сказал он после паузы, уже тише, — можем потом ещё раз пройтись по этой теме.

Марвина подняла на него взгляд.

— Хочу.

Ответ прозвучал просто, без привычной насмешки или лёгкости, и от этого стал только значимее.

На несколько секунд между ними повисло молчание, но не тяжёлое — спокойное, наполненное чем-то новым, ещё не названным вслух. Где-то в глубине библиотеки перевернули стопку книг, за окном ветер царапнул веткой по стеклу, а они всё сидели рядом, склонившись над одним учебником.

Римус снова заговорил, уже тише, медленнее, и Марвина слушала не перебивая. Иногда их взгляды встречались над страницами, и каждый раз оба слишком быстро отводили глаза. Но с каждой такой мелочью, с каждым коротким обменом улыбками, с каждым случайным касанием пальцев о край пергамента между ними становилось меньше осторожности.

Они всё ещё делали вид, что заняты только уроками.

Но оба уже чувствовали: дело давно не только в них.

***

Эва медленно шла по коридору к гостиной, стараясь не сбиваться с шага, хотя в висках снова пульсировала тупая, навязчивая боль. К коже приливал жар, будто её бросило в лихорадку, и на короткий миг окружающее стало каким-то слишком ярким, слишком резким. Всё было почти так же, как неделю назад — после того случая со слизеринцами. То же неприятное давление в голове, та же внезапная слабость, от которой хотелось прислониться к стене и переждать.

К счастью, как и тогда, это длилось недолго. Боль схлынула так же резко, как накатила, оставив после себя только неприятную тяжесть и смутное беспокойство. Поттер выдохнула и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами, прежде чем пойти дальше.

Коридор впереди был почти пуст, и потому она сразу заметила Лили. Та стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела куда-то во двор, но, судя по выражению лица, вряд ли действительно что-то видела. В её осанке чувствовалось напряжение, а губы были сжаты.

Она замедлила шаг.

— Лилс?

Та вздрогнула и обернулась. На её лице мелькнуло что-то усталое, сердитое и одновременно расстроенное.

— Эва, — отозвалась она, но голос прозвучал совсем не так бодро, как обычно.

Поттер подошла ближе, внимательно вглядываясь в неё.

— Что случилось?

Лили отвела взгляд и тяжело выдохнула.

— Ничего нового, — сказала она с горькой усмешкой. — Мы опять… почти поссорились.

Эве не нужно было спрашивать, с кем именно. Имя Северуса и без того будто повисло между ними.

— Из-за того же? — тихо уточнила она.

Эванс кивнула, и в её глазах вспыхнуло раздражение.

— Да. Из-за его компании, из-за этих его друзей, из-за того, что он каждый раз делает вид, будто ничего страшного не происходит. Будто всё это можно просто не замечать.

Она замолчала, стиснув пальцы на рукавах мантии.

— А после истории с Мэри я вообще не понимаю, как он может так спокойно к этому относиться, — продолжила она уже жёстче. — Мальсибер — его друг, Эва. Его друг. И Северус всё равно будто не видит, что в этом отвратительно. Или не хочет видеть.

В последних словах звучала не только злость, но и настоящее разочарование — глубокое, болезненное, куда сильнее обычной обиды.

— Что он сказал? — спросила Эва мягко.

Подруга горько усмехнулась.

— Что я преувеличиваю. Что не всё так однозначно. Что я сужу людей слишком легко. — Она покачала головой. — Но как это можно оправдывать? Как можно снова и снова стоять рядом с теми, кто делает подобные вещи, а потом ждать, что я просто закрою на это глаза?

Поттер прислонилась плечом к стене рядом с ней. Остатки боли в висках ещё напоминали о себе, но сейчас это отошло на второй план.

— Ты не обязана закрывать глаза, — тихо сказала она.

Лили сжала губы и кивнула, хотя видно было: ей не стало легче. Она всё ещё злилась, и вместе с этим ей было больно — не только из-за чужих поступков, но и из-за самого Снейпа, который раз за разом оказывался по ту сторону её ожиданий.

Несколько секунд они стояли молча. За окном сгущались сумерки, по коридору пробежали чьи-то торопливые шаги, а Лили всё смотрела в сторону.

Потом она вдруг тише добавила:

— Иногда мне кажется, что я его совсем не знаю. Или, может, просто раньше не хотела замечать.

Поттер повернула к ней голову. В этих словах было куда больше усталости, чем злости.

Они пошли вместе по коридору, не торопясь. Лили всё ещё молчала, погружённая в свои мысли, и Эва не пыталась заполнить тишину. Иногда лучшей поддержкой было просто идти рядом.

***

Снова приближалось полнолуние, и с каждым днём это становилось всё заметнее. Римус бледнел буквально на глазах: кожа натянулась на скулах, под глазами залегли тени, а в движениях появилась та особенная, выматывающая осторожность. Он и без того был тихим, но теперь замкнулся ещё сильнее, говорил мало, улыбался редко и всё чаще казался отсутствующим, словно мыслями уже был не здесь.

Марвине он объяснял своё состояние последствиями тяжело перенесённой в детстве болезни. Говорил об этом спокойно, почти буднично.

Теперь он лежал в Больничном крыле, на узкой аккуратно застеленной койке, среди ровных рядов белых простыней, прохладного воздуха и резкого запаха лекарственных настоев. Свет из высоких окон падал бледными полосами на пол и край одеяла, делая всё вокруг ещё тише, ещё неподвижнее. В этой стерильной, почти безмолвной чистоте он казался особенно хрупким.

Люпин лежал на спине, чуть отвернув голову к окну, и смотрел куда-то в пустоту. Взгляд у него был неподвижный, отсутствующий, такой, будто он ничего не видел перед собой — ни белого потолка, ни солнечных бликов на стекле, ни редких движений мадам Помфри в другом конце крыла. Только ждал. И это ожидание было, пожалуй, самым тяжёлым.

Эва сидела рядом на деревянном стуле, поджав под себя одну ногу, и тихо читала стихи из книги, которую он подарил ей на день рождения.

Она читала не слишком громко, почти вполголоса. Иногда ей казалось, что он и вовсе не слушает, что слова проходят мимо, не задевая его. Но всякий раз, когда она замолкала, чтобы перевернуть страницу или перевести дух, в палате становилось слишком пусто. И тогда она продолжала.

Порой Римус слегка моргал или едва заметно переводил взгляд, но выражение его лица почти не менялось. Он выглядел измученным задолго до самой ночи, и в этой усталости было что-то не по возрасту взрослое, тяжёлое. Эве становилось не по себе от этой бледности, от его слишком тонких запястий поверх одеяла, от того, как безжизненно он порой лежал, будто пытался сохранить силы даже на дыхание.

За окнами медленно тянулся день. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, шаги в коридоре, скрип двери, но здесь, у его постели, всё будто отступало на второй план. Оставались только тихий голос Эвы, шелест страниц и Римус — бледный, молчаливый, с пустым взглядом.

Иногда Поттер украдкой поднимала на него глаза, надеясь заметить хоть какой-то отклик. Может быть, тень улыбки, может быть, чуть более осмысленный взгляд. Ей хотелось верить, что книга помогает, что её присутствие хоть немного облегчает это тягостное ожидание. Она не знала, что именно чувствует Римус в такие дни, и понимала только одно: оставлять его одного сейчас было бы неправильно.

Поэтому она читала дальше — размеренно, мягко, терпеливо. И хотя Римус почти не двигался, в какой-то момент его взгляд всё же чуть дрогнул и ненадолго остановился на книге в её руках.

Ночью она не спала — как не спала в каждое полнолуние вот уже пять лет подряд.

Эва стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник так сильно, что костяшки побелели.

Позади, в полумраке спальни, мирно спали девочки. Чьё-то ровное дыхание, лёгкий шорох одеяла, сонное бормотание — обычные, уютные ночные звуки, от которых ей почему-то становилось только тревожнее. Эвтида чувствовала себя чужой среди этого покоя, словно одна-единственная не имела права на сон.

Пальцы дрожали.

Она знала, что Римус не один. Знала, что рядом с ним Джеймс, Сириус и Питер. Эта мысль должна была приносить облегчение, и иногда приносила — совсем немного, на краткий миг. Но сегодня внутри всё равно ныло, сжималось, не отпускало. Как будто где-то глубоко, под рёбрами, сидело предчувствие, тёмное и вязкое, и нашёптывало, что этой ночью что-то не так.

Она не могла объяснить это чувство. Не могла бы даже назвать его страхом — страх был бы слишком простым словом для того, что с ней происходило. Это было хуже: тревога без причины, без формы, без лица. Та самая, что медленно расползается по телу, проникает в мысли и не даёт дышать спокойно.

Сириус.

Его имя возникло в голове внезапно, будто само по себе, и Эва закрыла глаза.

Вот уж о ком ей точно не следовало думать сейчас.

Но именно он, вопреки всему, не уходил из её мыслей последние дни. После того разговора у камина, она вдруг увидела его иначе. Не только громкого, насмешливого, невыносимо самоуверенного Блэка, к которому все давно привыкли, а кого-то ещё. 

Это было почти нелепо. Пять лет рядом — бесконечные споры, колкости, взгляды, в которых всегда было больше вызова, чем смысла, — и только теперь он почему-то застрял у неё в голове всерьёз.

Не так, как раньше.

Раньше мысли о Сириусе были похожи на раздражение: яркое, короткое. Теперь же пустоты не было. Наоборот — стоило ей вспомнить, как он смотрел на огонь, как вдруг перестал играть словами, как в его голосе на мгновение исчезла привычная насмешка, — и внутри что-то отзывалось слишком тихо, слишком глубоко, чтобы это можно было просто отмахнуть.

Ей нравилось думать о нём.

Эта мысль одновременно смущала и злила.

Она опустила лоб к холодному стеклу и медленно выдохнула, стараясь успокоить сердце. Нет, сейчас было не время. Не время разбирать по кусочкам случайный разговор, интонации, взгляды, собственную внезапную слабость к человеку, который ещё совсем недавно казался ей невозможным.

И всё же мысли о Блэке были спасением — короткой передышкой, возможностью увести себя в сторону от другого, куда более страшного.

Потому что стоило ей снова вспомнить о Римусе, как сердце болезненно ухнуло вниз.

Вся лёгкость исчезла сразу.

Эва крепче сжала подоконник, будто могла удержаться за него, не дать себе сорваться в эту глухую, беспомощную тоску. Хотелось что-то сделать — пойти, узнать, убедиться, что всё в порядке. Хотелось перестать быть просто тем человеком, который ждёт. Но именно ждать ей и оставалось.

— Нет, это невозможно, — прошептала она одними губами.

Слова прозвучали так тихо, что растворились в темноте прежде, чем она сама успела до конца понять, к чему именно их относит.

Поттер резко отступила от окна, будто холодное стекло могло выдать её смятение, и, не оглядываясь на спящих девочек, вышла из спальни.

В гостиной Гриффиндора царил полумрак. Угли в камине едва тлели, отбрасывая на стены рваные рыжеватые блики. Здесь было пусто, тихо, почти зябко — совсем не так, как вечерами, когда комната гудела голосами, смехом и спорами. Эва замерла на мгновение посреди ковра, обхватив себя руками, и попыталась заставить себя дышать ровнее.

Ей нужно было успокоиться.

Нужно было вернуться обратно, лечь, закрыть глаза, дождаться утра, как она делала уже сотни раз.

Но вместо этого она вдруг отчётливо поняла: сегодня не сможет.

Тревога внутри стала почти невыносимой. Не слепой и бесплотной, как прежде, а острой, направленной. Будто что-то уже происходило — прямо сейчас, пока весь замок спал.

И тогда в её голове вспыхнула мысль.

Карта.

Эва вскинула голову так резко, словно кто-то произнёс это вслух. Конечно. Если Джеймс, Сириус и Питер ушли с Римусом, значит, карта может быть у них... а может, и нет. Джеймс в своей обычной беспечности вполне мог оставить её в спальне. Как оставлял книги, носки, перья и половину своей жизни в самом неподходящем месте.

Сердце забилось сильнее.

Прежде чем успела передумать, она уже пересекла гостиную и направилась к лестнице, ведущей в спальни мальчиков.

Подниматься туда всегда казалось чем-то почти запретным, хотя, конечно, не настолько, чтобы это когда-либо останавливало Эвтиду Поттер. Сейчас ступени под её ногами тихо поскрипывали, и каждый звук казался оглушительным. Она то и дело прислушивалась, не раздастся ли где-нибудь голос старосты, шаги, скрип двери, — но замок спал.

Дверь в комнату мародёров поддалась почти сразу.

Эва осторожно вошла внутрь.

Даже в темноте спальня казалась до боли знакомой. Небрежно брошенные мантии, раскрытые книги, смятые одеяла, запах пергамента, древесного дыма и чего-то ещё — того самого мальчишеского беспорядка, который она всегда находила одновременно раздражающим и почему-то успокаивающим. На секунду ей стало особенно остро не по себе оттого, что комната пуста. Словно отсутствие их четверых делало это место неправильным.

Лунный свет проникал в окно и ложился на кровати бледными прямоугольниками.

На постели Джеймса, как она и надеялась, в беспорядке валялись пергаменты, галстук, открытая книга и сложенный вдвое знакомый лист старого пожелтевшего пергамента.

Поттер метнулась к кровати и схватила карту.

Пальцы дрогнули. Сердце так сильно стучало в груди, что, казалось, его звук заполняет всю комнату.

Она развернула пергамент и тихо, но чётко произнесла:

— Торжественно клянусь, что замышляю только шалость.

Сначала ничего не произошло. Затем по пустой поверхности тонкими тёмными нитями поползли линии, складываясь в коридоры, лестницы, башни Хогвартса. На карте начали проявляться точки и подписи, живые, движущиеся, настоящие.

Эва судорожно скользнула взглядом по подземельям, потом по территории замка.

И почти сразу увидела.

Гремучая ива.

Там, рядом с ней, тесно сбились несколько точек: Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Питер Петтигрю... и Римус Люпин.

На одно короткое мгновение Эва просто смотрела на эти имена, и от одного только вида аккуратных чернильных букв у неё сжалось сердце. Значит, они действительно там. Всё как обычно. Всё должно быть в порядке.

Но уже в следующую секунду её взгляд зацепился за ещё одну движущуюся точку.

Северус Снейп.

Он быстро шёл по территории замка — прямо к Гремучей иве.

У Эвы внутри всё похолодело.

Нет.

Нет, нет, нет.

Он не должен был там оказаться. Не этой ночью. Не сейчас.

Она вцепилась в карту так сильно, что пергамент смялся в пальцах. Мысли заметались одна за другой, бешеные, обрывочные. Что он там делает? Он знает? Догадывается? Следил? Если он дойдёт до ивы...

Если он увидит Римуса...

Если Римус в таком состоянии увидит его..

Ей стало трудно дышать.

Эвтида резко вскинула голову и обвела комнату взглядом. На спинке стула у кровати Джеймса, будто нарочно оставленная судьбой, лежала мантия-невидимка — небрежно скомканная, как старая тряпка, хотя стоила больше, чем половина сокровищ в Гринготтсе.

— Джим, ты идиот, — выдохнула она с каким-то отчаянным облегчением.

Она швырнула карту на кровать, тут же снова схватила её, передумав, и, зажав в одной руке пергамент, другой сорвала мантию со стула. Ткань скользнула между пальцев прохладной, почти невесомой волной.

Некогда было думать.

Некогда было бояться.

Эва выбежала из комнаты так быстро, что едва не ударилась плечом о косяк, пронеслась вниз по лестнице, через пустую гостиную, к портрету Полной Дамы. Та что-то недовольно пробормотала спросонья, но Эва выскользнула наружу раньше, чем портрет успел до конца отъехать.

Коридоры замка ночью были совсем другими. Длиннее. Темнее. Холоднее.

Она бежала, стараясь не шуметь, но шаги всё равно гулко отдавались под сводами. Где-то высоко над головой мерцали факелы, плясали тени, сквозняк цеплялся за подол её мантии. На ходу Поттер накинула на себя мантию-невидимку.

Лестница. Коридор. Поворот. Ещё один. Выход во двор.

Ночной воздух ударил в лицо холодом, заставив её на миг зажмуриться. Луна всё ещё висела над замком — яркая, безжалостная, заливая серебром траву, камни и чёрные очертания деревьев. Вдали, на краю территории, уже вырисовывался силуэт Гремучей ивы — огромный, угрожающий, шевелящий ветвями даже без ветра.

Эва пригнулась и побежала через лужайку.

Сердце колотилось где-то в горле.

Она понимала только одно: если он доберётся туда, всё рухнет. Если Римус этой ночью действительно потеряет контроль...

От этой мысли по спине пробежал ледяной ужас.

Поттер ускорилась.

Трава цеплялась за щиколотки, дыхание сбивалось, лёгкие жгло холодом, но она не останавливалась. Впереди уже можно было различить тёмную фигуру Снейпа, скользящую к иве почти беззвучно, как тень.

Слишком близко.

Эва стиснула зубы и рванулась вперёд, лихорадочно соображая, как именно его остановить. Окликнуть? Напугать? Соврать? Утащить силой? Всё казалось безумным, невозможным, но выбирать не приходилось.

Ещё несколько секунд — и будет поздно.

Эва заметила его слишком поздно.

Когда она выбежала к Гремучей иве, Северус уже был у самых корней — бледный, упрямый, с тем самым выражением болезненного торжества, которое появлялось у него всякий раз, когда ему казалось, что он вот-вот доберётся до чужой тайны. Он явно уже понял, как остановить дерево: длинная ветвь ещё подрагивала после удара, а у основания ствола темнел вход.

— Снейп! — сорвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

Он резко обернулся, и этого мгновения хватило, чтобы всё пошло не так.

Ива словно ожила с новой яростью. Одна из ветвей хлестнула вниз так быстро, что Поттер только вскрикнула. Северус попытался проскользнуть к проходу, но удар пришёлся вскользь по плечу и спине, швырнув его на землю. Он ударился о корни, рассёк ладонь о кору и, задыхаясь, всё же успел метнуться под дерево — неловко, почти ползком.

На мгновение всё стихло. Под ветвями было тесно, пахло сырой землёй, гнилью и чем-то ещё — тяжёлым, звериным. Снейп приподнялся на локте, морщась от боли, и всмотрелся в темноту туннеля.

Оттуда донёсся звук.

Хриплое, низкое рычание, от которого у Эвы внутри всё оборвалось.

В следующую секунду в глубине прохода шевельнулась тень — слишком высокая, слишком широкоплечая, не человеческая. Лунный свет едва доставал сюда, но его хватило, чтобы на миг выхватить страшные очертания вытянутой морды и блеск глаз.

Северус застыл.

Эва увидела, как с его лица схлынула вся краска. Он даже не пытался подняться сразу — только смотрел вперёд широко раскрытыми глазами, и в них не осталось ничего, кроме чистого, животного ужаса.

— Назад, — выдохнула она. — Снейп, назад, сейчас же.

Он будто не слышал.

Тень в туннеле рванулась ближе.

И в тот же миг снаружи кто-то с силой схватил Северуса за мантию и дёрнул назад так резко, что тот болезненно вскрикнул.

— Ты идиот?! — яростно прошипел Джеймс.

Он был растрёпанный, запыхавшийся, весь в земле, и, не давая тому опомниться, буквально выволок его из-под ивы. Эвтида едва успела отскочить следом, когда над ними со свистом пронеслась ещё одна ветка.

Они рухнули на траву уже за пределами досягаемости дерева.

Северус судорожно вдохнул и попытался подняться, но руки у него дрожали. На ладони темнела кровь, рукав мантии был разорван, по щеке тянулась длинная ссадина. Он не смотрел на Поттеров  — только в сторону ивы, туда, где между корней снова лежала неподвижная тень прохода.

— Значит, это правда? — Прошептал слизеринец.

Джеймс тяжело дышал, сжимая его плечо крепче, чем нужно.

— Джим.. — прошептала Поттер, опускаясь рядом.

Он обернулся на её голос — и выражение его лица стало ещё хуже.

— Эва?!

В этом одном коротком возгласе было всё: потрясение, злость, неверие и такой явный испуг за неё, что она невольно замедлила шаг.

— Ты что здесь делаешь? — выдохнул он, не отпуская Снейпа. — Ты с ума сошла?!

— Я увидела его на карте! — шепотом ответила она, всё ещё тяжело дыша. — Он шёл сюда, я не могла просто...

— Не могла? — резко перебил Джеймс. — Не могла остаться в башне, как нормальный человек? Он сейчас опасен!

Последнее слово он почти выплюнул шёпотом, будто даже ночной воздух не должен был его услышать.

Снейп дёрнулся, подняв на Джеймса ошеломлённый взгляд. Страх в его глазах ещё не исчез, но к нему уже примешивалось лихорадочное понимание.

— Значит это правда? Что Люпин такой? Оборотень? — переспросил он хрипло.

Джеймс сжал челюсть.

— Заткнись, Нюниус.

Издали снова донёсся рык, на этот раз громче. Все трое невольно посмотрели в сторону ивы. В лунном свете на мгновение снова мелькнул силуэт — страшный, дёрганый, не до конца различимый, но достаточно явный, чтобы любые сомнения исчезли.

Снейп застыл. Лицо у него было белое, как мел.

— Я... — он посмотрел на свою ладонь, словно не сразу узнал кровь. — Я не хотел...

Но он хотел. Хотел узнать. Хотел доказать. И теперь сам, кажется, не понимал, зачем подошёл так близко.

Джеймс резко выпрямился.

— Уведи его в больничное крыло, — бросил он Эве, не глядя на неё. — Немедленно.

Она вскинула голову.

— А ты?

Джеймс коротко взглянул на иву.

— Я разберусь.

На секунду их глаза встретились, и Эва поняла: спорить бессмысленно. Он и так был на пределе — злой, испуганный, с тем выражением лица, которое появлялось у него только тогда, когда страх за кого-то был сильнее обычной бравады.

Она кивнула.

— Снейп, вставай.

— Я сам, — машинально огрызнулся он, но подняться без помощи всё равно не смог.

Эва обхватила его за локоть. Он был холодный, как лёд.

— И чтобы ни слова, — жёстко сказал Джеймс Северусу.

Снейп ничего не ответил.

Он шёл рядом с Эвой молча, неровно, иногда спотыкаясь. Когда они отошли достаточно далеко от ивы, она почувствовала, как напряжение в его руке сменилось дрожью. Не от холода.

— Ты сильно ударился? — тихо спросила она.

— Нет.

Это было ложью. Он дышал слишком резко и прижимал раненую ладонь к мантии, оставляя тёмные пятна.

— Снейп.

Он долго молчал, потом очень глухо произнёс:

— Я видел только... очертания.

Эва ничего не сказала.

— Но этого хватило, — добавил он почти шёпотом.

Ей стало не по себе от того, как звучал его голос: не привычно колкий, не надменный, а потерянный.

— Не смотри туда больше, — сказала она мягко. — Всё закончилось.

Он сжал губы.

— Нет, не закончилось.

Но дальше говорить не стал.

До больничного крыла они добрались почти без слов. Лишь у самых дверей Северус вдруг остановился, как будто только теперь осознал, куда она его привела.

— Не надо, — резко сказал он. — Я не пойду к Помфри.

Поттер повернулась к нему.

— Ты пойдёшь.

— Я не собираюсь объяснять, откуда это.

— И не придётся, — отрезала она. — Скажешь, что упал поддался иве. Что, между прочим, правда.

Он мрачно посмотрел на неё, но в этом взгляде уже не было сил спорить.

Мадам Помфри, увидев их, всплеснула руками.

— Мистер Снейп! Что на этот раз?

Эва ответила раньше него:

— Гремучая ива.

— Разумеется, — поджала губы колдомедик. — Когда же вы все поймёте, что она не создана для прогулок?

Она усадила Северуса на койку и принялась осматривать его быстрыми, точными движениями. Порез на ладони затянулся почти сразу, ссадина на щеке побледнела, но плечо заставило её нахмуриться.

— Сильный ушиб. И спина тоже. Повезло, что не хуже.

Северус сидел неподвижно, глядя в одну точку. Даже когда мадам Помфри коснулась палочкой его плеча, он вздрогнул не от боли — от прикосновения.

Эва осталась рядом.

— Вам лучше лечь, — сказала мадам Помфри уже мягче. — Хотя бы ненадолго.

— Я в порядке, — автоматически ответил он.

Но голос прозвучал так пусто, что даже сама фраза потеряла смысл.

Колдомедик смерила его внимательным взглядом, потом перевела глаза на Эву и, кажется, что-то поняла, не задавая вопросов.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я принесу успокаивающее.

Когда она отошла, в больничном крыле повисла тишина.

Северус сидел, ссутулившись, с побелевшими пальцами, сжатыми на краю простыни.

— Я пойду. Только ты смотри. Скажешь кому-то — боюсь последствия будут в сто раз хуже.