Роковое притяжение

Десять лет — это не просто срок. Это целая эпоха, за которую можно построить империю с нуля и похоронить призраков прошлого так глубоко, что они перестанут являться даже во сне.

Я смотрю на панораму Торонто из окна своего кабинета на сорок пятом этаже. Отсюда город кажется безупречным макетом из стекла и бетона, расчерченным идеальными линиями хайвеев. Внизу суетятся люди-муравьи, а я здесь, в своей башне из слоновой кости. Моё имя — Стелла Грант — уже не требует представления в деловых кругах. «Грант Групп» — это синоним успеха, точности и абсолютной непогрешимости. Я — та самая self-made woman, о которой пишут в Forbes. Женщина, построившая свою империю на холодном расчёте и стальном характере.

Я поворачиваюсь к двум мальчикам, сидящим на кожаном диване для посетителей. Им по девять лет.

Коул, темноволосый и серьёзный, как его отец, с упрямо сжатыми губами, сейчас хмурится над планшетом. Он не играет, он решает какую-то сложную логическую задачу. В свои девять лет он уже мыслит как взрослый — взвешенно, цинично и прагматично. Он — моя копия в его возрасте. Он знает, что мир опасен, и всегда готов к удару.

Эрик, его брат, — полная противоположность по характеру. Такие же темные волосы вечно растрёпаны, в глазах цвета грозового неба пляшут искорки озорства. Он уже успел пролистать все журналы на столике и теперь пытается незаметно нажать все кнопки на панели управления «умным домом». Он живёт моментом, он — чистая эмоция и энергия. Он верит в добро и до сих пор думает, что мир можно сделать лучше одной лишь улыбкой.

Они — зеркальное отражение своего отца. Две стороны одной медали, которые никогда не должны были встретиться.

— Коул, оставь в покое финансовые отчёты, это не для детей. Эрик, не трогай климат-контроль! — мой голос звучит ровно и властно. Это голос генерального директора.

Дядя Лео, сидящий рядом с ними и с улыбкой наблюдающий за этой возней, качает головой.

— Оставь их, Стелла. Они просто дети. К тому же, Коул уже понимает больше, чем многие твои аналитики.

Я лишь вздыхаю. Лео знает правду. Он был рядом все эти десять лет. Он помог мне скрыться, помог создать эту новую личность и стать той, кем я являюсь. Он — единственный мостик к моему прошлому и единственный хранитель моей самой страшной тайны.

Мой отец до сих пор думает, что я живу одна в Канаде, посвятив себя карьере и благотворительности. Он не знает о внуках. Никто не знает. Для всего мира у меня нет детей. Это дети Лео от суррогатной матери, его наследники. Но никаких фото в сети, никаких сведений в интернете. Мои мальчики растут за высокими заборами нашего поместья, их лица скрыты от объективов папарацци, их имена не значатся ни в одной базе данных. Они — практически невидимки. Домашнее обучение с договором конфиденциальности, редкие выходы в детские центры при моей полной конспирации. Для всего мира я лишь невидимая няня для этих детей.

Потому что если Уильям Астор научил меня чему-то, так это тому, что самые близкие люди — это самое уязвимое место.

Звонит внутренний телефон. Моя помощница Аманда сообщает, что встреча с японскими инвесторами через пятнадцать минут.
— Мальчики, вам пора. Дядя Лео отвезёт вас домой.

Коул молча кивает и собирает свои вещи. Эрик корчит смешную рожицу и бежит ко мне обниматься.

— Пока, мам! Мы будем ждать пиццу!

Я целую его в макушку. От него пахнет детством и чем-то сладким.
— До вечера.

Когда за ними закрывается дверь лифта, я возвращаюсь к панорамному окну. На город опускаются сумерки.
Империя «Грант Групп» стоит незыблемо.
Моя стеклянная крепость кажется неприступной.

Я не следила за его жизнью. Это было моим первым и главным правилом выживания. Я не читала светскую хронику, не смотрела новости из того города и безжалостно блокировала любые упоминания его имени в сети. Для меня он должен был перестал существовать в тот момент, когда шасси самолёта оторвалось от взлётной полосы. Он стал призраком, тенью, воспоминанием, которое я заперла в самом дальнем и тёмном углу своего сознания.

Но даже если ты не ищешь новости, иногда они находят тебя сами.

Это было через два месяца после моего приезда в Торонто. Токсикоз накрыл меня с такой сокрушительной силой, какой я не могла и представить. Мир сузился до размеров ванной комнаты и унитаза. Я жила от одного приступа рвоты до другого, существуя на ледяной воде и вишневом варенье. Дядя Лео был в панике, он вызывал врачей, которые лишь разводили руками и говорили о том, что это нормально.

В один из тех ужасных дней я лежала на полу в ванной, обессиленная и опустошенная, когда из гостиной донесся звук включенного телевизора. Громкий, жизнерадостный голос диктора новостной программы прорвался сквозь мой туман.

«...и это, несомненно, свадьба года! Скандальный наследник империи Астор, Роберт, чьё имя ещё недавно связывали со слухами о завершении спортивной карьеры из-за травмы, сегодня сказал своё громкое «Да!». Его избранница — блистательная Селия Ашер...»

Я с трудом подняла голову. Экран телевизора в соседней комнате показывал яркую картинку: вспышки сотен фотокамер, красная ковровая дорожка и он. Мой Рок. Или уже не мой.

Он был в безупречном чёрном смокинге. Он улыбался. Той самой широкой, открытой улыбкой победителя, которую я так любила.
Но теперь эта улыбка казалась мне нарисованной, приклеенной к лицу. Рядом с ним стояла ослепительная блондинка в платье за миллион долларов. Селия. Идеальная партия. Они смотрелись как король и королева на обложке глянцевого журнала.

«Церемония прошла в закрытом поместье семьи Астор, но для репортёров был организован грандиозный фуршет...»

Я смотрела на это через дверной проём, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. В то время как весь континент праздновал его триумфальное возвращение в высшее общество и выгодный брак, я лежала на холодном кафеле в чужой стране, исторгая из себя желчь и остатки завтрака.

Это был самый жестокий контраст, который только можно было вообразить.

Его мир сиял огнями софитов и шампанским «Кристалл». Мой мир пах рвотой и хлоркой.
Его мир праздновал начало новой династии.
Мой мир пытался удержать в себе хоть что-то.

Я помню, как в тот момент меня скрутил новый приступ. Я упала на колени перед унитазом, и меня вырвало так сильно, что потемнело в глазах. И где-то на пике этой физической агонии я вдруг почувствовала это. Лёгкий трепет внутри. Не спазм желудка, а что-то другое. Что-то крошечное и настойчивое.

Пока он клялся другой женщине в вечной верности под прицелом камер, внутри меня зарождалась жизнь. Его жизнь.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, измученное лицо с тёмными кругами под глазами. В новостях за спиной продолжали петь дифирамбы «идеальной паре».

Я выключила телевизор.

С того дня я дала себе клятву: я никогда не буду смотреть на его жизнь. Его мир для меня умер. У меня есть свой. И в этом мире есть только я, но и то чудо, которое растёт во мне вопреки всему.

Его свадьба с Селией стала для меня последней точкой. Финальной чертой под нашим общим прошлым.

Моя беременность была не благословением, а войной, которую тело вело само с собой. Врачи в Торонто хмурились, глядя на мои анализы. Двойная нагрузка оказалась слишком велика для организма, ослабленного месяцами стресса и бегства. Они говорили что-то о риске преэклампсии, о преждевременных родах, о необходимости постельного режима. Я слушала их с ледяным спокойствием. Я выживала в куда более страшных условиях. Лежать? Я буду лежать.

Но я выношу их. Был ли снова страх потери? Несомненно. Я берегла себя и по возможности просто лежала, не вставая, боясь причинить моим фасолинкам вред.

Токсикоз не отпускал почти до седьмого месяца. Я потеряла почти десять килограммов. Дядя Лео, побледневший и осунувшийся от тревоги, кормил меня с ложечки бульоном, пока я лежала, свернувшись калачиком под одеялом. Мои дети внутри меня дрались за жизнь так же отчаянно, как и я. Каждый толчок, каждое движение внутри отдавались болью и одновременно — яростной, первобытной гордостью. Они были бойцами с самого первого дня.

К восьмому месяцу я превратилась в тень. Отёки были такими сильными, что я не могла надеть даже тапочки. Моё лицо превратилось в одутловатую маску, а давление зашкаливало так, что медсёстры в клинике качали головами. Я перестала подходить к окну. Мой мир сузился до больничной палаты и монитора, на котором бились два маленьких сердца.

Роды начались на тридцать седьмой неделе. Я продержалась невероятно долго для моего состояния.

Это было не похоже на то, что описывают в книгах. Не было боли ради боли, ведущей к чуду. Это была агония. Мое тело, которое я так долго тренировала быть оружием, теперь предавало меня, разрываясь на части.

Двадцать шесть часов.

Двадцать шесть часов я провела в аду. Я помню только обрывки: слепящий свет операционной, маску с анестетиком, от которой тошнило ещё сильнее, и ледяной пот, стекающий по вискам. Я помню крик. Не свой — я сорвала голос ещё в середине схваток и могла только хрипеть. Это был двойной крик, пронзительный и требовательный.

«Дыши, Стелла! Давай! Ещё раз!» — кричал врач.

Я не могла дышать. В лёгких был огонь. В глазах темнело.

Когда всё закончилось, я не услышала плача.

Наступила оглушающая тишина.
Я открыла глаза и увидела над собой белый потолок реанимации. Трубка в горле мешала дышать, вызывая панику. Я попыталась поднять руку, но она была привязана к кровати. Капельница жгла вену.

«Она пришла в себя!» — раздался чей-то голос.

Ко мне наклонилось лицо дяди Лео. В его глазах стояли слёзы.

«Ты справилась», — прошептал он, сжимая мою свободную руку. «У тебя два сына».

Первые мысли - разочарование и страх. Я хотела двух девочек, чтобы даже сейчас отомстить Уильяму и не дать ему то, чего он всегда желал. Вместо того чтобы насолить ему, я произвела на свет именно то, чего он желал больше всего. Два идеальных преемника.

Моя ненависть стала ещё чернее. Теперь мне предстояло не просто защитить их от его мира, а сделать так, чтобы они никогда не стали тем, чего он от них ждал.

Моё тело предало меня в самый ответственный момент. Кровопотеря была критической. Несколько дней я балансировала на грани, не в силах даже поднять голову, чтобы посмотреть на своих детей.

Месяц я училась заново ходить. Каждый шаг отдавался болью в швах и слабостью во всём теле. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя: бледная, с глубокими тенями под глазами и шрамом внизу живота — вечным напоминанием о той войне.

Но когда Лео впервые положил мне Коула на грудь, а затем Эрика... когда я почувствовала их тепло и уловила этот ни с чем не сравнимый запах младенцев... что-то внутри меня начало заживать.

Та девочка, которая когда-то плакала у окна в Торонто, умерла на том операционном столе. Из её пепла поднялась женщина, способная построить империю с нуля. Боль не ушла — она стала топливом. Страх не исчез — он превратился в паранойю, которая стала её главным инструментом безопасности.

Я прошла через это не вопреки боли, а благодаря ей. Эта боль выковала стальной стержень. Стало понятно: если я смогла пережить это и не сломаться, значит, меня уже невозможно сломать.

Теперь, десять лет спустя, глядя на своих сильных, здоровых сыновей, я знаю: каждый шрам на теле и в душе — это плата за их жизнь. И она заплатила бы эту цену снова, не задумываясь ни на секунду. Потому что эта боль сделала её той, кто она есть.

Непобедимой.