Отмечу сегодняшний день в календаре. Джису просит совета...
Джису
Двадцать пять... Двадцать шесть... Двадцать семь...
Шумно выдыхаю на подъеме, напрягая пресс. Мышцы живота горят, лоб и шея вспотели, но я упрямо продолжаю третий круг упражнений, стараясь не обращать внимания на заложенный нос.
– Джису! – строго произносит мама.
Ложусь на пол и запрокидываю голову, чтобы встретить недовольный родительский взгляд.
– Я тебя дома оставила, чтобы ты поскорее выздоровела, а не для того, чтобы ты надрывалась. Что за шутки? И не надо рассказывать, что с высокой температурой жир сжигается быстрее. А ну, марш в постель!
Спорить нет никакого желания. Поднимаюсь на ноги, ощущая легкое головокружение, валюсь в кровать. Мама подходит ближе и присаживается рядом, укрывая меня одеялом. Касается прохладной ладонью моего лба, смотрит в глаза и напряженно вздыхает:
– Джисуня, что ты творишь? А?
– Я за последние четыре дня съела годовой запас шоколада и цистерну сгущенки, – тихо отвечаю я. – Как думаешь, можно ли где-то арендовать фуру? Потому что другой транспорт теперь мне не подойдет...
– Я не об этом...
Свожу глаза к носу, пытаясь отвлечь маму своими кривляниями. На серьезные разговоры у меня сейчас точно не хватит сил.
– Не сработает... – строго предупреждает мама.
– Все хорошо, мам. Тебе...
– И это тоже, – перебивает она, накручивая на палец одну из моих тугих кудряшек, которые сбились в псевдодреды из-за трех дней валяния в постели. – Дочь, давай выкладывай. Что случилось?
Что? Ничего не случилось! Ничего, блин, кроме катастрофы вселенского масштаба. Меня предала лучшая подруга; парень, который мне нравится, начинает отчего-то меня больше раздражать, чем привлекать, а мой, казалось бы, единственный друг забил на меня потому что у него появилась девушка. И все прекрасно! Замечательно! Лучшее время в жизни!
В глазах появляются слезы, и я накрываюсь одеялом с головой. Чувствую, как мама наклоняется ниже и прижимается щекой к моему лбу. Она обнимает меня через преграду и срывает последний хлипкий замок на двери, за которой я спрятала боль и разочарование.
Есть что-то отпускающее в объятиях матери. И я позволяю самому родному человеку увидеть меня без ширмы стойкости и безразличия. Выпускаю наружу все, что копилось последние пару месяцев, и рассказываю историю с самого начала, наблюдая, как мои ладошки крепко сжимают теплые и ласковые руки.
– Девочка моя, какой ужас, – произносит мама, не пытаясь скрыть негодование. – Просто кошмар! Я бы хотела сказать, что это ерунда и ты обо всем забудешь, только сама знаю: легче не станет.
– А вообще станет? – спрашиваю с царапающей душу надеждой.
– Конечно. Такое нужно пережить. Ты у меня сильная девочка. Дай себе время. И не надо прятаться здесь, так проблемы не решаются.
– Знаю, мам... Но лучше мне еще немного побыть в изоляции. Не хочу никого из них видеть, для их же безопасности. Думаешь, папа обрадуется, если меня придется забирать из полицейского участка?
– Собираешься побить их всех? – усмехается мама, глядя на меня больше с одобрением, чем с предостережением. – И теперь массу набираешь?
Она в молодости была грозой района, все ее врагини ходили и оглядывались, переживая за свои прически.
Мне папа рассказывал и, по-моему, даже восхищался. Может быть, поэтому и я рассматриваю подобный вариант развития событий. Лучше пусть тебя боятся и недолюбливают, чем унижают и смеются, – закон джунглей, – а школа тот еще обезьянник.
– Не хочу, но могу... – бурчу, сдувая надоедливую кудряшку со лба.
– Тогда и правда тебе лучше посидеть дома, пока не остынешь. Во всех смыслах. Похоже, снова температура поднялась. – Мама трогает мой лоб, а после убирает руку, недовольно поджимая губы. – Никакого спорта, пока не выздоровеешь! Ясно?
– Кристально... – сухо отвечаю я, предвкушая еще несколько дней самобичевания. Если я ничего не делаю, то думаю. Но думать получается только о плохом.
– Джису, мне с трудом верится, что Роуз могла так поступить с тобой. Совсем на нее не похоже.
Ауч! Удар в больное место. Ничего меня не задевает так сильно, как подстава от Пак Чеен.
– И я тоже так считала, мам. Но Джин бы точно не стал врать.
– Уверена?
– А зачем ему это?
– Мальчики не отличаются особой хитростью, но и списывать со счетов их нельзя. Ты сама говоришь, что у тебя к нему двоякие чувства. А это уже интуиция, доченька. Иногда стоит к ней прислушиваться.
– А ты сразу влюбилась в папу?
– Конечно, нет! Он раздражал меня до ужаса. Весь такой правильный и спокойный, что хотелось станцевать у него на макушке, лишь бы увидеть хоть какие-нибудь человеческие эмоции.
– И-и-и?.. Как получилось, что вы вместе двадцать лет?
Мама меняется в момент. На лице проступает сияние нежности, взгляд теплеет. Она определенно вспоминает что-то очень хорошее и дорогое сердцу.
– Только рядом с ним я могла быть собой, – признается она с улыбкой. – Ничего из себя не строить и не переживать из-за потери имиджа. Он принял меня такой, какая я есть, полюбил и уже не отпустил.
– Прямо как Чеен с Чимин, – ухмыляюсь я, вспоминая эту парочку.
Ну ведь правда. Пак (так же, как и я) знает Чеен совсем с другой стороны: с нормальной, настоящей. Он видит, что она не идеальна, но до сих пор ходит за ней хвостиком, несмотря ни на что. Пуленепробиваемый пацан. Вот за что я его и уважаю. Какие глубокие чувства. И почему Рози ничего не замечает?
– И не только Чеен с Чимином, – говорит мама, хитро улыбаясь.
– А кто еще?
– Ох, доча... Когда у тебя глаза-то откроются?
– О чем ты?
– Проехали, – отмахивается она. – Сама скоро поймешь.
– Мам, что мне делать?
– Отмечу сегодняшний день в календаре. Джису просит совета... – хихикает она, а я злюсь.
– Мама!
– Мама, мама... – Она качает головой, будто устала от меня, но я-то в курсе, что это просто дразнилки. – Как минимум тебе стоит поговорить с Роуз еще раз.
– Мне сложно... Я тоже натворила дел. – Вспоминаю, что на диктанте по иностранному повела себя, как настоящая жаба. – Она злится и вряд ли будет разговаривать со мной.
– А я думаю, она скучает по тебе, как и ты сама, – произносит мама и проводит пальцами по моей щеке, глядя в глаза. – Вы ведь подруги. И ты это знаешь.
Хотелось бы верить... Тоска ложится камнем на грудь. Три дня постельного режима я практически ни с кем не общалась. Не хотела. Даже переписку с Джином свела к минимуму, объясняя это тем, что у меня очень высокая температура и каждую минуту хочется спать. Хотя по-настоящему мне каждую минуту хочется рыдать и орать во всю глотку: ведь я не понимаю, что со мной происходит и каким боком в мыслях об Джине постоянно появляется Чонгук, облизывающий свою девушку.
– Ладно. – Мама хлопает себя по коленям и встает. – Сварить тебе макароны? Я купила твои любимые фарфалле, и сгущенка, кажется, тоже есть.
– Ну мам! – ною я. – Хочешь, чтобы на меня точно никто больше не посмотрел и я осталась старой девой?!
– Один парень смотрит на тебя уже десять лет, а ты еще этого не заметила. Проблема не в твоей внешности, а, скорее, здесь, – и она стучит пальцем по голове.
– У меня нет проблем с внешностью! И вообще! – хмурю брови, с вызовом глядя на мать. – Вари макароны! Такую прелесть, как я, нельзя не любить! И не важно, сколько я вешу!
– А вот это – моя дочь, – довольно произносит она и выходит из комнаты, подмигнув мне, прежде чем скрыться за дверью.
Бантики в сладкой подливке блестят на тарелке, и я улыбаюсь, хватая вилку. Один кусочек, и ты уже в раю. Еда богов, и пусть никто не разделяет моих вкусов, но я ни за что не откажусь от любимого блюда, даже под страхом целлюлита и прыщей. Но стоит мне поднести лакомство к губам, как стук в дверь заставляет остановиться.
Кого еще принесло? Папа звонил и сказал, что задерживается из-за инвентаризации. Мама двадцать минут назад уехала на встречу с тетей Силим, и они не могли обсудить все сплетни так быстро. А больше... больше я никого не жду. Кто бы это ни был, ему не повезло. В доме Ким сегодня неприемный день.
Собираюсь продолжить трапезу, но громкий стук в дверь снова меня отвлекает.
Что ж такое?!
Встаю из-за стола и топаю в коридор, по пути бросая мимолетный взгляд в зеркало. Незваный гость точно пожалеет, что пришел. Я еще неделю буду являться ему в кошмарах. Волосы напитаны кокосовым маслом, на лице – тканевая маска с рисунком панды, а из одежды на мне только огромная зеленая толстовка и розовые полосатые носки с разделенными пальцами. Да я прямо гибрид фламинго, попугая и панды, упавший в чан с маслом. Красотень!
Распахиваю дверь, собираясь послать куда подальше человека, нарушившего мой покой, но стоит увидеть его, как я на автомате тяну дверную ручку на себя, желая спрятаться.
Чонгук ловит дверь и наполовину протискивается в щель, не сводя с меня глаз. На его лице застывает выражение, которое можно описать фразой: десять секунд до истерики и валяния по полу, задыхаясь от смеха.
– Можно тебя сфоткать? – сдавленно спрашивает он, очень стараясь не заржать.
– Это будет последнее, что ты сделаешь в жизни, – отвечаю я, и щеки обжигает стыд. Хорошо, хоть сквозь цветную маску будет незаметно.
Вообще-то я никогда не стеснялась Чонгука. Он видел меня всякой, но сейчас... Зачем приперся?
– Я войду? – спрашивает Чон, пытаясь влезть в квартиру через щель, но я его не пропускаю.
– Нет.
– Тебя не было в школе.
– И что?
– Ну-у-у... – хмурится Чонгук, и смешинки в глазах парня растворяются. – Я писал тебе, но ты...
– Я спала.
– Три дня?
– Да хоть четыре! – выпаливаю я и давлюсь сухим кашлем.
Прикрываю рот ладонью и теряю контроль над проходом. Чонгук все-таки проскальзывает в коридор, а сквозняк хлопает дверью за его спиной. Мысли мечутся и отскакивают от стенок черепушки, как маленькие попрыгунчики. Я не знаю, что это, но не хочу видеть Чона сейчас. Не могу на него смотреть. Хочется заорать, чтобы он проваливал к своей девушке и посчитал ее зубы. Нестерпимая ярость заполняет грудную клетку, сдавливая до боли сердце.
И до меня наконец-то доходит. Это... ревность. Но как? Почему? Меня же не должно ничего волновать.
– Ты заболела? – обеспокоенно спрашивает Чонгук.
– Все нормально.
– Родители дома?
– Нет.
– Тебе что-то нужно? Хочешь, сделаю чай или что-нибудь еще?
И в его словах нет ничего странного. Чон частенько сидел со мной, когда я болела. У него, конечно, были и свои корыстные цели – он надеялся, что подхватит простуду и тоже отправится на больничный. Даже один раз умолял меня чихнуть ему в рот. Идиот...
Наши детские воспоминания вызывают скулящую грусть. Смотрю под ноги, не желая видеть лицо друга. И внезапно на душе становится пусто... и одиноко, даже несмотря на то, что Чонгук находится в шаге от меня. Чувствую себя на вершине снежной горы под порывами ледяного ветра.
Я почему-то всегда считала, что он – только мой. И так будет всегда.
Подумаешь, девушки: они парню меня не заменят. Да и я их ему не заменю. Но теперь уже – не их. Ее. Ту самую русоволосую куколку, с которой он целовался у кинотеатра. А если у них все серьезно? Я даже через расстояние ощутила, какая нежность струится между ними. А между нами – что? Только воспоминания и старые привычки...
– Нет. Ничего не нужно. Тебе... – лопочу я, заламывая пальцы. – Тебе лучше уйти. Подхватишь еще бациллы, а послезавтра – игра.
– Но...
– Все хорошо, Чон, – обрываю его, усилием воли поднимая голову и растягивая губы в слабой улыбке. – Я в порядке. Отлежусь – и готово.
Мне не хочется ругаться. Не хочется ничего выяснять или в привычной манере высмеивать отношения Чонгука. Может, пора перестать портить ему жизнь и постоянно над ним смеяться? Может, пришло время его отпустить? Я ведь чувствую, что между нами все изменилось, но Чон слишком добрый, чтобы послать меня к черту. Вот и носится со мной, как с маленькой, понимая, что, кроме него, у меня никого не осталось. Никого настоящего. Все верно, он давно перестал быть мне другом, но я заставляла его играть эту роль. Не по мне слышать то, что не нравится.
– Ладно, – тушуется Чонгук, а после поднимает палец и грозит им перед моим носом. – Но чтобы до матча выздоровела и пришла. Как я без твоих подбадривающих криков?
Как будто ему не хватит своей прелестницы на трибунах. Интересно, долго он еще будет притворяться, что волнуется за меня? Какая тупость...
– Ага, – соглашаюсь только для того, чтобы выставить его поскорее. – Ладно. Шуруй домой. Вирусы не дремлют.
– Поправляйся, Джису, – говорит Чонгук, открывая дверь, но отчего-то медлит. – Слушай... Я...
Замираю, глядя на его напряженные плечи. Чонгук молчит несколько секунд, замедляя мое дыхание и сердцебиение затянувшейся паузой. Ну что за пытка? Толкаю его в спину и закрываю дверь. Опускаю голову и медленно выдыхаю. Кажется, пора подумать о своей жизни. Что-то мне подсказывает, что в ней слишком много фальши.
*
Я не собиралась этого делать, но девчонки из команды меня уговорили, а градусник наконец-то разрешил вылезти из постели, поэтому... все-таки посещаю баскетбольный матч между мужской командой нашей школы и гимназией.
Просторный спортивный зал залит ярким дневным светом, вдоль стен стоят длинные скамейки в несколько рядов, но они пустуют. Последний тайм, команды идут нос к носу. Невозможно усидеть на месте, болельщики подпрыгивают от нетерпения и напряжения, крича слова поддержки любимым игрокам.
Если бы не больное горло, то я наверняка бы надрывалась, но я сверлю взглядом девушку, стоящую рядом. Она хлопает в ладоши каждый раз, когда Чонгук получает в руки мяч, а я все сильнее сжимаю зубы. Лишь бы не раскрошились...
Мне не зря тогда в торговом центре показалось, что я ее знаю. Это На Иль – десятиклассница из нашей школы. Ничего особенного, совершенно обычная девчонка. И вот я пытаюсь понять, но никак не могу – что в ней нашел Чонгук? Ну что?!
Зал взрывается громкими криками, разочарованными и радостными. Последний мяч залетает в корзину, и звучит свисток судьи.
– Молодец, Джин!
– Красавчик!
– Да! Мы выиграли!
– Ким Сок Джин – форевер!
Девчонки разрываются, а я молча смотрю на команду наших парней, которые на радостях хлопают друг друга по спине пыльными и потными. ладонями. Ребята из гимназии с понурым видом бредут к победителям, чтобы обменяться рукопожатиями. Капитаны выходят вперед. Чонгук сияет широкой улыбкой, и я думаю о том, какой же он сейчас классный. Даже с красными щеками и мокрыми, торчащими во все стороны волосами. Как ему к лицу спортивная форма и сколько уверенности он излучает!..
Чон Чонгук и в самом деле изменился. Это уже не тот странный и смешной мальчонка, каким я его видела раньше. Теперь он симпатичный и статный парень с характером и отличным чувством юмора.
А еще с железным терпением. Иначе как бы он выдержал дружбу со мной столько лет?
С гордостью улыбаюсь, глядя на друга. Сердце тянется к нему в желании искренне поздравить с заслуженной и первой победой в статусе капитана. Чонгук шагает в мою сторону, словно почувствовав зов. Расслабленно размахивает руками и строит довольную моську, вызывающую умиление. Мышцы на моих ногах напрягаются, готовясь к прыжку. В воображении появляется картинка, как я запрыгиваю Чонгуку в объятия. Он кружится на месте, звонко хохоча, а я весело визжу, вцепившись в его плечи.
Чонгук проходит мимо...
Мир вокруг меня в момент теряет краски и становится черно-белым.
Чон останавливается рядом с Иль, и она обнимает его, звонко целуя в щеку. Мысли покрываются тяжелым густым туманом, опускаю взгляд. Сердце размеренно и тихо стучит в груди и, кажется, вот-вот навсегда остановится.
Перед глазами появляются идеально белые и туго зашнурованные кроссовки. Сердце не реагирует. Даже чуть-чуть.
Нехотя поднимаю голову и вижу светлые счастливые глаза, ждущие от меня чего-то особенного.
– Не хочешь поздравить победителя? – спрашивает Джин.
– Поздравляю, – произношу я, изображая радость. – Последний мяч был отличным.
– А обнять?
– Сначала переоденься.
– Все что угодно, – подмигивает мне Джин. – Подождешь меня? Я быстро. Потом могу проводить тебя домой.
– Я далеко живу.
– Погода сегодня классная. Можно и прогуляться.
– Насморк мне за это спасибо не скажет.
– Тогда на автобусе. В салоне тепло. Пожалуйста, Джису. Я соскучился. – Джин делает умоляющее лицо, и я не могу ему отказать.
А что? Может, хоть немного отвлекусь от всего, что на меня навалилось.
Оглядываюсь на Чонгука, который с удовольствием принимает поздравления от девчонок, крепко держа за руку Иль. Встречаемся с ним взглядами, так тяжело видеть его мне еще не доводилось. Произношу одними губами: «Поздравляю», – а потом ухожу, не желая оставаться в этом дурацком спортивном зале. И зачем я вообще сюда приперлась?
Ненавижу ездить в автобусе. Даже не понимаю, что здесь романтичного или милого? Смотрю в окно и думаю, сколько микробов на поручне, за который мне приходится держаться. Джин, исчерпав все темы для разговоров за первые двадцать минут и не встретив от меня отклика, сдается и предлагает послушать музыку. Соглашаюсь, но начинаю беситься еще больше, потому что наушник постоянно выскакивает из уха из-за дергающихся движений общественного транспорта.
Радуюсь приближению своей остановки: выскакиваю из автобуса, не дожидаясь, когда он полностью затормозит. Джин выходит следом и уже привычно берет меня за руку.
– А ты – дитя комфорта, да? – насмешливо спрашивает он.
– Что тут плохого? Если есть выбор, то я выбираю лучшее.
– А у кого-то выбора нет?
– А я при чем? В чем виновата? – спрашиваю резко, и Джин замолкает, мигом помрачнев.
Шагаем в молчании до подъезда. Мечтаю поскорее подняться домой и залезть под одеяло. Еще и голова снова начинает болеть. Кажется, градусник утром соврал.
– Джису, – говорит Джин, разворачивая меня к себе и приближаясь почти вплотную. – Что с тобой случилось? Я что-то делаю не так? Ты на меня злишься?
У меня нет ответов на его вопросы. Смотрю в лицо, которое еще пару недель назад казалось идеальным, и не вижу ничего, что раньше меня привлекало.
– Я просто плохо себя чувствую...
– Тогда я знаю, что тебе поможет.
Джин обхватывает мой затылок и наклоняется вперед, приникая поцелуем к моим губам. Упираюсь ладонями в его грудь, отстраняясь.
– Ты можешь заразиться.
– Мне все равно, – шепчет он и целует вновь.
Позволяю себе забыться. Всего на несколько секунд. Закрываю глаза, из-за заложенности носа не чувствую никаких запахов и достаю из воспоминаний аромат парфюма Чона. Свежий, как морской воздух, с кислинкой цитруса и сладостью шоколадных батончиков, которые мы трескали в детстве. Замена происходит мгновенно, и я перестаю понимать, кто сейчас смело вторгается в рот языком, зарываясь пальцами в волосы.
Отдаюсь поцелую, отключая мозг. Только чувства, поднимающие в воздух и наполняющие счастьем. Но удар о землю настигает быстрее, чем я ожидаю. Мое имя срывается с губ Джина, заставляя вспомнить, где я и с кем.
Мягко отталкиваю парня, выжимая улыбку из последних сил. Поспешно прощаюсь с Джином и забегаю в подъезд. Да что со мной творится? Сама себе поражаюсь!
С силой жму на кнопку лифта, но тупая коробка не хочет подъезжать. Поднимаюсь по лестнице и проклинаю все на свете: начиная с Джина, Чонгука и градусника, а заканчивая управляющей компанией и изготовителями скользкой напольной плитки.
На седьмом этаже вынуждена остановиться: меня ждет сюрприз. Чонгук смотрит в окно, сжимая в пальцах сигарету. Хочется влепить парню подзатыльник, но я больше не вправе его поучать. Эта роль отдана другой – пусть Иль и заботится о его здоровье.
Чон оборачивается, его взгляд путается в сером облаке дыма, выходящего изо рта.
– Рад, что у тебя все хорошо, – произносит он блекло.
Это прощание... Я чувствую. Чонгук, похоже, видел нас с Джином и решил, что уже не должен возиться со мной и может сдать меня на попечение другому. И это, наверное, честно.
– И я за тебя рада, – отвечаю, игнорируя жжение протеста на языке, и поднимаюсь дальше.