Решение судьбы

— Нет, этого просто не может быть! — Джесс уже в который раз проговорила одними губами, но голос её дрогнул. Она нервно перебирала пряди светлых волос, то и дело поднимая руку к своему заметно округлившемуся животу, словно именно он напоминал ей о реальности. Она ходила по комнате, не находя себе места, будто от этого движения могла придумать решение для подруги.

Элисон сидела на краю дивана, сжимая в руках лист бумаги так крепко, что костяшки побелели. Слова на бланке словно светились прожигающим огнём: «беременность подтверждена».

— Ты уверена? — наконец спросила Джесс и, остановившись, уставилась на Элисон широко раскрытыми глазами. В её голосе звучал шёпот, как будто сама мысль об этом была слишком громкой.

Элисон вскинула на неё взгляд, полный отчаяния.

— Думаешь, я бы шутила такими вещами? — её голос сорвался. Она подняла бумаги повыше, так, будто подруга сама могла прочитать каждую букву. — Вот, смотри! ХГЧ, УЗИ — всё совпадает.

Джесс выдохнула, тяжело опускаясь рядом на диван. Её ладонь легла поверх руки Элисон, сжимающей бумаги.

— Господи, Элисон… — прошептала она. — Прости, я просто… я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — отрезала Элисон, хотя в её голосе звучала дрожь.

Повисла пауза. В комнате было слышно только тиканье часов на стене.

— Но ты же принимала таблетки? — осторожно напомнила Джесс. — Ты сама говорила…

Элисон откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от вины и злости.

— Я выпила их… но не сразу, — тихо сказала она. — На следующее утро.

Джесс резко прикрыла рот рукой, как будто услышала нечто страшное.

— Элли… ты же понимаешь, утром они почти не работают.

Элисон резко встала, сжимая бумаги, словно они были тяжестью, от которой невозможно избавиться.

— Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не корю себя каждую секунду? — крик её пронёсся по комнате, и Джесс вздрогнула.

Она снова осела на диван, закрыв лицо ладонями. Её дыхание было сбивчивым, а сердце билось так громко, что казалось, его услышит вся улица.

Джесс обняла её за плечи, осторожно, словно Элисон могла разбиться от одного прикосновения.

— Эй… — прошептала она, стараясь её успокоить. — Всё будет хорошо. Ты справишься.

Элисон горько рассмеялась.

— Справлюсь? Джесс, я только что вышла из больницы с бумажкой, которая говорит: «Твоя жизнь снова разрушена». Это повторяется. Опять.

Джесс смотрела на неё, глаза её были полны сочувствия, но и тревоги.

— Ты собираешься рассказать Уиллу? — спросила она наконец, и в её голосе было больше решимости, чем вопроса.

Элисон вскинула голову. Слова ударили её, как пощёчина.

— Ты в своём уме? — её глаза блеснули от ужаса. — После всего, что он сделал? Я больше не хочу наступать на эти же грабли дважды.

— Элли… — Джесс замялась, её рука машинально легла на живот, словно напоминание о собственном пути. — А что тогда?

Элисон отвернулась к окну, её плечи дрожали.

— Я не знаю, — сказала она глухо. — Я просто не знаю.

Повисла ещё одна пауза. Джесс тихо вдохнула, а потом спросила прямо, не смея больше обходить тему:

— Ты думаешь об аборте?

Сердце Элисон билось так сильно, что она слышала его удары в ушах. Мысль об аборте пронеслась в голове, но, вспомнив маленького Рэя — его первые шаги, его смех, то, как он прижимался к ней, когда боялся темноты, — она поняла: если решится на это, будет ненавидеть себя всю жизнь.

— Нет! — её голос сорвался, но в нём звучала твёрдость.

Джесс остановилась и уставилась на неё так, будто пыталась заглянуть прямо в душу.

— И что ты тогда собираешься делать? — спросила она, голос дрожал, но в нём сквозила тревога. — Думаешь, Уилл никогда не узнает?

Элисон отвернулась к окну, где за стеклом плыл серый утренний свет. Она знала, что подруга права. Уилл узнает. Всегда узнаёт. Но мысль о том, что он снова получит власть над её жизнью, сковывала дыхание.

Она нервно провела ладонями по лицу, потом сжала волосы в кулаках.

— Знаешь, я сейчас скажу ужасную вещь… и возненавижу себя за это, — голос её сорвался на шёпот, — но, может, стоит отдать Рэя Уиллу? Он уедет, и тогда я смогу спокойно родить этого ребёнка.

Словно удар молнии — Джесс отпрянула.

— Что?! — воскликнула она, глаза её загорелись возмущением. Она резко поднялась с дивана, тяжело опираясь на поясницу, и принялась мерить шагами комнату. — Ты вообще слышишь себя? Отдать собственного сына?! Элисон, это не решение. Это бегство!

Элисон сжалась, словно ребёнок, на которого кричат. Но внутри неё всё равно кипел хаос.

— Я знаю, что это ужасно звучит… — прошептала она, опустив взгляд. — Но я не вижу другого выхода.

— Выход?! — Джесс резко остановилась и скрестила руки на груди, её дыхание участилось. — Ты серьёзно думаешь, что можно обменять одного ребёнка на возможность спрятать другого? Уилл — отец! Он имеет право воспитывать обоих, нравится тебе это или нет.

Элисон вскинула голову, её глаза полыхнули.

— Право? — её голос сорвался на крик. — Ты понимаешь, что он сделал со мной? Что он превратил мою жизнь в кошмар?

Джесс подошла ближе, её лицо смягчилось.

— Я понимаю. И мне больно смотреть, как ты снова через это проходишь. Но, Элли, если ты отдашь Рэя, ты сама себя разрушишь. Ты не простишь себе этого никогда.

Элисон закрыла лицо руками, и слёзы прорвались, горячие, неконтролируемые. Она дрожала всем телом.

— Я его любила… — вырвалось у неё сквозь рыдания. — Господи, как же я его любила! А он? Что сделал он? Переспал с этой… Лилиан.

Голос её сломался.

Джесс присела рядом, обняла её крепко, прижимая к себе, словно старалась собрать её осколки воедино.

— Тсс… — её голос звучал мягко, как колыбельная. — Всё будет хорошо, слышишь? Ты справишься.

Элисон дрожала, как лист на ветру. Её руки вцепились в подругу, словно она боялась утонуть.

— Я не справлюсь… — выдохнула она. — Я просто хочу проснуться и понять, что всё это сон.

Джесс гладила её по спине, тихо качая, как ребёнка.

— Хочешь, я сделаю тебе чай? Или твой любимый апельсиновый сок? — осторожно спросила она.

Элисон всхлипнула и покачала головой.

— Я не хочу ничего… кроме того, чтобы всё это закончилось.

Она снова спрятала лицо в ладонях, и слёзы капали на бумаги, лежащие у неё на коленях. Каждая буква на этих листах теперь казалась ей приговором, который нельзя оспорить.

Комната тонула в полумраке. Даже свет, пробивавшийся сквозь тонкие занавески, казался блеклым и не в силах разогнать мрак, который поселился внутри Элисон. Она чувствовала, будто сама стала частью этой тишины — тревожной и вязкой, как жаркий воздух Лос-Анджелеса, где даже ночью оставалась удушливая тяжесть, смешанная с ароматами пыли и цветов из сада.

— Милая, — Джесс мягко прижала её к себе и поцеловала в макушку. Этот жест был похож на тень прохладного ветерка среди душного лета — почти неощутимый, но дающий спасение.

— Малыш, я пошёл! — крикнул Карлос из коридора. Его голос разрезал тишину, и стало ещё заметнее, как нереально тихо было в доме.

— Удачи! — машинально отозвалась Джесс, но её взгляд оставался прикован к Элисон.

— Прости… — тихо произнесла та, чуть отстраняясь.

— За что? — в голосе Джесс звучало искреннее удивление.

— Ты всегда провожаешь его, а сейчас… не смогла. Из-за меня.

— Глупости. Один раз без поцелуя — он переживёт, — с мягкой улыбкой ответила Джесс, но для Элисон её слова стали болезненным напоминанием о том, чего у неё самой никогда не будет.

Она вспомнила, как мечтала о семейной жизни: лёгких поцелуях на прощание, свиданиях после работы, тихих вечерах в парке. Но теперь это были только картинки из далёкой сказки, не имеющей к ней отношения.

Остаток дня Элисон провела в слезах, забившись в постель. Жаркая ночь Лос-Анджелеса не приносила облегчения — одеяло прилипало к телу, и казалось, что сама комната стала тесной клеткой. Она не смогла даже умыться, чтобы смыть усталость. В голове крутились мысли о Рэе: она даже не написала ему спокойной ночи.

Она знала, что скоро придётся рассказать маме правду. Но как? Что сказать? Услышит ли она поддержку или осуждение? Мысль об этом давила, как духота за окном. Казалось, что мир рушится, а выход из этого жаркого и душного туннеля ещё даже не намечался.

 
                          ***
Уилл сидел в массивном кожаном кресле, откинувшись назад и задумчиво глядя на пустую чашку. Тонкая коричневая полоска на белом фарфоре напоминала ему о том, что кофе он, по сути, ненавидел, но всё равно продолжал пить его последнее время. Может, от скуки. А может, потому что этот вкус упрямо ассоциировался у него с ней. Слишком часто он ловил себя на том, что, поднося чашку к губам, думает об Элисон, будто кофе каким-то образом оставляет её след в его жизни. И это раздражало.

Он бросил взгляд на кипу бумаг на столе — строгие строки цифр и сухие подписи выглядели как издевка над его внутренним хаосом. День тянулся тяжело, и даже тишина кабинета была не умиротворяющей, а давящей.

Вдруг тихий стук в дверь нарушил эту гробовую тишину.

— Войдите, — коротко бросил он, выпрямляясь.

Дверь мягко распахнулась, и на пороге появилась она. Время будто остановилось. Элисон вошла осторожно, но с достоинством, словно прекрасно знала, какое впечатление производит. Темно-синяя юбка-карандаш обтягивала её бёдра, подчеркивая каждую линию её фигуры, белая рубашка сидела идеально — строгая, деловая, но слишком женственная, чтобы он мог её игнорировать. Волосы спадали на плечи мягкой волной, и Уилл почувствовал, как его тело мгновенно отозвалось на её появление.

Она подошла ближе, протянула папку с документами. Её пальцы чуть дрогнули, и он заметил это, хотя она старательно избегала его взгляда.

— Мистер Хадсон, вам нужно подписать, — её голос прозвучал чётко, но он уловил в нём напряжённую дрожь.

Он медленно взял бумаги, не спеша разглядывая её, и, вместо того чтобы открыть, оттолкнул их в сторону. На его губах появилась насмешливая усмешка.

— А что если я не подпишу? — спросил он, наслаждаясь тем, как её глаза вспыхнули гневом.

Она резко вскинула голову, и её голубой взгляд встретился с его. В этом взгляде было всё — ненависть, боль, гордость. И именно это всегда сводило его с ума.

— Вы обязаны подписать их, мистер Хадсон, — её голос прозвенел жёстко, почти как удар.

Он рассмеялся тихо, низко, наклоняясь вперёд.

— Как официально звучит… — с насмешкой произнёс он, позволяя себе смотреть прямо в её глаза, не моргая.

Элисон сжала губы, её щеки слегка порозовели. Он видел, как её злость борется с желанием держаться холодно и отстранённо. И именно это возбуждало его сильнее любых слов.

— Вас что-то не устраивает? — с вызовом сказала она, стараясь не дрогнуть. — Или вы просто привыкли, что женщины приходят к вам в кабинет не за подписями?

Уилл сидел в кресле, откинувшись назад и закинув ногу на ногу. Его поза была подчеркнуто расслабленной, но Элисон видела, что это маска: пальцы слишком резко барабанили по подлокотнику, а тень на скулах выдавалась злостью. Он выглядел до чертиков сексуально в своём костюме, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, ворот распахнут, и от этого его шея и ключицы только сильнее приковывали внимание. Чёрт возьми, она ненавидела себя за то, что замечает такие детали.

— Ну что, — его голос звучал низко, лениво, но с хищным оттенком, — я смотрю, ты у нас внимательная, Миллер. Жаба душит? Злишься, что не одна из тех, кто стонал на этом столе?

Её глаза вспыхнули, дыхание сбилось. Она знала: он нарочно лезет под кожу, бьёт в самое больное.

— Вы отвратительны, — процедила она, но голос дрогнул.

Уилл ухмыльнулся, глаза блеснули опасным огнём. Он подался вперёд, облокотился локтями о стол, и в этот момент казался больше, сильнее, опаснее.

— Отвратителен? — его губы растянулись в кривой усмешке. — Тогда почему ты краснеешь? Почему глаза бегают? Или ты думаешь, что я не знаю, как ты сжимаешь бёдра всякий раз, когда слышишь мой голос?
— Подпишите бумаги и принесите, пожалуйста, в мой кабинет, — её голос был ледяным, каждый слог отмерен и точен, словно она пыталась поставить точку в разговоре.

Она уже развернулась к двери, но за спиной раскатился его хриплый, грубый окрик:

— Стоять!

Комната вздрогнула от этого приказа. Элисон замерла, чувствуя, как по коже пробежала дрожь. Она не хотела поворачиваться, но его голос всегда обладал странной силой над ней.

Медленно обернувшись, она встретила его взгляд. Тёмный, тяжелый, он буквально прожигал её насквозь.

— Что-то ещё? — её голос был холодным, но внутри бушевал ураган.

Уилл резко оттолкнул кресло, встал и направился к ней. Его шаги гулко отдавались в стенах кабинета, а с каждым шагом её сердце билось всё быстрее. Когда он остановился всего в нескольких футах от неё, воздух между ними будто загустел.

— Кто ты, чёрт возьми, такая, чтобы указывать мне? — прорычал он, и в его тоне слышалась ревность, тщательно спрятанная за грубостью.

— Просто… — она попыталась выдохнуть, но он перебил.

— Что — просто? — его глаза сверкнули опасным огнём. — Думаешь, если ты трахаешься со своим директором, то можешь чувствовать себя королевой офиса?

Элисон вспыхнула. Его слова ударили сильнее пощёчины. Её губы дрожали от злости, но вместе с этим в груди расползалось мерзкое, пугающее тепло.

— Вы отвратительны, — процедила она, стараясь не сорваться.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её щёку.

— Отвратителен? — прошептал он, губы почти касались её кожи. — Ты ненавидишь меня? Тогда почему твои глаза блестят всякий раз, когда я рядом? Почему ты смотришь на меня так, будто хочешь вцепиться ногтями в мою спину, когда я держу тебя под собой?

Её сердце сбилось с ритма. Она ненавидела его — за каждое слово, за эту уверенность, за то, что он видел её насквозь. Но ещё сильнее ненавидела себя — потому что часть из сказанного была правдой.

Она попыталась вырваться, но его рука сомкнулась на её запястье. Его хватка была слишком крепкой, слишком властной.

— Отпустите! — её голос сорвался, дрогнув, словно нота, сыгранная на пределе. Она рванулась, но его пальцы будто впились в её кожу, не давая ни малейшего шанса освободиться. Лицо горело, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот прорвёт грудную клетку.

— Что это с тобой? — неожиданно его тон изменился. Он смотрел прямо ей в глаза, и это было не просто любопытство, а настойчивое, почти болезненное желание вырвать из неё правду. — Ты плакала?

Элисон почувствовала, как предательски дрогнули ресницы. Она тут же отвела взгляд в сторону, стиснула зубы — только бы не дать ему увидеть, что его слова задели её глубже, чем она готова признать.

— Это не касается вас, — процедила она, и голос её прозвучал холодно, но слишком тихо, будто у неё вырвали силу.

— Не касается меня? — его пальцы сильнее сомкнулись на её запястье, и он наклонился так близко, что горячее дыхание коснулось её щеки. — Перестань врать. Я вижу тебя насквозь, Миллер. Ты меня бесишь этим. Ты делаешь вид, что я тебе чужой… но тебе достаточно одной моей руки, чтобы вся твоя маска слетела.

— Вы… — она резко вдохнула, стараясь удержать голос твёрдым, — и есть чужой.

Эти слова он принял, как пощёчину. Его взгляд потемнел, дыхание стало резким, а в голосе прорезался опасный хрип.

— Чужой? Серьёзно? Чужой не знает, как ты выгибаешься, когда я держу тебя за талию и вхожу в тебя так глубоко, что у тебя рвётся голос. Чужой не знает, как ты царапаешь ногтями мне спину, пока я трахаю тебя.

Элисон задохнулась. Её пальцы сами сжались в кулак, и желание ударить его вспыхнуло мгновенно. Но хуже было другое: каждое грязное слово оживляло воспоминания. Она ненавидела его за то, что он говорил правду.

— Вы… мерзавец, — прошептала она, но голос предательски дрожал не только от злости, а ещё и от жара, который расползался по её телу.

Он усмехнулся, и эта усмешка была, как нож.

— Забавно, Миллер. Ты строишь из себя ледышку, но я-то знаю, как легко ты плавишься. Думаешь, я не вижу, как ты ревнуешь? — он сузил глаза. — Каждой секретарше, которая заглядывает в мой кабинет. Ты воображаешь, что я их трахаю?

Её сердце рванулось в груди, а лицо вспыхнуло. Он попал в самую больную точку.

— Вам льстит думать, что я вообще об этом думаю, — её голос звучал резко, но дыхание сбивалось, а взгляд предательски метнулся в сторону.

— Врёшь, — его ухмылка стала шире. — Ты ненавидишь саму мысль, что я мог бы взять другую. Но знаешь, что самое дерьмовое? Я и не брал. Не позволял. Потому что всё, чего я хочу, — это ты.

Элисон ощутила, как земля уходит из-под ног. Она хотела закричать, ударить его, убежать, но вместо этого её тянуло к нему, и это сводило с ума.

Она вырвала руку из его хватки, и голос сорвался на крик:

— Ненавижу тебя!

— А я тебя, — спокойно ответил он, и в этом спокойствии слышалось больше страсти и ярости, чем в любых криках. — Но, чёрт возьми, хочу сильнее, чем ненавижу.

— Пообедай со мной сегодня, — его слова прозвучали как приказ, хотя он попытался придать им форму просьбы. Голос был низким, настойчивым, не оставляющим пространства для уклончивого ответа.

— Нет! — её ответ сорвался слишком резко, громче, чем она рассчитывала. Элисон попыталась вырвать руку, но его пальцы, словно стальные кандалы, держали её слишком крепко. С каждой секундой её охватывало всё большее чувство паники — не только от его силы, но и от того, что внутри неё самой что-то предательски откликалось на эту хватку.

— Ты ведь сама сказала, что на работе мы будем говорить только о делах, — тихо, почти с усмешкой, произнёс Уилл, наклоняясь ближе. — Но скажи, как ты собираешься обсуждать личное? Ты забыла, что у нас общий сын?

Его голос звучал не просто настойчиво — в нём было что-то обжигающе личное, и Элисон почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Что-то с Рэем? — спросила она, нахмурив брови. Её голос всё ещё дрожал от злости, но в нём проскользнула тревога. Она автоматически схватила его за руку, словно боялась услышать ответ.

На миг в его глазах мелькнуло что-то мягкое. Уилл почувствовал её страх, и это странным образом коснулось его глубже, чем он ожидал. Он медленно разжал пальцы, отпуская её, но взгляд не отвёл — напротив, удерживал её так же крепко, как минуту назад удерживали руки.

— Я заберу тебя в час, — сказал он глухо, уверенно, хотя в груди у него тоже бушевали сомнения.

— Уилл, — её голос стал тише, уязвимее, — что с Рэем? — В её глазах плескалась настоящая паника, и эта слабость, эта трещина в её броне делала её ещё прекраснее.

Он позволил себе едва заметную улыбку. Она даже не подозревала, что в такие минуты, когда страх обнажал её чувства, она становилась для него невыносимо желанной.

— О-о-о… — протянул он с лёгким поддразниванием. — Мы уже перешли на «ты»?

Она не ответила, её лицо оставалось напряжённым, губы плотно сжаты, взгляд требовал объяснений.

— Скажи, что с Рэем, — потребовала она, и голос её звучал твёрдо, хотя предательская дрожь в словах выдавала внутреннее волнение.

— С ним всё хорошо, — спокойно ответил Уилл, и в его тоне прозвучала уверенность, от которой хотелось верить, даже если разум сопротивлялся. — Но есть кое-что, о чём нам нужно поговорить. Это касается только его. Поэтому будь готова: я зайду за тобой.

Она выдохнула, но в её глазах всё ещё оставалось сомнение.

— Если это касается Рэя — я выслушаю, — её голос прозвучал холодно, словно удар кнута. — Но других тем обсуждать я не собираюсь.

Он не ответил. Лишь сжал челюсти так сильно, что скулы заострились, и в глазах мелькнула тень — слишком тёмная, чтобы не заметить. Она была права, чёрт возьми. Но в груди что-то рвалось наружу: желание поговорить с ней не только о сыне, а обо всём, что он держал в себе, годами давило.

Когда стрелки приблизились к часу, Уилл вышел из кабинета. В коридоре его внимание сразу привлёк букет — огромный, хищно-красный, словно специально выставленный напоказ. Розы выделялись на фоне строгих серых стен, их аромат был удушающе сладким, и он словно забивался ему под кожу.

Элисон держала в руках открытку. Чёртова открытка. Она выглядела так, будто этот проклятый клочок бумаги важнее всего, что он мог ей сказать. Её пальцы слегка дрожали, когда она прижимала её к себе, а сотрудники вокруг перешёптывались, как школьницы.

— Я слышала, это от тайного поклонника, — прошипела одна.
— Да брось, это же мистер Мэтт, — усмехнулась другая, и в её голосе прозвучала зависть.
— Нет, нет, он сегодня даже не появлялся в офисе! — перебила третья.

Имя «Мэтт» будто ударило в висок. Уилл почувствовал, как в груди что-то сжалось, а кровь закипела. Какая, к чёрту, разница, от кого эти розы? Но мысль о том, что кто-то другой мог послать их Элисон, словно нож полоснула по сердцу.

В этот момент одна из сотрудниц — смазливая блондинка, чьё имя он даже не утруждал себя запоминать, подошла ближе, расплываясь в улыбке:
— Мистер Уилл!

Её ладонь скользнула по его груди, будто это было естественно. Он заметил, как Элисон, мельком взглянув, тут же отвернулась и пошла прочь, к лестнице. Её шаги были быстрыми и уверенными, но он видел: она убегала.

— Убери руки! — резко оттолкнул он девушку, и та ахнула, не ожидая такой грубости. Уилл даже не посмотрел в её сторону, рванув за Элисон.

Он догнал её у выхода, где солнечный свет заливал коридор, превращая всё вокруг в теплое сияние. Но внутри него бурлила ярость, гулкая и беспощадная.

— Между нами нет ничего! — выпалил он. Слишком громко, слишком резко, словно оправдывался. Хотя сам не понимал — зачем.

Элисон остановилась и медленно обернулась. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах сверкнул огонёк — тот самый, который всегда сводил его с ума.

— А мне-то что? Зачем ты это говоришь? — её голос прозвучал холодно и отстранённо, как удар ножа в самое сердце.

Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает ревность.

— Просто бесит, что ты думаешь, будто я трахаю здесь каждую секретаршу и вообще не работаю, — рявкнул он, шагнув ближе.

Она усмехнулась — тихо, но так язвительно, что ему захотелось схватить её и встряхнуть.
— Будто это не так.

И тут он заметил открытку, всё ещё зажатую в её пальцах. Этот белый конверт в её руке словно издевался над ним. Слишком яркий, слишком наглый.

Не думая, он вырвал её из её ладоней. Его пальцы обожгли её кожу, а её глаза вспыхнули яростью.

— Уилл, верни! — голос Элисон сорвался, в нём проскользнула паника, но он будто и не слышал её. Его сильные пальцы уверенно развернули открытку, и глаза скользнули по строкам.

«Ты, наверное, забыла меня? Потому напоминаю тебе о своём существовании. Мы скоро встретимся, Элисон Миллер. Твой поклонник из прошлого».

Уилл нахмурился, сжав бумагу так, что та чуть не порвалась в его руках. Чушь. Какая-то жалкая дешевая интрига, но кровь закипела так, словно он прочёл угрозу. В висках застучало, и он резко поднял взгляд на Элисон.

— Кто это? — его голос прозвучал глухо, но в нём сквозила ярость.

— Я не знаю, — тихо сказала она, и, что хуже всего, избегала его взгляда.

Эта её сдержанность бесила сильнее любых слов.

— «Поклонник из прошлого»? — он усмехнулся, но в его тоне слышался металл. — Объясни, Элисон.

— Какая разница? — её плечи выпрямились, и в голосе зазвучала холодная уверенность. — Лучше скажи сразу, о чём ты хотел поговорить.

Он видел, как она старается быть спокойной, но тонкая дрожь её пальцев выдавала беспокойство. И эта открытка, и проклятый букет — словно чужая рука, протянутая в его жизнь.

Уилл сжал челюсти так сильно, что скулы напряглись, готовые порезать воздух. Ему хотелось схватить этот чёртов букет и вышвырнуть его прямо на улицу. Но она, наоборот, едва заметно улыбнулась, вдохнув аромат роз, и от этого внутри него что-то оборвалось.

— Учти, — его голос стал низким и жёстким, — я не позволю другому мужчине играть роль в жизни моего сына.

Элисон резко подняла на него глаза. В её голубых зрачках вспыхнула решимость, граничащая с вызовом.

— По-любому в моей жизни будет другой мужчина, — отчеканила она. — Так же, как в твоей — всегда найдётся «другая». Кстати… где Лилиан? Почему она не приехала с тобой?

Её слова вонзились остро, как нож. Он хотел отрезать: «Не твоё дело», но язык будто прилип к нёбу. Он лишь молча пошёл вперёд, в сторону выхода из здания.

В Лос-Анджелесе стоял жаркий день. Солнечный свет заливал улицы, и даже кондиционированный воздух внутри здания не мог полностью скрыть его зной. Они пересекли улицу и вошли в кафе на углу, где витали запахи свежей выпечки и обжаренных зёрен кофе. Здесь было прохладнее, но напряжение между ними не спадало, наоборот — становилось гуще.

— Не утруждайтесь, мы ненадолго, — с улыбкой произнесла Элисон официантке, когда та предложила поставить её цветы в вазу.

Он знал — она сделала это специально. Удар в самое уязвимое место.

— Как пожелаете, мисс, — ответила девушка, и Уилл ощутил, как раздражение снова взвилось в груди.

Они сели у широких панорамных окон, из которых открывался вид на шумную улицу — где-то вдали слышались гудки машин, прохожие спешили по своим делам, а Лос-Анджелес, как всегда, жил своей безумной жизнью. Но внутри этого небольшого кафе всё внимание концентрировалось только на них двоих.

Элисон аккуратно положила букет на подоконник, словно он был драгоценностью, и неспешно раскрыла меню. Её жесты были спокойными, почти демонстративно медленными, и это бесило его до дрожи.

Телефон на столе бесконечно вибрировал, высвечивая новые уведомления. Она делала вид, что не замечает, но он видел, как каждый звук заставляет её ресницы дрогнуть.

Громко захлопнув меню, Уилл словно нарочно разрезал тишину между ними. Глухой звук заставил Элисон вздрогнуть, её длинные ресницы дрогнули и приподнялись, открыв голубые глаза, но почти сразу она снова упрямо опустила взгляд на стол, будто не желая дать ему даже крупицы своей реакции.

— Ты так и не собираешься ответить? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Внутри копилась злость, и он не мог её скрыть.

Но прежде чем Элисон успела что-то сказать, к их столику подошла официантка — темноволосая девушка в чёрном фартуке, с маленьким блокнотом в руках. Она выглядела чуть моложе Уилла, но уже уверенно держалась, словно привыкла к капризам клиентов.

— Вы уже готовы сделать заказ? — спросила она мягким, почти певучим голосом.

— Я буду рибай средней прожарки, к нему трюфельное пюре и бокал «Каберне Совиньон», — сказал Уилл, даже не заглянув в меню. Его взгляд был прикован к Элисон, а в уголках губ играла ухмылка — он явно ждал её реакции.

— Что-нибудь ещё? — уточнила официантка, чуть дольше, чем нужно, задержав взгляд на его лице.

— Ваш номер, — добавил он небрежно, иронично улыбнувшись.

Элисон резко подняла глаза на него, потом на официантку, которая слегка смутилась, но в её улыбке мелькнуло кокетство.

— Думаю, ваша девушка будет против, — осторожно заметила она, позволяя себе вольность.

— Я не его девушка! — мгновенно выпалила Элисон, голос её прозвучал твёрдо и слишком громко для маленького зала. Несколько человек у соседних столиков обернулись, и это только усилило напряжение. — Думаете, я позволила бы такому мужчине сидеть со мной за одним столом? Я слишком уважаю себя, — добавила она, аккуратно закрыв меню и отложив его в сторону так, будто ставила точку в споре.

Официантка слегка кивнула, её лицо стало серьёзнее. — Я понимаю. А что для вас, мисс?

— Салат с киноа, манго и авокадо, плюс свежевыжатый апельсиновый сок, — произнесла Элисон, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. Но Уилл заметил лёгкую дрожь в её руках, когда она поправляла волосы.

— Отличный выбор. Заказ будет готов минут через двадцать, постараемся быстрее, — сказала официантка и ушла, оставив их вдвоём.

Уилл откинулся на спинку кресла и, скрестив руки на груди, с ленивым интересом посмотрел на Элисон.

— Такому какому парню? — наконец произнёс Уилл, откидываясь на спинку стула. Его голос прозвучал лениво, но в глазах сверкнула искра, слишком острая, чтобы быть простой насмешкой.

— Такому как ты, — отчеканила Элисон, скрестив руки на груди. Её поза напоминала броню, а тонкие губы сжались в прямую линию, будто она пыталась удержать всё, что кипело внутри.

— И что с «таким как я»? — он наклонился вперёд, его тёмные глаза словно прожигали её насквозь.

— Ты жаждешь внимания. Девушки для тебя — игра. Ты живёшь ради того, чтобы почувствовать себя желанным, — её голос был холодным, но в нём дрожала горечь, выдавшая больше, чем она хотела показать.

Уилл усмехнулся, наклонив голову набок. Его пальцы нервно постукивали по краю бокала с водой.
— А кто, скажи мне, не любит быть желанным? Я свободный мужчина. Холостой. Мне никто не указывает, с кем спать, кого трахать, у кого просить номер. Почему я должен в этом себе отказывать?

Элисон резко вдохнула и закатила глаза, но в голубых зрачках мелькнуло то, что он уловил сразу — ревность.

— Я тебе этого не говорила. Возможно… — она на секунду замялась, будто слова застряли в горле, — даже завидую.

— В каком смысле завидуешь? — его голос стал ниже, опаснее, будто каждое слово он выдавливал сквозь зубы.

— Ты легко заводишь отношения, — ответила она, стараясь звучать спокойно, но в её голосе слышалась горечь, выданная дрожью. — Легко можешь спросить чей-то номер. Все девушки готовы броситься в твои объятия.

Уилл усмехнулся, хотя внутри всё горело. Слова Элисон не только задевали его, но и будили нечто большее — болезненное, обжигающее осознание, что она ревнует. Ему хотелось ухмыльнуться шире, но вместо этого он ощутил, как пальцы сжались в кулак под столом.

— Не все, — произнёс он тихо, наклоняясь ближе. — Ты, например, всё ещё не хочешь прыгать в мои объятия.

Ироничная усмешка заиграла на его губах, но глаза выдавали другое: тёмную, почти невыносимую жажду.

Элисон закатила глаза, будто пытаясь спрятать вспыхнувшее внутри, и её лицо стало холодным, отстранённым, словно ледяная маска.
— У тебя был шанс. Когда-то. Но ты всё испортил, — бросила она. В её тоне звучало раздражение, но взгляд выдавал больше — боль, недовольство собой и им, настороженность, как у дикого зверя, загнанного в угол.

Он резко наклонился вперёд, так близко, что она почувствовала его дыхание. Его гнев был ощутимым, почти материальным.
— Что значит «я испортил»? — в его голосе слышался сдержанный рык.

— Я не хочу вспоминать, — её голос дрогнул, как стекло перед трещиной. Она нервно заправила за ухо прядь волос, и белая кожа её шеи сверкнула под солнечным светом, пробивавшимся сквозь окна. Этот жест, такой невинный, свёл его с ума ещё сильнее.

— А я хочу! — выкрикнул он, теряя самообладание. Его ладонь с грохотом ударила по столу, заставив бокал дрожать, а воду пролиться на белую скатерть. В кафе повисла тишина, разговоры стихли, и несколько голов повернулось в их сторону.

Элисон вздрогнула, её дыхание сбилось. Она ненавидела этот взгляд — прожигающий, требовательный, опасный. И ненавидела себя за то, что внутри что-то дрогнуло в ответ.
— Ты пришёл сюда говорить о сыне, — её голос был резким, но в нём чувствовалось отчаяние. — Если нет — я ухожу.

— Чёрт! — Уилл с силой ударил кулаком по столу, и звон бокалов прокатился по залу, заставив нескольких посетителей обернуться. Шум кафе мгновенно стих, будто весь зал затаил дыхание, ожидая продолжения.

Элисон резко наклонилась к нему, её голос был почти шёпотом, но в нём чувствовалась дрожь раздражения:
— Прекрати себя так вести. На нас люди смотрят.

Она старалась держаться холодно, но Уилл уловил, как её пальцы сжались в кулак на коленях. В её глазах не было слёз — только ярость и едва заметный блеск эмоций, которые она так тщательно прятала.

В этот момент к ним подошла официантка. Словно невидимая ниточка, её присутствие разрезало напряжённую атмосферу. С улыбкой, но с лёгкой осторожностью, она начала раскладывать блюда: перед Уиллом оказался сочный рибай средней прожарки, сопровождаемый ароматным трюфельным пюре, и бокал густого «Каберне Совиньон», перед Элисон — яркий салат с киноа, кусочками спелого манго и авокадо, рядом — высокий стакан апельсинового сока со льдом.

— Ваш заказ, — произнесла она, аккуратно двигая тарелки. На мгновение официантка задержала взгляд на Уилле и незаметно скользнула к нему запиской с номером. Но он даже не взглянул — его глаза по-прежнему были прикованы к Элисон.

Та заметила этот жест и резко отвернулась. Она чувствовала себя не женщиной, а зрительницей в спектакле, где всё внимание принадлежало только ему. И всё же её дыхание стало чуть чаще, словно она тоже была втянута в эту игру.

Уилл поднял бокал, сделал глоток вина и, откинувшись на спинку стула, бросил:
— Забери Рэя сегодня сама из садика. Мне нужно уехать в Бостон на пару дней.

Вино обожгло его горло, оставив терпкий вкус, словно продолжение их разговора.

— Хорошо. Спасибо, что предупредил, — её голос звучал тихо, но в каждом слове чувствовалась холодная отстранённость. Она аккуратно зачерпнула ложкой салат, будто пытаясь скрыться за этим жестом, и в то же время его слова ударили в неё больнее, чем она хотела показать.

Внутри Уилла всё клокотало. Он хотел сказать больше, хотел разорвать эту ледяную стену между ними, но понимал: любое лишнее слово будет звучать как обвинение.

Элисон отпила глоток апельсинового сока. Лёд звякнул о стенки стакана, а её мысли заметались, словно в хаотичном вихре. Сладость напитка не чувствовалась — её губы произнесли то, что она пыталась долго сдерживать:

— А ты не думал вернуться в Бостон?

Этот вопрос ударил в самое сердце. Уилл резко поставил бокал на стол, почувствовав, как в нём разгорается злость. Неужели она действительно так хочет его исчезновения?

— А тебе-то что? — его голос прозвучал грубо, резким рывком. — Даже если я и решу вернуться, то заберу сына с собой.

Он увидел, как Элисон вскинула на него глаза. Они были широко раскрыты — смесь удивления и страха. Но слёз не было. Только холодная ярость, которая, казалось, сдерживала её от того, чтобы не ударить его прямо здесь, на глазах у всего кафе.

Он ждал её крика, вспышки гнева, но вместо этого она замолчала. На её лице застыло странное выражение — будто она что-то взвешивала внутри, словно готова была произнести слова, которые перевернут всё.

— Если бы я позволила тебе забрать Рэя… — она замялась, а потом, словно бросив вызов самой себе, продолжила: — Ты бы разрешал мне видеть его хотя бы несколько раз в год?

Уилл едва не задохнулся от ярости. Смысл её слов пронзил его, как нож: неужели она готова отдать ему ребёнка только ради того, чтобы больше не сталкиваться с ним?

— Ты эгоистка! Уверена ли ты вообще, что думаешь о ребёнке? — голос Уилла разрезал тишину кафе, заставив обернуться даже тех, кто был погружён в собственные дела. — Иногда я сомневаюсь, что ты вообще его мать.

Кресло с грохотом скользнуло по кафельному полу, когда он резко отодвинул его. Несколько посетителей нахмурились, недовольно глядя на него, но Уилла это не волновало. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Казалось, ещё немного — и он перевернёт стол, сметая со скатерти бокалы, приборы и этот чёртов букет роз, который жёг ему глаза своей показной нежностью.

Элисон молчала. Лицо её оставалось бледным, но в глубине глаз, скрытых за колючим блеском, таилась боль. Её пальцы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Он видел, как её губы дрогнули, но вместо ответа она просто отвернулась, словно давая понять, что у неё нет сил спорить.

Эта тишина сводила его с ума. Он хотел криков, упрёков, обвинений — чего угодно, лишь бы не этого равнодушия, которое прожигало его изнутри.

— Скажи хоть что-то! — рявкнул он, нависнув над столом. — Ты понимаешь, что, предлагая мне забрать Рэя, ты звучишь так, будто готова отказаться от собственного сына?

Элисон сжала руки на коленях, её спина оставалась прямой, но он видел, что внутри она трещит по швам. — Ты не понимаешь… — выдавила она наконец, её голос был низким и хриплым. — Мне тоже невыносимо это говорить.

Но его уже захлёстывала ярость. Он резко отвернулся, прошёл к выходу, даже не взглянув на неё. Шум за его спиной вернулся, но в ушах всё ещё звенела её фраза — «Если бы я позволила тебе забрать Рэя…». Эти слова жгли его, словно предательство.

Элисон осталась сидеть, не в силах пошевелиться. Слёзы выступили на глазах, и теперь уже не было смысла их скрывать — Уилл ушёл. В груди всё сжалось, и ей казалось, что кислорода в этом переполненном ароматами кофе и выпечки зале катастрофически не хватает.

— Мисс, вы в порядке? — мягкий голос официантки коснулся её плеча, возвращая в реальность.

Элисон торопливо смахнула слезу и, собравшись, ответила:
— Всё хорошо. Просто принесите счёт, пожалуйста.

— Но… ваш заказ… — девушка смущённо посмотрела на нетронутый салат и бокал сока.

— Неважно, — перебила её Элисон, её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — Просто счёт.

Официантка кивнула и отошла, оставив Элисон наедине с её мыслями. А мысли крутились лишь вокруг одного — как теперь жить дальше после этого разговора и после его слов, ранивших глубже любого удара.

                             ***

Вечером, забрав Рэя из садика, Элисон решила пройтись с ним пешком, прежде чем вернуться домой. Лос-Анджелес встречал их мягким закатным светом: небо переливалось розово-золотыми оттенками, а тёплый ветерок приносил запахи океана, смешанные с ароматом уличного кофе и свежей выпечки из ближайшей пекарни. Пальмы тянулись вверх, их листья шелестели от лёгкого бриза, а вдали шумела бесконечная лента машин, катящих по фривею.

— Мам, а где папа? — вдруг спросил Рэй, глядя на неё серьёзными глазами. В его голосе прозвучала лёгкая тревога.

Сердце Элисон болезненно сжалось. Она глубоко вдохнула, будто это могло скрыть её волнение.

— Он сказал, что ему нужно уехать по делам, — ответила она спокойно, но внутри чувствовала, как голос предательски дрогнул.

— Опять? — нахмурился малыш. — Он всегда уезжает. Он что, снова надолго?

Элисон остановилась прямо у края небольшой аллеи, где свет фонарей только начинал загораться. Она присела на корточки, обняв его лицо ладонями. В его глазах читалась детская обида, такая настоящая и искренняя, что у неё самой перехватило дыхание.

— Нет, милый, ненадолго, — прошептала она, поцеловав его в лоб. — Он ведь всегда возвращается, потому что без тебя не может. Ты его сын, и он тебя любит.

Рэй на секунду задумался, потом тихо спросил:

— А ты тоже без него не можешь?

Эти слова ударили сильнее любой правды. Элисон прижала его к себе, стараясь скрыть дрожь в руках. Как я могла вообще предложить Уиллу забрать Рэя? Как могла даже подумать, что смогу жить без него? И только теперь, глядя в эти доверчивые глаза, она поняла: без сына её мир бы рухнул.

— Мам, ты плачешь? — тревожно спросил Рэй, прищурившись и вглядываясь в её лицо.

— Нет, что ты, — поспешила она улыбнуться. — Просто ветер щиплет глаза.

Она быстро отвела разговор:
— Хочешь чего-нибудь вкусного?

— Мороженого! — радостно выпалил он, тут же позабыв про свои тревоги. — Клубничного, как в прошлый раз!

Элисон улыбнулась, и эта улыбка была уже настоящей, мягкой.

— Конечно, сынок. Всё, что захочешь.

Они подошли к небольшому уличному киоску. Изнутри тянуло сладким запахом вафельных рожков, а рядом, у лавочек, смеялись студенты, едва не проливая кофе навынос. Элисон взяла себе шоколадное мороженое, а Рэю — его любимое клубничное. Он сразу вцепился в рожок, облизавшись и запачкав нос.

Она смеялась, наблюдая за ним, и впервые за день почувствовала лёгкость. Закатное солнце окрашивало небоскрёбы в золотой, воздух был тёплый, и Лос-Анджелес вокруг казался прекрасным.

Вот оно, моё настоящее. Моё счастье. Мой Рэй, — подумала она, прижимая его к себе. — И как я могла даже на секунду подумать, что смогу жить без него?

                              ***

Как только самолёт приземлился в Бостоне, Уилл почувствовал, как тяжесть усталости навалилась на плечи. Но отдых был не для него. Вопросы, которые накопились, жгли ему грудь сильнее любой работы. Он должен был узнать правду — сейчас, немедленно.

Он не стал звонить заранее. Не хотел давать ей времени подготовиться. Когда тяжёлая дверь особняка отца и бабушки скрипнула и впустила его внутрь, Уилл уже кипел от злости. В коридоре пахло дорогим деревом и старым вином, а тишину нарушал лишь звук телевизора из гостиной.

Она сидела там, в массивном кресле у окна, закутанная в тонкий кашемировый плед, с тростью под рукой. На экране мелькало какое-то бесконечное ток-шоу, но её глаза, увидев его, расширились.

— Уилл? — в её голосе звучало искреннее удивление. — Ты не предупредил, что приезжаешь!

Он застыл, глядя на неё. Та, которую он боготворил в детстве. Та, что когда-то казалась самой доброй женщиной в мире. Теперь же перед ним сидел человек, который, возможно, разрушил его жизнь.

— Бабушка… — голос дрогнул, сорвался. Он сделал шаг ближе. — Скажи мне.

— Что с тобой? — нахмурилась она, поднимаясь с дивана медленно, осторожно опираясь на трость. — Ты меня пугаешь, мальчик. Что-то случилось?

Он хотел держаться, но ярость прорвалась сквозь его броню. Слёзы сами покатились по щекам, он смахнул их грубо ладонью, будто стыдясь своей слабости.

— Почему ты так со мной поступила? Почему, чёрт возьми?! — выдохнул он, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки.

Её лицо на мгновение застыло в недоумении, затем она натянуто улыбнулась, словно хотела разрядить обстановку.

— Господи, о чём ты говоришь, Уилл?

— Не смей! — взорвался он. Его голос прогремел по залу, как раскат грома. — Не смей притворяться! Ты знала. Ты, чёрт возьми, знала, что мой ребёнок не умер пять лет назад. Ты знала!

Слова резали воздух, как нож. Он шагнул к ней ближе, его глаза сверкали.

— Что за глупости? — попыталась она взять себя в руки, но её пальцы судорожно сжали рукоятку трости.

— Глупости?! — Уилл сорвался на крик. — Я всё знаю! Мой сын жив. Ему пять лет. Его зовут Рэй.

В её взгляде мелькнуло то, что он боялся увидеть: тень страха. Настоящая, неприкрытая.

— Кто сказал тебе эту чушь? — спросила она резко, голос дрогнул.

— Элисон Миллер. Его мать. — каждое слово он произнёс, словно приговор.

Она отвела взгляд. Секунда — и этого хватило. Он понял. Увидел. Почувствовал.

— Значит, это правда? — голос его хрипел от гнева. — Ты позволила мне поверить, что мой ребёнок мёртв. Ты, чёрт возьми, уничтожила меня!

В нём всё взорвалось. Он пнул ближайшую мраморную статую — тяжёлый объект рухнул на пол и разлетелся на десятки осколков. Грохот эхом прокатился по дому, заставив бабушку вскрикнуть и схватиться за грудь.

— Зачем?! — он кричал, уже не контролируя себя. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала со мной?!

В гостиную вбежали служанки, ошарашенно глядя на него и разбросанные по полу осколки. За ними — охрана, замерев на пороге. Но Уилл даже не заметил их. Всё его внимание было приковано к женщине, которая прятала глаза, будто хотела скрыться от его ярости.

Он стоял перед ней, дышал тяжело, будто только что пробежал милю, и чувствовал, как его душит смесь ненависти и боли. Она была единственной, кому он верил безусловно. И именно она оказалась той, кто предал его самым жестоким образом.

— Пошли все вон! — рявкнул Уилл, и охрана вместе со служанками в панике разбежалась, словно подчиняясь диктатору. Тяжёлая дверь хлопнула, и в доме снова воцарилась тишина. Только его яростное дыхание заполняло пространство.

Старуха, опершись на трость, смотрела на него с выражением раздражённого ужаса.
— Что ты творишь? — её голос сорвался на визг. — Это снова эта девка крутит тебе мозги? Да сколько можно позволять ей портить твою жизнь?!

— Это мой ребёнок, мать твою! — взорвался Уилл, кулаки дрожали от напряжения. — Мой сын, чёрт возьми! Он точная копия меня. Даже тест ДНК не нужен, чтобы это понять!

Лицо старухи дёрнулось, ресницы затрепетали. На секунду она растерялась, но быстро собралась и сжала губы в тонкую линию.

— Ты бредишь, — процедила она. — Разве можно верить словам этой девки? Она манипулирует тобой, как хочет.

Уилл с силой ударил ладонью по стеклянному столу — хрустальный бокал, стоявший на краю, полетел на пол и разлетелся осколками.

— Как ты могла так поступить со мной?! — его голос гремел по дому. — Ты знала всё это время и молчала! Ты лишила меня пяти лет жизни с моим сыном!

Бабка резко стукнула тростью о мраморный пол.
— Хватит истерик! — выкрикнула она, в её взгляде мелькнуло то самое холодное презрение, которое Уилл помнил с детства. — Я не обязана оправдываться перед тобой. Ты всегда был слишком вспыльчивым, и теперь эта твоя сучка дёргает за твои ниточки.

— Не смей её так называть! — Уилл шагнул вперёд, его тень упала на старуху, и она инстинктивно отступила назад.

— Я знала, что она родила, — наконец бросила старуха, приподняв подбородок с вызовом. — И знаешь что? Я приходила к ней. Хотела предложить отдать ребёнка тебе и Лилиан. Вы были бы идеальной парой, достойной этой семьи. Но эта глупая девчонка захлопнула дверь перед моим лицом и заявила, что ненавидит нас всех. Что хочет оборвать с тобой все связи.

Её голос звучал ядовито, слова — словно кинжалы. Она смотрела на Уилла так, будто винила его в том, что он вообще связался с Элисон.

— Значит, ты действительно хотела отобрать у неё сына? — его голос стал тише, но опаснее. — Всё ради того, чтобы выставить перед миром красивую картинку? Чтобы твой драгоценный внук и Лилиан сияли, как семейка из рекламы?

— Ты неблагодарный! — взорвалась она. — Всё, что я делала, было ради тебя. Ради твоей репутации, ради этой семьи. А ты, как мальчишка, бежишь за юбкой девки, которая разрушает твою жизнь!

— Ради меня? — Уилл горько рассмеялся, но смех звучал злобно. — Ты никогда не думала обо мне. Всё всегда было ради твоей чёртовой гордости, ради имени Хадсонов, ради того, чтобы люди смотрели на тебя и завидовали.

Он резко поднялся, снова пнув осколки статуи, и осколки громко зазвенели под ногами. Его лицо перекосилось от боли и злости.
— Ты ненавидишь Элисон так же, как ненавидела мою мать. Ты готова стереть всё, что не вписывается в твою идеальную картинку.

— Замолчи! — закричала она, и в её голосе прорезалась старческая истерика. — Я не позволю тебе сравнивать эту девку с твоей матерью!

Но Уилл уже не слушал. Он кипел, его грудь вздымалась от гнева.
— Судьба, значит, решила поиздеваться надо мной, — прошипел он. — Сначала Лилиан, потом Элисон, потом сын, о котором я узнаю только сейчас… А теперь ещё и ты. Человек, которому я доверял больше всех, вонзил мне нож в спину.

— Что здесь происходит? — раздался строгий голос из дверей.

Уилл резко обернулся. На пороге стоял Гарри, его отец. В костюме, с папкой в руках, он выглядел таким же властным, как всегда, но в глазах читалась тревога.

— Уилл? — Гарри шагнул вперёд, его лицо смягчилось. — Ты вернулся?

Он подошёл и крепко обнял сына, похлопав его по спине, словно хотел удержать от падения в бездну.

— Этот мальчишка, — старуха ткнула тростью в сторону Уилла, её голос был наполнен презрением, — совсем обезумел!

Но Уилл поднял голову, его глаза полыхали огнём. Он чувствовал: сейчас или никогда. Он должен сказать отцу правду.

— Отец, — голос Уилла прозвучал твёрдо, почти угрожающе. — Есть кое-что, о чём ты даже не догадываешься. Бабушка скрывала от меня моего сына… а от тебя — твоего внука.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как стрелки на массивных часах над камином отсчитывают секунды. Уилл стоял у окна, стиснув кулаки, как зверь в клетке, готовый сорваться. Гарри поднялся с кресла, его лицо застыло в маске тревоги, а взгляд метался от сына к матери.

— Мама… — выдохнул он, пытаясь справиться с нахлынувшей злостью. — Почему ты ничего не сказала? Почему скрыла от нас, что у Уилла есть сын?

Старуха медленно отодвинула стакан с водой, словно вопрос показался ей скучным. На лице — ни тени вины, лишь ледяное равнодушие.

— Эта девка… — её голос прозвучал с ядовитым презрением. — Она не пара моему внуку. Я не собиралась позволить ей втянуть его в свою убогую жизнь.

— Хватит! — рыкнул Уилл так, что люстра над ними дрогнула. Он шагнул вперёд, но Гарри резко схватил его за руку.

— Спокойно! — сказал отец, но в его голосе слышалась неуверенность.

Уилл вырвал руку, глаза полыхали.
— Ты понимаешь, отец? Она лишила меня пяти лет жизни с сыном! Пяти грёбаных лет!

— Хватит устраивать спектакль, — бабка ударила тростью по полу. — Ты сам виноват, что связался с ней. А теперь хочешь обвинить меня?

— Мама, — Гарри поднял ладонь, пытаясь урезонить её. — Ты не имела права скрывать это ни от меня, ни от него.

— А ты, — она резко перевела взгляд на Уилла, — всегда был слепым. И сейчас такой же. Ты позволил этой девчонке разрушить твою жизнь.

Уилл не выдержал, шагнул ближе, его голос сорвался:
— Ты хочешь сказать, что разрушила мою жизнь ты! Потому что тебе было удобно так.

— Успокойся! — Гарри снова пытался вставить слово, но бабка перекрыла его.

— Я устала, — процедила она сквозь зубы. — Сначала твоя мать со своей жалкой добротой, теперь эта Миллер. Две слабые женщины, которые сделали из тебя посмешище.

— Замолчи, — тихо, но угрожающе бросил Уилл. Его пальцы побелели, сжимая край стола.

Старуха презрительно усмехнулась.

— Ладно, раз на то пошло, скажу прямо. Да, я ненавидела Хелен. Ненавидела всей душой. И тебя тоже чуть не возненавидела, пока не вспомнила, что ты сын моего сына.

В груди у Уилла всё сжалось.
— Что? — его голос сорвался, в глазах стоял шок. — Ты… ненавидела мою мать? Женщину, которая подарила мне жизнь?

— Да, я ненавидела твою мать. — слова старухи прозвучали холодно, почти с наслаждением. — И тебя тоже чуть не возненавидела… но вовремя вспомнила, что ты сын моего сына.

Эти слова ударили сильнее, чем любой кулак. Уилл почувствовал, как в груди что-то ломается, будто рвётся тонкая нить, державшая его на плаву. В висках стучала кровь, дыхание стало тяжёлым.

— Когда она переступила порог нашего дома, — продолжала бабка с ядовитым спокойствием, — я сразу знала: сделаю всё, лишь бы её здесь больше не было.

Уилл взорвался.

— Что ты, чёрт возьми, несёшь? — голос его был грубым, хриплым от ярости. Он шагнул ближе, кулаки сжались до боли. — Это была моя мать! Она жила ради нас! А ты топтала её надежды, будто они ничего не значили!

Старуха лишь выгнула спину, её тон стал ещё более ядовитым:

— Ты слишком наивен, Уилл. Она думала только о себе. Пока твой отец развлекался на стороне, она мечтала сбежать подальше и бросить вас обоих.

Мир пошатнулся. Эти слова, произнесённые с таким холодным равнодушием, ударили в самую больную точку. Гнев захлестнул его окончательно.

— Хватит! — проревел он, и голос его раскатился по гостиной, как гром. Гарри вскочил с кресла, но даже его вмешательство не могло заглушить ярость сына.

— Что вы сделали?! — Уилл почти кричал, лицо его исказилось. — Какого чёрта вы устроили? Думаете, раз люди беднее вас, значит, можно смотреть на них, как на грязь? Вы растоптали мою мать, а теперь пытаетесь оправдаться!

Он чувствовал, как к глазам подступают слёзы — не слабости, а боли, такой острой, что её невозможно было скрыть.

— Все эти годы… — его голос сорвался, но он продолжил, не отводя взгляда от бабки. — Все эти годы я ненавидел её, думал, что она нас предала. А теперь понимаю — она просто не выдержала вашей ненависти!

Уилл резко вдохнул, будто воздух давил на грудь.

— А потом… — его голос дрожал от напряжения. — Потом вы лишили меня ещё большего. Пять лет я жил, думая, что мой ребёнок мёртв! Пять лет! А он был жив, и вы молчали!

Он смотрел на бабку так, будто хотел прожечь её взглядом.

— Сейчас я вас ненавижу, — произнёс он почти шёпотом, но от этого его слова прозвучали страшнее грома. — Вы мне противны. И знайте одно: моей ноги больше не будет в этом доме. Никогда.

Уилл вылетел из дома, хлопнув тяжёлой дверью так, что в стекле дрогнули занавески. Воздух снаружи был другим — неуютным, липким, с запахом сырой листвы и асфальта, который ещё не успел остыть после жаркого дня. Казалось, ночь сгущалась гуще, чем должна была, и каждый шаг отдавался эхом в его ушах. Он шёл быстро, почти бежал, будто сам дом выталкивал его прочь, и только сердце билось — неровно, бешено, так, словно рвалось из груди.

Уилл сжал ключи в ладони так, что металл врезался в кожу. Он чувствовал — злость кипит, но где-то в глубине её подтачивал ледяной страх. Он только что узнал, что мать всю жизнь презирали, что пять лет его обманывали с сыном. Мир рушился, а внутри клубилась ненависть.

Когда он дошёл до машины, ему показалось, что вокруг стало слишком тихо. Ни звука. Даже цикады, обычно заливавшие этот двор треском, умолкли, будто сама ночь задержала дыхание. Он бросил взгляд на окна дома — и впервые в жизни ощутил, что это место, где он рос, стало ему чужим.

Он резко открыл дверцу, влетел в салон, но перед тем как повернуть ключ зажигания, поймал себя на странном ощущении: будто кто-то наблюдает. Взгляд его метнулся к дороге. Там, чуть поодаль, в тени деревьев, стояла фигура. Чёрный капюшон скрывал лицо, но взгляд — тяжёлый, жгучий — Уилл почувствовал кожей, даже сквозь толщу ночи.

Его пальцы сжали руль. Инстинкты сработали мгновенно: он понял, что это не случайный прохожий. Внутри всё напряглось.

Фигура чуть двинулась, и в тусклом свете фонаря что-то блеснуло. Металл. Уилл успел разглядеть — оружие.

— Чёрт… — выдохнул он, опускаясь ниже руля.

И почти в ту же секунду ночная тишина разорвалась выстрелом. Звук был резкий, как удар кнута, и зазвенел в ушах так, что на мгновение он перестал слышать что-либо. Заднее стекло машины взорвалось градом осколков, и мелкие куски впились в его кожу.

Он резко вдавил педаль газа, машина сорвалась с места, визжа шинами по асфальту. Уилл чувствовал, как сердце грохочет, а дыхание рвётся наружу. Он не мог позволить себе паниковать, но пальцы дрожали так, что руль скользил в ладонях.

Когда он вылетел со двора на трассу, только тогда осознал: он жив. Но в груди стоял ком. Потому что та тень у дома не просто хотела его напугать — она пришла убить.

Он судорожно схватил телефон, пальцы дрожали так сильно, что он едва мог попасть по цифрам. Сердце билось в ушах, дыхание сбивалось, а по спине бежал липкий холодный пот. Когда наконец на линии раздался знакомый голос, Уилл едва не выдохнул с облегчением.

— Уилл? — Роберт говорил тревожно, напряжённо, словно чувствовал неладное. — Чёрт, что с тобой?

— Это снова происходит… — голос Уилла сорвался, стал хриплым и неузнаваемым. Он вцепился в телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Они вернулись.

В этот момент его взгляд упал на что-то, лежащее на пассажирском сиденье. Листок. Жёлтая бумага, чужая, как труп на белоснежной простыне. Он был уверен — там ничего не было, когда он садился в машину.

Мир будто потускнел, когда он медленно взял её в руки.

Красные, размашистые буквы — будто выведенные пальцем, смоченным в крови, кричали ему прямо в лицо:

«ТЫ УМРЁШЬ, УИЛЛ ХАДСОН. НЕ СЕГОДНЯ — НО СКОРО. Я УВИЖУ, КАК ТЫ УМОЛЯЕШЬ О СПАСЕНИИ.»

Уилл резко выронил листок, словно обжёгся. Его сердце сжалось, будто чья-то ледяная рука стиснула его изнутри. Он захрипел, не в силах вдохнуть, а в голове зазвенел пустой гул.

— Роберт… — прошептал он в трубку, голос звучал так, будто его горло сдавливала петля. — Они играют со мной. Чёрт, они снова играют…

Он зажал виски ладонями, но от этого только хуже — слова, написанные на бумаге, будто выжигались у него на внутренней стороне век. Ему казалось, что каждая буква дышит, что это не просто текст, а проклятье, брошенное в его лицо.

— Где ты? — требовательно спросил Роберт, но Уилл почти не слышал его.

Его взгляд метался по дороге, по зеркалам, по темноте за окном. Ему чудилось, что каждый силуэт вдалеке — это убийца. Что каждая тень на асфальте готова выстрелить.

— Они хотят моей смерти, Роберт… — наконец выдохнул он, и его голос сорвался, дрогнул. — Я чувствую это. Я не знаю, кто они, но я знаю, что они близко.

Он вдавил газ в пол, машина рванулась вперёд, пронзая ночную пустоту Бостона. Шум двигателя заглушал стук сердца, но страх не отпускал. В груди у него полыхал ужас, и единственное, что он знал наверняка — это ещё не конец. Охота только началась.