Решение судьбы

Элисон медленно открыла глаза, ощущая, как каждая мышца её тела с болью напоминает о прошедшей ночи. Простыни, спутанные под ней, всё ещё хранили его тепло и запах, напоминая о том, чему она, несмотря на внутренний протест, добровольно подчинилась. Её дыхание было прерывистым, мысли — спутанными, а сердце наполнялось нераспознанным чувством: смесью вины, ярости и чего-то ещё, более пугающего — желания повторить.

Она зажмурилась, будто это могло стереть всё, что случилось между ними. Как она могла позволить себе это? Как могла позволить ему так глубоко проникнуть не только в её тело, но и в её сознание? С усилием приподнявшись, Элисон оперлась спиной о прохладное изголовье кровати. Её пальцы судорожно сжали край одеяла, инстинктивно прикрывая обнажённую грудь. В этот момент она чувствовала себя уязвимой как никогда.

Тишину комнаты нарушил лёгкий скрип двери. Вошедшая служанка — Бьянка — скользнула внутрь так бесшумно, что Элисон едва заметила её. Высокая, статная, с идеальной укладкой и льдистым взглядом, Бьянка с первого же дня дала понять, что Элисон в доме Уилла — нежеланная гостья.

— Доброе утро, — холодно произнесла она, окинув Элисон быстрым, изучающим взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни уважения. — Хозяин уже ждёт вас к завтраку. У вас осталось пятнадцать минут.

Бьянка сделала эффектную паузу, её губы изогнулись в лёгкой, язвительной полуулыбке.

— О, прошу прощения, теперь уже десять. Пять минут я потратила на поиски... Вас, — она добавила это слово так, будто оно жгло ей язык.

Элисон стиснула зубы, удерживая раздражение. Её взгляд, холодный и резкий, метнулся в сторону служанки, но та уже разворачивалась, чтобы уйти, высоко вскинув подбородок.

Как только дверь закрылась, Элисон резко скинула с себя одеяло и накинула простыню, натянув её на грудь. Она почти бегом пересекла коридор, направляясь в свою комнату. Мысль о том, чтобы надеть вчерашнюю одежду Уилла, вызывала в ней отвращение, смешанное с каким-то мучительным трепетом. Его запах всё ещё витал в воздухе, словно дразня её и без того раскалённые мысли.

Она не собиралась показывать слабость. Ни Бьянке, ни кому-либо ещё в этом доме.

Войдя в свою комнату, Элисон почти физически ощутила, как её плечи расслабились. Здесь всё было знакомо до боли — мягкий аромат её любимого крема с нотками ванили и пионов витал в воздухе, плед небрежно свисал с кресла, а тишина, такая родная, обволакивала её, будто защищала от всего, что оставалось за дверью. Это пространство принадлежало только ей. Здесь ещё не чувствовалось Уилла.

Стараясь избавиться от липкой тревоги, она подошла к шкафу, на ощупь достала полотенце и простое хлопковое бельё. Пальцы задержались на резинке, будто сама ткань могла ответить ей, сможет ли она снова быть прежней. Сможет ли она выйти за порог — в университет, в город, в свою прошлую жизнь — и не чувствовать, как на неё смотрят? Не слышать за спиной шепота? Не замечать в глазах осуждения?

Тёплая вода в душе помогла лишь на мгновение. Она долго стояла под струями, позволив им стекать по её телу, как будто это могло смыть остатки чужих прикосновений. Но стоило выйти, как всё снова вернулось — и ощущение уязвимости, и едкий привкус боли на губах.

Запах горячего пара всё ещё витал в ванной, когда Элисон вытерла волосы полотенцем и подошла к зеркалу. Его поверхность запотела, но в едва заметном отражении она различила расплывчатую линию вдоль шеи. Проведя рукой по стеклу, она открыла себе чёткий вид — и застыла.

На коже проступили алые пятна, неровные, почти болезненные. Следы. Следы от его рта. От его желания. От его власти.

Словно её ударили, Элисон сжала челюсти и выдохнула сквозь зубы:

— Ублюдок.

Пальцы потянулись к тюбику тонального крема. Она открыла его дрожащей рукой и с яростью начала вбивать средство в кожу, замазывая всё, что могло выдать её. Каждое движение было резким, нервным, словно она пыталась стереть не только физические отметины, но и сам факт его присутствия в своей жизни. Словно она вырезала его из себя.

Выбрав из шкафа растянутую футболку с принтом Губки Боба и тёмные спортивные штаны, Элисон быстро натянула одежду, будто броню. Футболка была старой, почти детской, но в ней было что-то успокаивающее — память о времени, когда всё было проще, когда она ещё не знала вкуса страха, смешанного с чужим поцелуем.

Стук в дверь был громким и хриплым, как удар в грудь.

Элисон вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу. Ей не нужно было гадать — она знала, кто там.

С раздражением Элисон распахнула дверь — и, как она и ожидала, на пороге стоял Уилл.

Он выглядел так, будто знал, что она не захочет его видеть, и именно поэтому пришёл. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, в уголках глаз темнела усталость, перемешанная с яростью. Но даже злость не могла лишить его той пугающей притягательности, которой он обладал.

На нём была безупречно выглаженная белоснежная рубашка, застёгнутая на одну пуговицу ниже, чем следовало. Рукава закатаны до локтей, обнажая крепкие предплечья, на одном из которых распускалась татуировка — чёрная роза, сложная, реалистичная, будто проросшая сквозь кожу. На бёдрах — строгие тёмные брюки с идеальной посадкой, подчёркивающие его фигуру. Он был одет не просто дорого — в нём всё кричало о власти, контроле, безупречном вкусе и опасной сдержанности.

Тонкий ветер из приоткрытого окна трепал занавески позади неё, в комнату проникал холодный воздух поздней бостонской осени, но ощущение, будто в ней стало холодно, возникло не от сквозняка — а от его взгляда.

Уилл молча провёл глазами по её фигуре — от босых ног до мокрых прядей волос, слипшихся у шеи. Его взгляд был ледяным, как утренний иней, и казалось, в нём плескалось нечто большее, чем раздражение. Но Элисон не знала — ещё не знала — что именно он услышал этой ночью.

— Почему ты всё ещё здесь? — тихо, но с отвращением спросил он, голос его звучал глухо и сдержанно, словно он из последних сил удерживал себя от крика.

— Ого, мы снова играем в «приказы и выговоры»? Вернулись к старым добрым временам? — бросила Элисон, стараясь говорить спокойно. Она обошла его, направляясь в ванную, чтобы повесить полотенце, но он не дал ей пройти.

Его рука резко схватила её за локоть. Сила в его пальцах была ощутимой — не столько болезненной, сколько обладающей. Как будто он считал, что имеет на неё право. Его татуированная рука, с которой будто капала тень розы, прочно обвила её.

— Отпусти, — резко сказала она, не поворачиваясь. В голосе звенела злость.

— А что, Элисон? Ударишь меня? Или снова убежишь? — его слова были тяжёлыми, как удары. В них не было грома — но было что-то куда более опасное: ледяное спокойствие, за которым скрывалась буря.

Она вырвала руку. Элисон направилась к сушилке, игнорируя взгляд, пронзающий спину. В комнате царила странная тишина — казалось, даже занавески, дрожащие от ветра, прислушивались к их напряжённому молчанию.

— Сбегу, но не сейчас, — бросила она, хладнокровно. Хотя сердце глухо бухало где-то под рёбрами.

Он стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, словно намеренно сдерживая себя в рамках. Его взгляд был тяжёлым, как пепел. В лице застыла суровость, и при этом ни один мускул не дрогнул. Только глаза — чёрные, как мокрый асфальт за окном — смотрели на неё так, будто он видел всё. Или хотел выжечь то, что видел.

— Ты, похоже, не в духе, — хрипло усмехнулся он, ирония в голосе резала, как лезвие. — Думаешь, если вчера я был с тобой мягче, чем обычно, то теперь это станет нормой?

Элисон усмехнулась, но в этом была не лёгкость, а почти горечь. Она бросила взгляд в сторону балконной двери, где тонкая белая занавеска едва заметно дрожала в порыве ветра.

— Нежным? — переспросила она, с плохо скрытым презрением. — Ты называешь это нежностью?

Уилл шагнул ближе. Он больше не пытался казаться спокойным.

— Ты с самого утра выводишь меня, — сказал он глухо. — Я дал тебе пятнадцать минут, Элисон. Пятнадцать. А ты до сих пор здесь. И ещё в этом... — он скользнул взглядом по её старой футболке. — В этих жалких тряпках, которые я велел оставить.

Её брови сдвинулись. В голосе слышался почти сдержанный смех, облитый ядом.

— Раз уж мы вернулись к началу, — произнесла она, с вызовом глядя ему в лицо, — напомню: тогда я тебя не слушалась. И сейчас не собираюсь.

— Твою мать… — выдох Уилла прозвучал, как рык, срывающийся из самых глубин его ярости.

Он резко сократил расстояние между ними. Воздух между ними будто треснул. Его рука вцепилась в её локоть — холодная, крепкая, как сталь. Он поднял её руку на уровень своих глаз, и Элисон почувствовала, как дыхание застряло в груди.

— Не дерзи мне, Элисон, — проговорил он тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. — Тогда у тебя не было моей фамилии. Тогда ты была никем. Сейчас тебя знает каждый — и ты моя.

Он не повысил голос. Но угроза, пропитанная уверенностью в своём праве, звучала куда страшнее крика.

— Да что с тобой не так? — вырвалось у неё. Она резко толкнула его в грудь, и на мгновение ему пришлось отступить. Её сердце стучало, как молот. От злости. От страха. От непонимания, откуда в нём вдруг такая тьма.

Он не отшатнулся — только шагнул ближе, будто позволил это, чтобы потом ещё сильнее подавить. Его глаза сверкали, как у загнанного зверя — яростные, неровные, полные бешенства. Его челюсть была сведена, а грудь тяжело вздымалась. Он выглядел так, будто вот-вот взорвётся — или начнёт крушить всё вокруг.

— Переодевайся, — резко бросил он, голосом, который был не просьбой, а приказом.

— Зачем? Мне и так хорошо, — парировала она, стараясь сохранить лицо. Но в её голосе дрожала ярость, перемешанная с вызовом.

— Я сказал — переоденься, — рявкнул он, и его голос разорвал воздух, как удар грома.

Комната затихла. Даже ветер с балкона на мгновение затаился. Шторы замерли в нерешительности.

Элисон сжала кулаки. У неё подкашивались ноги, но она не отступила.

— Ты не сделаешь этого, правда? — её голос задрожал, когда он сделал ещё шаг. А потом — схватил подол её футболки и резко потянул вверх.

Она взвизгнула, пытаясь отбиться, вцепиться пальцами в ткань, защитить хоть что-то — но Уилл был беспощаден. Его движения были резкими, грубыми. Футболка трещала в его руках, срываясь с плеч, обнажая её кожу. В этом не было желания — только демонстрация власти. Только стремление подчинить.

— Ты с ума сошёл?! Пусти! — закричала она, её голос сорвался от ярости. Она отчаянно боролась за жалкие клочки ткани, но он был сильнее. Он всегда был сильнее.

В ней что-то сорвалось.

И в следующий миг её ладонь со всей силы врезалась в его щёку.

Удар был звонким, сухим. Его лицо дёрнулось в сторону, но он не издал ни звука. Он медленно повернул голову обратно и посмотрел на неё — взглядом, от которого по спине пробежал холод.

В его глазах не было боли. Ни обиды. Только ярость.

Чёрная, вязкая ярость, как нефть, кипящая под поверхностью.

Он стоял, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. С каждым вдохом его грудь поднималась, как у зверя перед прыжком. Он был опасен. Слишком опасен.

— Хватит! — крикнула она, её голос дрожал. Она сжимала кулаки, борясь с собственным телом, которое будто сжималось под его взглядом. — Ты больной ублюдок! Прекрати!

Уилл смотрел на неё так, будто в следующий момент мог разлететься вдребезги от собственного гнева. Его глаза, почернели как выжженная смола, сверкали яростью, которая больше не пряталась. Его кулаки были сжаты до побелевших костяшек, и от напряжения, исходящего от него, казалось, воздух в комнате сгустился, стал вязким, почти осязаемым.

Элисон стояла, будто перед оголённым проводом. Достаточно одного слова, одного движения — и всё взорвётся.

— Ударь же! — крикнула она, срывая голос. — Ты ведь этого хочешь, не так ли?!

Слова вылетели с её губ, как крики отчаяния, запоздалый вызов и страх в одной плоскости. Они ударили в него, но не так, как она ожидала.

Он не ударил.

Он подошёл.

Резко. Почти молниеносно.

И прежде чем она успела отшатнуться или осознать, что происходит, его губы врезались в её. Жестко. Слишком резко. Поцелуй не был ни ласковым, ни желанным — он был оружием. Он вламывался в её пространство, как и он сам — без предупреждения, без разрешения, с яростной потребностью доказать: ты моя.

Его пальцы обхватили её лицо, не давая отстраниться, дыхание стало горячим и резким, как у человека, который держал всё внутри слишком долго. Он целовал её так, будто хотел стереть её прошлое, её сопротивление, её имя, если бы мог.

Элисон дрожала. Внутри всё сжалось от отвращения и шока. Она чувствовала, как губы сопротивляются, но не могли вырваться — он держал её крепко, как будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Или разобьёт его.

— Господи, ты что творишь?.. — выдохнула она, прерывисто, прямо в его губы. Голос сорвался, дрожал от напряжения, как плёнка, натянутая до предела.

Она толкала его, упиралась, но он был слишком силён. Его руки скользнули под ткань её футболки, холодные, жадные, решительные. Прикосновения были резкими, почти безумными. Не нежность — а контроль. Не желание — а доминирование.

Она зажмурилась, и в груди что-то оборвалось. Слишком резко. Слишком грубо.

Её ярость вспыхнула мгновенно. Стиснув зубы, она с силой наступила на его ногу.

Он отшатнулся. Не застонал, не выругался — только резко выдохнул, будто что-то прорвало. Элисон вырвалась из его хватки, отступая назад, её дыхание было прерывистым, лицо вспыхнуло, сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Ты… ты сумасшедший! Маньяк! — выкрикнула она. — Мне противны твои мерзкие поцелуи!

Он поднял голову, в глазах была ярость и... боль?

— Врёшь, — произнёс он глухо. Его голос был хриплым, тяжёлым, срывался, как будто каждое слово стоило усилий. — Вчера ты целовала меня. И тебе это нравилось.

— Потому что ты попросил. Потому что ты умолял! — голос её стал резким, будто рвущий воздух. — Не забывай, кто ты. И перестань кричать на меня. На свою жену можешь орать в другом доме.

Он застыл. На миг. Затем медленно отвёл взгляд, как будто боролся с чем-то внутри себя. Его лицо исказила тень, как будто в нём что-то треснуло.

— Ты, похоже, забыла, что ты и есть моя жена, — произнёс он. Его голос был ниже, медленнее. Но в этой медленности слышалась бездна.

— На бумаге, — её голос стал ледяным. Она стояла прямо, хоть и дрожала внутри. — Только на бумаге. И мы оба знаем, почему ты держишь меня здесь.

Между ними повисла тишина — тишина, наполненная невыносимым напряжением. Будто сама комната затаила дыхание. В этом молчании не было покоя — лишь горечь, сдержанные эмоции и горькое осознание, что они перешли точку, откуда не возвращаются. Слова больше не спасали, они лишь ранили.

— Пошёл вон, — сказала она, неожиданно ровным голосом. Но за этой ровностью стояли страх и решимость, как острый нож, прижатый к горлу.

Уилл прищурился. Его взгляд вспыхнул, как пламя на ветру. Он замер в дверях, но по выражению лица было ясно: он не собирался уходить. Не без последнего удара. Не без контроля.

— Что? — его голос был низким, глухим, срывающимся на рычание. — Повтори.

— Пошёл вон, — повторила Элисон, громче. Её глаза блестели — от слёз, от злости, от отчаяния.

— Ты кем себя возомнила? — рявкнул он, его голос стал жёстким, хлестким. — Кто ты такая, чтобы выгонять меня из моего же дома?

— Я не выгоняю тебя из дома, — её тон стал ледяным. — Я выгоняю тебя из своей комнаты. Из той самой, которую ты сам мне выделил. Забыл?

Она смотрела ему в глаза — ровно, не отводя взгляда. Это был вызов. Прямой. Упрямый. Горький.

Уилл не ответил сразу. Он молчал, и тишина была красноречивей крика. Его губы изогнулись в безрадостной усмешке, в которой смешались раздражение и... злость, не способная найти выхода.

— Забыл сообщить, — процедил он, как лезвие сквозь зубы. — С завтрашнего дня эта комната станет детской. Рабочие приедут с утра.

Слова вонзились в неё, как иглы. Элисон смотрела на него с недоверием, будто не сразу поверила, что он способен на такую подлость. Но он не моргнул. Он не лгал.

— Ты серьёзно сейчас? — её голос дрогнул. — У тебя целый огромный дом. Можешь выбрать любую комнату. Зачем тебе понадобилась именно эта?

Она шагнула вперёд, взгляд жёсткий, подбородок поднят. В её глазах — решимость, в голосе — сдержанное унижение.

— Во-первых, здесь нет ничего твоего, — отрезал он. — Ни одной вещи. Ты здесь гость. И, во-вторых, моя спальня — через стену. Я хочу знать, что мой ребёнок рядом.

Прозвучало холодно, расчетливо. Как будто она — просто контейнер, биологическая функция. Не личность.

— А где, по-твоему, я должна спать? — тихо спросила она, но в голосе всё ещё чувствовалась напряжённая струна, не позволявшая сорваться.

Он на мгновение замер, будто раздумывая. Затем посмотрел на неё с безжалостным спокойствием.

— Со мной, — произнёс он.

Элисон застыла. На одно короткое, режущее сердце мгновение она не поверила, что услышала это. Но он смотрел серьёзно. Без тени иронии. Как будто это было логично. Правильно. Обязательно.

— Только через мой труп, — отрезала она. — Я лучше на полу, на лестнице, на улице! Да хоть в кладовке. То, что я уснула рядом с тобой вчера, — это была ошибка. Слабость. И она больше не повторится.

Каждое слово было как выстрел. Чётко. С яростью. И с болью.

Уилл замер. Его лицо стало каменным, губы сжались. Но голос он не повысил.

— Как скажешь, — проговорил он. — Я предложил из вежливости. Только из-за ребёнка. Волнуешься — я тоже волнуюсь. Но если тебе так приятно играть в жертву — продолжай. Мне и самому противно быть с тобой в одной комнате.

Он сделал шаг назад. Но перед тем как выйти, его голос стал ниже, опаснее. Лёд, сталь и тьма в одном дыхании.

— Но запомни: этой ночью ты не будешь спать здесь. И не будешь спать нигде, пока я не решу, что ты этого заслуживаешь. Лимит моей доброты исчерпан. И если с моим ребёнком что-то случится — я клянусь, я убью тебя.

Он не кричал. Не швырял словами. Но угроза, облитая холодом, вошла под кожу, как яд.

Элисон сглотнула, чувствуя, как сердце резко сжалось. Она знала — он способен на всё. И не говорил впустую.

— Ты сам сказал: ремонт с утра. Почему тогда я не могу остаться здесь хотя бы на одну ночь? — выдохнула она, голос сорвался, но в нём ещё теплилось упрямство.

Уилл посмотрел на неё с таким презрением, что ей захотелось исчезнуть.

— Я передумал, — сказал он просто. — Ремонт начнётся сегодня.

Элисон уже набрала воздух, чтобы возразить, когда в коридоре раздался короткий стук в дверь. Она вздрогнула, будто кто-то выдернул её из заряда злости, и резко обернулась. В проёме стоял Роберт. Спокойный, сдержанный, как всегда безупречный в сером пиджаке и выглаженной сорочке. Его вежливость резала по контрасту — в этом доме она была такой же редкостью, как искренность в голосе Уилла.

— Миссис Хадсон, — произнёс он мягко, с лёгким кивком. Ни намёка на фамильярность, ни любопытства — только ровное уважение.

Элисон заметно выдохнула, будто его появление сбило градус в комнате хотя бы на полтона. Она бросила взгляд на Уилла, ожидая, что тот ответит первым.

— Доброе утро, Уилл, — продолжил Роберт. — Ваша машина уже готова. Вам пора.

Уилл даже не повернул головы.

— Мы сейчас выйдем, — отрезал он коротко.

Элисон резко вскинула брови и уставилась на него.

— Мы?

Она даже не пыталась скрыть раздражение в голосе. В груди резко сдавило — как это,«мы»? Её никто ни о чём не спрашивал. Она не собиралась никуда ехать. И уж точно не с ним.

Но он уже отвернулся, не удостоив её взглядом, и направился к шкафу. Его движения были быстрыми, решительными, словно он знал, что ищет. Он распахнул дверцы с такой бесцеремонностью, будто это был его гардероб, и начал перебрасывать вешалки одну за другой, оглядывая брендовые платья, блузы и кардиганы. Почти всё — его вкус, его одобрение. Она чувствовала себя манекеном, которого он наряжает под настроение.

— Зачем ты роешься в моих вещах? — её голос зазвенел от злости. — Только не говори, что я должна куда-то с тобой ехать. Нет. Даже не мечтай, Уилл!

— Нужно будет дать распоряжение, чтобы сменили тебе гардероб, — пробормотал он себе под нос, даже не оборачиваясь. — Ткань слишком обтягивает, живот уже начинает расти, и скоро тебе станет тесно.

Он обернулся, и взгляд его прошёлся по ней как лезвие. Не грубо, нет — скорее дотошно, бескомпромиссно, как у человека, привыкшего к контролю.

— И ещё, Элисон. Я, кажется, уже говорил — я не потерплю на тебе дешёвый хлам. Ты моя жена. Жена одного из самых желанных мужчин в стране. И я не позволю, чтобы кто-то подумал, будто у неё нет вкуса.

— Я в доме. Кто, чёрт возьми, меня здесь увидит?! — взорвалась она, её глаза метали искры.

— Я тебя вижу, Элисон, — ответил он тихо, но с таким нажимом, что она непроизвольно отступила на шаг.

Он вытащил платье — чёрное, лаконичное, с идеально выверенным кроем. На бирке — логотип элитного бренда, стоящего как половина её годовой стипендии. Сверху он швырнул кожаную куртку — из мягкой, почти бархатистой кожи, с минималистичной фурнитурой. Всё — идеальное. И, что особенно бесило, подходило ей до безумия.

— Надень это, — бросил он. — У тебя две минуты.

Она стояла, держа в руках ткань, чувствуя, как в ней всё клокочет.

— Ты палку не перегибаешь? — процедила она сквозь зубы.

— Пока нет, — усмехнулся он. — Но мы оба знаем, что я мог бы и перегнуть. Мне важно, как выглядит моя жена. Вплоть до нижнего белья.

Он говорил это лениво, но в его голосе мелькнул тот самый подлый оттенок похоти, от которого у неё пересохло в горле. Он помнил прошлую ночь. И даже сейчас, даже в этой злости — его взгляд всё равно скользнул по её телу чуть дольше, чем следовало бы.

Она шагнула назад, прижимая к себе платье.

— Я справлюсь сама. А ты — выйди.

Он смотрел на неё, не двигаясь. Её решимость, её дрожащие пальцы, её сжатая челюсть — всё это вызывало у него что-то вроде циничного удовлетворения.

— Что я там не видел? — хмыкнул он. — Не стоит притворяться скромницей. Ты спала голой рядом со мной, помнишь?

Её лицо вспыхнуло, как спичка. Она вонзила в него взгляд, полный ненависти, и показала средний палец.

Он только уселся в кресло, скрестив ноги, как на премьере театра, и наклонился вперёд, наблюдая за ней, как за героиней спектакля, который он сам и поставил.

— Выйди, — процедила она, почти не дыша.

Он не сдвинулся с места.

Тогда она резко развернулась и, сжав в пальцах платье, вышла в ванную, захлопнув за собой дверь с такой силой, что рамы дрогнули. Внутри было прохладно и тихо, запах мыла и влажных полотенец бил в нос. Элисон прижалась к раковине, глядя в зеркало. Щёки горели, пальцы дрожали. Её злило всё — его наглость, его голос, его безразличие к её мнению.

Она сбросила с себя футболку и трико, медленно натягивая платье. Оно скользнуло по телу идеально, подчёркивая тонкую талию, но мягко обнимая небольшой, едва заметный живот. Она провела ладонью по нему, задержавшись — что она вообще делает? Куда он везёт её?

                            ***

С самого утра Уилл был не в себе. Напряжение копилось в нём, словно гроза, замкнутая под кожей. Ночь не принесла ни сна, ни покоя — только беспокойство, злость и горечь, которую он не мог проглотить. Лежа в темноте, он слышал её ровное дыхание, чувствовал, как она прижимается к нему — будто бы доверяла, будто искала в нём тепло… И почти поверил. Почти. Пока не услышал.

Имя. Не его.

— Лукас, — прошептала она с такой мягкостью, с которой он сам не слышал своего имени из её уст. Словно это имя жило в её груди, в её памяти, как рана, которую она никогда не даст затянуться.

Он лежал рядом, вцепившись пальцами в простыню, так сильно, что ткань натянулась, как струна. Он хотел встряхнуть её, заставить замолчать, заставить забыть — но замер. Смотрел на неё в тусклом свете, охваченный болью и яростью, о существовании которых даже не подозревал. Он ведь ненавидел слабость. Особенно в себе.

Уилл знал, кто такой Лукас. Помнил его руки на её талии в парке. Помнил, как она оттолкнула его — не Уилла, а Лукаса — чтобы остановить драку. Как закричала, глядя не на Уилла, а на того, другого. Как будто именно тот парень значил для неё что-то, а он… просто чудовище.

И именно это не давало ему покоя.

Когда рассвело, он уже не мог больше выносить собственное молчание. Он поднялся, прошёл в кабинет и распахнул дверь на балкон. Прохладный утренний воздух ударил в лицо, но не остудил его. Он достал из ящика сигареты, которые давно не трогал, и закурил. Дым царапал горло, лёгкие протестовали, но ему было всё равно. Он нуждался в этом раздражении, в этом вкусе горечи — потому что внутри было ещё хуже.

Каждая деталь ночи снова вставала перед ним, как вызов. Её сонный голос. Её пальцы, что будто по привычке искали тепло. Её лицо, повернутое к нему — и не к нему одновременно. Она прижималась к нему, будто хотела быть с кем-то другим. Лукасом.

Он плотно сжал губы, вглядываясь в улицу внизу, пытаясь дышать ровно, но это не помогало. Уилл никогда не ревновал. Никогда не позволял себе чувствовать настолько остро. Но сейчас... он не мог этого контролировать. И что ещё больше раздражало — он не понимал, зачем ему это всё. Это не любовь. Не может быть.

Просто она носит его ребёнка. Просто она его жена. На бумаге. Временно.

Но всё в нём сжималось при мысли, что она принадлежала кому-то другому — хоть мыслями, хоть сном. Что её губы произносят имя чужого мужчины.

                           ***

— Если ты не выйдешь оттуда через десять секунд, я выбью дверь, — бросил Уилл с хриплым раздражением, стоя прямо у порога ванной. Его голос был сухим, режущим, словно лезвие. Это был не ультиматум — это было обещание.

— Да, пожалуйста, — отозвалась Элисон с притворным энтузиазмом и распахнула дверь, встретив его взгляд вызывающей, почти наглой улыбкой.

Уилл замер.

Перед ним стояла она — с прямыми, гладко уложенными волосами, в чёрном лаконичном платье, которое подчёркивало каждую линию её тела. Под мягкой тканью угадывалась легкая округлость живота, её формы казались ещё выразительнее. Платье оканчивалось чуть выше колен, обнажая стройные ноги, на которые он не мог не уставиться. Его челюсть едва заметно напряглась, пальцы инстинктивно сжались.

Боже, она была идеальна. И что бы она ни думала — в этом платье она выглядела именно так, как должна выглядеть жена Уилла Хадсона. Идеально. Стильно. Женственно. Вызов в её взгляде только усиливал возбуждение, уже растекающееся жаром по его позвоночнику.

— На что пялишься? — хмуро бросила она, скрестив руки на груди. В голосе звучало раздражение, но взгляд был внимательным — она точно видела, как он её разглядывает.

Он скользнул глазами ниже — и, конечно, наткнулся на эти дурацкие домашние шлёпанцы.

— Ты же не думаешь выйти в этом, — сказал он резко, кивнув на обувь, словно она оскорбила его эстетическое чувство.

— А куда я, по-твоему, собираюсь выйти? — подняла бровь Элисон. — Я вообще не поняла, с чего вдруг мы куда-то едем.

— Сейчас поймёшь. Надень нормальную обувь. Что-то более подходящее. И тёплое, — он говорил спокойно, но в каждом слове сквозила команда. Не просьба, не совет. Приказ.

— Господи, как только речь заходит о ребёнке — ты прямо образцовый отец. Противно, — пробормотала она с кислой усмешкой, закатывая глаза.

— Возможно, потому что я единственный из нас, кто, чёрт возьми, осознаёт, что скоро станет отцом, — сухо парировал он. — Мне не всё равно, в чём ходит мать моего ребёнка. И как она к нему относится.

Элисон отвернулась, не желая продолжать. Но он не отставал.

— Надеюсь, наш ребёнок не унаследует твою привычку убегать от ответственности, — добавил Уилл, голос был ровным, но в нём чувствовался ледяной укол.

— Я вычеркну из жизни не ребёнка, а тебя, — отрезала она и нагнулась, чтобы надеть ботильоны.

Его взгляд мгновенно залип на её спине, на движении бедер под тонкой тканью. Она даже не осознавала, как опасно красиво выглядела сейчас. Он задержал дыхание, чувствуя, как злость и вожделение переплетаются в невыносимо плотный узел.

Пальцы на его руке сжались, и он заставил себя отвести взгляд.

— Чёртова женщина, — выдохнул он себе под нос.

Элисон поднялась, обув ноги в ботильоны тёплого осеннего оттенка — мягкая кожа, устойчивый каблук, элегантный силуэт. Стильно, удобно, без показного шика — и всё же выглядело безупречно. Почти раздражающе безупречно.

Она посмотрела на него с вызовом, и Уилл понял: она знала, что он только что думал. И она чертовски гордилась этим.

Не проронив больше ни слова, они вышли из комнаты. Её шаги были быстрыми, звонкими, в каждом из них чувствовалось упрямство. Уилл шёл за ней, как тень — хищная, молчаливая, и с каждым шагом ему всё труднее было держать себя в руках.

В машине стояла гробовая тишина, плотная, как стекло между двумя мирами. Лишь негромкое урчание двигателя и редкие касания пальцев Элисон по экрану телефона нарушали эту гнетущую пустоту. Уилл сжал свой телефон крепко, как будто только это удерживало его от срыва. Он не смотрел в её сторону, но чувствовал каждое движение. Каждый её тихий смешок, каждый вдох — как раскалённая игла под кожу.

Она писала кому-то. Пальцы бегали по экрану, губы изредка тронула лёгкая улыбка. Живая. Настоящая. Не с ним.

Он стиснул зубы. Кто там? Лукас? Или кто-то ещё? Мысль об этом выворачивала изнутри.

Когда она, откинув волосы на плечо, немного повернулась, он заметил: на её шее не осталось ни следа от его вчерашних поцелуев. Замаскировала. Стерла. Словно всё, что между ними было прошлой ночью, — грязь, от которой хотелось поскорее избавиться.

— Быстро ты избавилась от воспоминаний, — его голос был хриплым, полным затаённой язвительности. — От вчерашнего.

Она даже не посмотрела на него. Только пожала плечом.

— Имею право. Или ты и это теперь будешь мне запрещать?

В её голосе звучало раздражение. Она больше не старалась скрыть своё отвращение. Больше не играла. Он сам разрушил всё.

— Делай что хочешь, — процедил он сквозь зубы. — Но если мы выходим вместе на люди, ты, чёрт возьми, ведёшь себя как моя жена. Поняла? Которая любит своего мужа. А он — её. Мы оба в этой игре. До рождения ребёнка ты живёшь по моим правилам.

Элисон громко выдохнула, устремив взгляд в окно. Солнечные лучи падали на её лицо, делая его невыносимо красивым и одновременно чужим. Она повернулась к нему, глаза полные горечи.

— Это обязательно? Как ты себе это представляешь? Я должна делать вид, что люблю человека, которого ненавижу?

Он не ответил сразу. Внутри у него бушевал шторм, но снаружи он оставался холодным.

— Я не прошу любви, — наконец сказал он. — Я прошу роли. И чтобы никто не узнал о контракте. Даже моя семья.

— Мне от этого не легче. Я больше не могу притворяться, Уилл. — Её голос дрожал, как струна, натянутая до предела. — Это всё превращается в кошмар. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.

Он усмехнулся. Горько. Безрадостно.

— А потом что? Побежишь к своему Лукасу?

Её голова резко повернулась. В глазах вспыхнул гнев.

— А тебе-то что? После родов ты исчезнешь, так? Вот и исчезни. Я вычеркну тебя из своей жизни. Навсегда.

Он злился. Впервые за долгое время по-настоящему злился. Не потому, что она говорила это. А потому, что ему больно.

— Отлично. А я, как только ребёнок родится, подам на развод. Найду другую. Ту, которая будет хотя бы притворяться, что уважает меня. Чтобы у моего ребёнка была нормальная мать.

Уилл продолжал краем глаза наблюдать за ней. Элисон не ответила сразу. Она отвернулась, прижавшись плечом к прохладному стеклу, будто хотела раствориться за пределами этой машины, в тех осенних улицах, что мелькали за окном. Её руки были скрещены на груди, подбородок слегка опущен, а губы плотно сжаты. Весь её вид — словно немой крик, полный усталости и подавленного гнева.

Он знал этот взгляд. Знал эту тишину.

В её молчании не было покоя. Только тяжесть. В нём — разочарование, в ней — безысходность. Она словно строила между ними непробиваемую стену, и он уже не был уверен, хочет ли разрушать её или отступить.

Уголки его губ чуть дрогнули в сухой, недоброй усмешке. Ему казалось, он читает её как открытую книгу, и это злило.

— Что-то не так? — спросил он с ледяным спокойствием, но в голосе всё же проскользнула нотка язвительного самодовольства.

Элисон не обернулась. Только голос её прозвучал глухо, сдержанно, будто она говорила не ему, а самой себе:

— Немного грустно, знаешь ли.

Он чуть нахмурился, не сразу поняв, к чему она ведёт.

— Почему?

Она помолчала, прежде чем ответить. Словно обдумывала, стоит ли говорить то, что и без того тянет душу.

— Потому что… — её голос прозвучал тише, чем обычно, но в нём таилась такая острая горечь, что Уилл непроизвольно напрягся, — …ты носишь ребёнка девять месяцев. Спишь урывками. Тошнит по утрам. Потом роды. Боль. А потом какая-то девушка — милая, красивая, чужая — будет называть себя его матерью. А он — её мамой. Не меня.

Её слова повисли в воздухе, как удар в грудь.

Он смотрел на неё. Долго. Молча. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Её признание застало его врасплох. В этой фразе было всё: и сожаление, и обида, и тоска. Может быть — даже желание остаться, просто она сама этого ещё не осознавала.

— Если ты хочешь… — начал он осторожно, почти мягко.

Но она тут же резко повернулась, перебивая:

— Никаких «если», — отрезала она, взглядом словно бьющая волна. — Это я просто сказала. Мысля вслух. Не строй иллюзий. Я не хочу этого ребёнка. Не хотела и не хочу.

Она отвернулась, но продолжила, сжав кулаки на коленях:

— Мне будет только на радость, если у него появится мать, которая будет любить его по-настоящему. Так что выбирай умом. Не тем, чем ты обычно выбираешь.

Последняя фраза прозвучала с таким ядом, что Уилл невольно напряг пальцы на руле. Её слова обжигали. Потому что в них не было лжи. Только правда, которая резала хуже ножа.

Он отвернулся, но в голосе его слышалась глухая злость:

— Это уже тебя не касается.

Её молчание было как пощёчина. Громкая, звенящая. Она ничего не ответила. Не нужно было.

Машина снова наполнилась тяжёлой, вязкой тишиной, и воздух между ними стал почти непереносимым. Каждый смотрел в свою сторону, будто они были двумя чужаками, случайно оказавшимися рядом. Только они были связаны не случаем. Их связывало нечто куда сложнее — обида, контракт, невыносимая близость и невыносимая боль.

Машина замедлила ход, плавно свернув с дороги. Сквозь затонированные окна проступал строгий силуэт здания — высокая стеклянная арка с выгравированной эмблемой госпиталя отражала тусклый утренний свет. Роберт, сидевший за рулём, бросил обеспокоенный взгляд в зеркало заднего вида и сухо заметил:

— Миссис Элисон, у входа может быть пресса.

Его голос прозвучал сдержанно, но тревожно. Он, как всегда, был вежлив, но в его интонации чувствовалась настороженность. Уилл молча выпрямился на сиденье. Элисон, не открывая глаз, резко выдохнула:

— И что?

Уилл, даже не глядя на неё, уточнил холодно:

— Он имеет в виду, что ты должна вести себя как жена, которой ты теперь являешься.

Элисон открыла глаза и посмотрела на него с нескрываемой усталостью и отвращением. Она будто собиралась с силами, прежде чем дотронуться до ручки двери. Медленно открыв дверцу, она вышла из машины, и Уилл, не теряя ни секунды, оказался рядом, перехватывая её за руку. Он почувствовал, как она мгновенно напряглась — словно его прикосновение обожгло её.

— Сколько тебе лет? — бросила она раздражённо, не удосужившись повернуться к нему.

Он вскинул брови, не сразу поняв, к чему это.

— Двадцать пять. А что?

— Ничего, — её тон был исполнен яда. — Просто удивительно, как ты умудряешься вести себя как капризный подросток. Хватит таскаться за мной как мальчишка влюблённый. Мы оба знаем, что всё это — маска.

Он промолчал. Вместо ответа обвёл её за талию, как бы вынуждая идти рядом. Её тело напряглось, но он продолжал вести её вперёд, будто это был обычный жест, хотя в нём явно звучала демонстрация власти.

— Убери руки, — прошипела она, едва слышно, но с такой злостью, что это прозвучало громче крика.

— Прекрати сцены. Нас могут видеть, — процедил он, и взгляд его скользнул по входу, где уже мелькали люди в белых халатах.

Элисон резко дёрнулась, но не вырвалась. Она лишь ускорила шаг, пытаясь вырваться из его тени. Только когда оказались у ступеней больницы, она остановилась и повернулась к нему.

— Почему ты притащил меня сюда? Это же больница. Что ещё ты решил не сообщать мне?

Он взглянул на неё с холодной уверенностью, сжав губы в тонкую линию.

— Сегодня УЗИ. Мы узнаем пол ребёнка.

Секунда тишины.

— Без моего согласия? Без обсуждения? — её голос дрожал, но не от страха — от унижения.

— Это мой ребёнок, — отрезал он. — И я имею право знать. Твоё согласие мне не нужно.

Она уставилась на него с такой смесью разочарования и гнева, что он на мгновение отвёл взгляд. В этом взгляде не было слабости — только горечь от понимания, что её мнение здесь ничего не значит.

— Ты невероятен, — прошептала она. — Даже хуже, чем я думала.

Они вошли внутрь. Мраморный пол, приглушённый свет и приглушённые разговоры в приёмной. Элисон огляделась. Несколько медсестёр обернулись на них — не с осуждением, скорее с интересом. В этом месте каждый знал, кто такой Уилл Хадсон.

Элисон скрестила руки на груди, будто защищаясь от чужих взглядов.

— Если бы ты сразу сказал, что это будет шоу, я бы нарядилась поярче, — фыркнула она с усмешкой, но в её голосе проскальзывало волнение.

— Если бы я знал, что тебе так трудно выйти в свет, выбрал бы день, когда прессы больше, — усмехнулся он.

Элисон закатила глаза и отвернулась, больше не желая продолжать разговор. Но её внутренняя злость — как и его собственная — никуда не исчезла. Она лишь затаилась под поверхностью, накапливаясь с каждым шагом по холодным плитам больничного холла.

Её взгляд метался по холлу, вбирая каждую деталь. Элисон мгновенно уловила перемены в настроении окружающих. Взгляды, бросаемые украдкой. Шёпот, еле слышный, но отчётливый. Она знала — обсуждают не просто пациента и её мужа. Обсуждали её. Словно она — невеста, явившаяся в храм в чёрном. Чужая. И при этом — слишком заметная, чтобы остаться незамеченной.

Когда они подошли к стойке регистрации, Уилл шагнул чуть вперёд, как всегда закрывая её собой, но это не спасло от новой вспышки раздражения. В нескольких шагах от них стояла она — Лилиан.

Элисон заметила её сразу. Высокая, уверенная в себе, в идеально сидящей форме медсестры, с аккуратно уложенными волосами и ярким блеском в глазах. Блеском, адресованным только ему.

— Уилл... — с нескрываемым удовольствием произнесла она, словно случайная встреча вдруг стала кульминацией её смены. Улыбка Лилиан была медленной, намеренной. Она буквально стекала по его фигуре взглядом, не утруждая себя притворством.

Элисон склонилась ближе к мужу и тихо, с ядом на языке, прошептала:

— Посмотри-ка. Какой сюрприз. Бывшая.

Она сделала ударение на каждом слове, и Уилл резко напрягся. Его челюсть сжалась, он едва заметно переместил руку на её талию — жест, не столько защитный, сколько собственнический.

— Привет! — звонко произнесла Лилиан, словно не замечая ни ледяного взгляда Уилла, ни притворно-радушной улыбки Элисон.

— Привет, — ответила Элисон, голос её звучал сдержанно, но в нём пряталась язвительная нотка. Она наклонила голову вбок, будто разглядывая выставленный на витрину товар. — Давно не виделись, правда?

Лилиан смутилась, но только на секунду — затем улыбка вернулась, ещё шире и беззастенчивей.

— Как дела? — обратилась она уже к Уиллу, но смотрела попеременно на него и на живот Элисон.

— С каких пор персонал интересуется личной жизнью пациентов? — резко бросил он, даже не взглянув на Лилиан. В его голосе звучал холод, как у врача, уставшего от пустых жалоб.

— Уилл, неужели ты всё ещё сердишься из-за... того дня? — её тон был нарочито лёгким, как будто разговор касался недоразумения, а не того, что между ними когда-то происходило. И происходило в его доме.

— Мне плевать, — ответил он, и его рука крепче сомкнулась на талии Элисон, заставив ту вздрогнуть.

— Плевать? — с усмешкой повторила Элисон, бросив на него быстрый, злой взгляд. — Как же, конечно. Зачем бы тогда было трахаться с ней, когда я спала в соседней комнате?

Улыбка Лилиан стала кривой. Она явно не ожидала, что Элисон скажет это вслух — и тем более так громко. Несколько человек у стойки, включая одного стажёра, обернулись.

— Я думала, вы уже забыли про это, — сухо заметила Лилиан, взгляд её стал колючим.

— Как забудешь? Запах духов ещё долго стоял в спальне, — отрезала Элисон. — Думаешь, если ты медсестра, тебе всё позволено?

Уилл схватил Элисон за локоть и потянул прочь:

— Нам некогда. Ты уже достаточно наговорила.

— Я? — Элисон вырвалась, глядя на него. — А может, ты объяснишь ей, почему ты тогда позволил себе это? Или расскажешь, как ревновал меня к Лукасy, после?

Уилл сжал кулаки. Его глаза пылали. Он ничего не ответил — просто развернулся и повёл Элисон прочь. Она шла медленно, нарочно. Пусть смотрят. Пусть шепчутся.

Позади них оставалась Лилиан. Лицо её исказилось на секунду, прежде чем она вновь надела маску доброжелательной коллеги. В этот момент к ней подошли медсёстры, словно учуяв кровь.

— Это он, да? Тот самый? — зашептались они.

— Уилл Хадсон. Богатый, красивый, холодный. И теперь женат, — сказала одна.

— Но ты с ним была, верно? — хмыкнула вторая. — Он посмотрел на тебя так, будто ты бактерия под микроскопом.

Лилиан повернулась к ним и процедила сквозь зубы:

— Вы следите за своими пациентами или мне вызвать управляющего?

Но её голос дрожал.

Когда она ушла в сторону кабинета, шёпот только усилился.

— Говорила же, она с ним спала. Но, видимо, это всё, на что её хватило.

И когда управляющий наконец вмешался, резко одёрнув болтливых сотрудников, Лилиан уже исчезла в коридоре, пряча свою злость и унижение под слоем ровной, безукоризненной улыбки.

 
                             ***

Элисон сидела на мягком кожаном кресле в коридоре частного отделения больницы. Свет над головой был холодным и ровным, но её тень на стене казалась будто сломанной. Она сидела немного наклонившись вперёд, одной рукой опираясь о подлокотник, словно собиралась встать и уйти в любую секунду. Её лицо было спокойным, но глаза — полны невысказанных мыслей. Напротив, чуть поодаль, стоял Уилл — высокий, как всегда безупречно одетый, с каменным выражением лица. Он скрестил руки на груди, прижавшись плечом к стене, но излишняя напряжённость его позы выдавала нарастающий гнев. Он кипел изнутри.

Коридор был почти безлюдным. Несколько раз мимо проходили медсёстры, изредка мелькали врачи — никто не задерживал взгляда. Но в воздухе чувствовалась тяжесть. Напряжение между ними с Элисон было почти осязаемым.

— Ты всё ещё любишь её, да? — раздался её голос, негромкий, но отчётливый. Спокойствие, с которым она произнесла эти слова, было не менее вызывающим, чем крик.

Уилл медленно повернулся к ней. В его взгляде вспыхнуло раздражение, черты лица заострились.

— Что ты сейчас сказала? — холодно переспросил он, словно не поверил, что ослышался.

— Ты ведь злился не просто так, — продолжила она, с каждым словом добавляя масла в огонь. — Когда увидел её. Даже не посмотрел. Избегаешь. Прячешь глаза, как подросток, которому неловко, что его бывшая узнала новую девушку. Только вот я тебе не девушка. Я — та, с кем ты заключил сделку.

Её губы искривились в еле заметной усмешке, но глаза остались серьёзными.

— Почему бы тебе просто не сесть с ней и не поговорить? Вы взрослые люди. Может, тебе и не нужно искать новую девушку. Лилиан — как раз в твоём вкусе: ухоженная, уверенная в себе… и ты уже знаешь, что с ней в постели. Экономия времени.

— Замолчи, — проговорил он глухо, но голос с каждой секундой становился мрачнее.

Она будто не услышала его. Или не захотела услышать.

— Если ты будешь с ней — мне будет даже легче. По крайней мере, я буду знать, что ты переключился и оставишь меня в покое. Она тебе подходит, правда. Не такая упрямая. Не беременна. Наверняка уже любит тебя больше, чем я когда-либо могла…

— Заткнись. Элисон.

Он сказал это с такой тихой угрозой, что даже воздух вокруг, казалось, замер. Но она не сдвинулась с места. И тогда, не выдержав, Уилл резко развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Звук был глухим, как удар молота. Эхо пронеслось по пустому коридору, и почти сразу из соседнего кабинета выскочила молодая медсестра, глаза её округлились от испуга.

— Что здесь происходит? — спросила она, вглядываясь в Элисон.

Элисон молчала, сидя как вкопанная. Она смотрела на стену, где теперь красовался след крови. Он бил кулаком так сильно, что разбил кожу.

— Ничего, — резко бросил Уилл, обернувшись к медсестре. Его голос был низким, опасным. — Возвращайтесь к работе.

Медсестра замерла, а затем быстро, почти бегом скрылась за дверью.

Элисон ощущала, как дрожит её сердце. Не от страха — от гнетущего осознания, что находится рядом с человеком, у которого всё больше рвётся из-под контроля. Его злость была на грани. И она чувствовала, что стала причиной, спусковым крючком.

Он достал телефон из кармана, прижал к уху и, не глядя на Элисон, резко бросил:

— Роберт. Немедленно. Всё, что сегодня произошло в больнице, любая утечка — если хоть что-то попадёт в сеть, ты знаешь, что делать. Контакты у тебя есть.

Пауза.

— Да. Угрожай, плати, стирай. Мне плевать. Просто этого не должно быть. Ни одного кадра, ни одного слова. Если имя Лилиан снова всплывёт — увольняй, закрывай, уничтожай. Я не повторяюсь.

Он отбросил телефон в карман и наконец посмотрел на Элисон.

—  Думаешь, я злюсь, потому что люблю её? Нет. Я злюсь, потому что ты доводишь меня. Потому что мне наплевать на Лилиан — но вот почему мне не наплевать на то, что ты несёшь, я пока не понимаю.

Элисон опустила глаза. Впервые за весь разговор в ней что-то дрогнуло. Не страх, нет — что-то другое. Глубже. Горькое осознание того, как далеко всё зашло. И как глубоко они уже погрязли в ненависти, в которой трудно дышать.

Уилл обернулся, делая шаг вперёд. На его кулаке медленно стекала кровь. И в этот момент он был пугающе спокоен.

— Когда закончится эта беременность, — произнёс он холодно, — ты сможешь исчезнуть. Или я исчезну. Но пока ты здесь — не пытайся играть в чужие игры. Я не Лукас. И не один из твоих друзей. Ты сама выбрала быть рядом со мной. Так вот и будь рядом.

Из кабинета напротив, где только что завершилось УЗИ, вышла молодая пара — мужчина и женщина, едва сдерживая радость. Он крепко держал её за руку, а в другой у неё был снимок с их будущим ребёнком. Улыбки не сходили с их лиц: живые, настоящие, полные восторга. Девушка прижимала снимок к груди, словно самое дорогое сокровище. Их смех, тихий, но искренний, эхом отозвался в коридоре, резко контрастируя с гнетущим напряжением, царившим между Элисон и Уиллом.

Уилл, уловив эту сцену краем глаза, отвёл взгляд и резко выдохнул. Его челюсть напряглась, пальцы на коленях сжались в кулак. Он не мог выносить чужого счастья, особенно в тот момент, когда рядом с ним сидела женщина, которая скорее умрёт, чем улыбнётся ему так же. А Элисон стояла, словно вкопанная, у стены. Внутри у неё всё сжалось. В груди — пустота, в горле — ком. Даже этот крошечный фрагмент чужого счастья больно резанул по сердцу.

Раздался скрип двери. Медсестра в голубом халате выглянула в коридор и мягко позвала:

— Миссис Хадсон? Можете заходить.

Голос её был дружелюбным, даже приветливым, но Элисон вздрогнула. Она едва осознавала, что её зовут. Несколько секунд стояла неподвижно, как будто до конца не верила, что всё это происходит с ней. «Миссис Хадсон» — звучало почти издевательски. Как клеймо, которое она не выбирала.

Элисон медленно поднялась со своего места. Колени дрожали, но она старалась не показывать этого. Рядом, стоят Уилл — высокий, сосредоточенный, почти хищный в своей тишине. Его взгляд был тяжёлым, он словно пронзал её насквозь, оценивая каждый шаг, каждый вздох.

Она чувствовала себя под микроскопом. И, что хуже всего, знала — он будет в кабинете с ней. Он увидит всё. Даже её страх. Её уязвимость.

Медсестра, заметив её неуверенность, подошла ближе и, улыбнувшись, мягко положила руку ей на плечо:

— Всё хорошо, миссис Хадсон. Это совсем не больно, вы увидите своего малыша, — её голос был обволакивающим, как голос доброй тёти из детства.

Но Элисон не чувствовала ничего, кроме холода. Ей хотелось бежать. Куда угодно, только не туда, где будет он.

— Ну что ж, — раздался голос Уилла за её спиной. — Ты идёшь, или мне тебя нести?

В его голосе звучала насмешка, но без лёгкости — только сталь.

Она не обернулась. Просто сделала шаг вперёд, и ещё один, словно ступала по тонкому льду. И вошла в кабинет.

Позади послышались тяжёлые шаги Уилла — он следовал за ней, как тень. Как неотъемлемая часть этого фарса. Медсестра закрыла за ними дверь, и в воздухе сразу стало тесно.

В центре кабинета — кушетка с белой простынёй, монитор, аппаратура. Элисон машинально подошла, и села, пока медсестра занялась подготовкой.

— Приподнимите немного платье. Живот должен быть открыт, — ласково попросила медсестра, включая аппарат.

Элисон послушно сделала, что ей сказали. Когда холодный гель коснулся её кожи, она вздрогнула, и Уилл, сидящий в кресле чуть поодаль, незаметно сжал кулаки.

Монитор загорелся. Сердцебиение — быстрое, уверенное. Медсестра повернула экран к ним.

— Вот оно... ваше чудо.

На экране появилось крошечное существо, почти прозрачное, но живое. Элисон прикусила губу. Она не могла говорить. А Уилл, глядя на экран, вдруг осознал, что не может дышать.

Это был их ребёнок.

И этот момент — самый человеческий из всех — вдруг стал страшно чужим и странно личным одновременно.

Уилл не удержался. Сделал шаг вперёд — и ещё один, пока не оказался прямо у экрана, застыв перед этим хрупким, чёрно-белым изображением, которое теперь было центром всей комнаты. Его глаза, обычно холодные и сдержанные, на мгновение ожили, вспыхнули тем самым неуловимым светом, который редко кто мог увидеть в нём. Он смотрел, не мигая, сосредоточенно, жадно. Словно пытался прочесть в этих размытых контурах нечто большее, чем просто очертания будущей жизни. Словно хотел найти там часть самого себя.

— Могу я узнать, кто это? — его голос прозвучал неожиданно мягко. Улыбка коснулась его губ — искренняя, почти юношеская, и потому ещё более странная на фоне его обычной суровости.

Врач слегка кивнула, улыбаясь.

— Давайте посмотрим… — она аккуратно повела датчиком по животу Элисон, и на экране чуть яснее проявилось крошечное, ещё не оформившееся до конца тело. Сердечко билось быстро и чётко.

Повисла пауза. Воздух в кабинете стал тяжелее. Всё внимание было сосредоточено на одном: на её словах, которых ещё не прозвучало. Для Уилла это был не просто результат — это был переломный момент.

— У вас будет мальчик, — произнесла врач с тёплой улыбкой.

И в ту же секунду лицо Уилла изменилось. Его губы расплылись в широкой, искренней улыбке, глаза потеплели. Он выглядел так, будто только что услышал самое важное известие в своей жизни. Он даже слегка наклонился ближе, как будто хотел обнять это чёрно-белое пятнышко на экране, признать его, принять, защитить. В этот момент он выглядел не как властный мужчина, к которому она привыкла, а как кто-то… почти родной.

Элисон наблюдала за ним — и не могла понять, что чувствует. Её руки всё ещё дрожали на простыне, а сердце било куда-то вверх, в горло. Она не хотела ребёнка. Это было её убеждение. Она повторяла себе это с первого дня, как мантру. Но теперь, когда экран показал им маленькое, живое существо… когда в лице Уилла она увидела не гнев, а счастье — искреннее, почти детское — её убеждения начали шататься.

В груди что-то ёкнуло. Тревожно, неловко. Не тепло. Нет. Это была не радость, но и не отвращение. Что-то странное, неуловимое. Смешанное чувство — будто на секунду она потеряла контроль над собой.

И в ту же секунду Уилл повернулся к ней. Их взгляды пересеклись. Он всё ещё улыбался… но его улыбка быстро угасла, словно кто-то выключил свет внутри него. Он увидел её лицо — бледное, напряжённое, отстранённое. Ни капли радости. Ни капли отклика. И его сердце сжалось от разочарования.

— Ты даже не можешь сделать вид, что тебе не всё равно, — бросил он тихо, но с леденящей обидой в голосе.

Элисон отвела взгляд. Её дыхание сбилось.

— Я… – Она не знала, что сказать. Не могла объяснить, что внутри неё всё перепуталось. Что она не готова. Что это всё кажется неправильным, навязанным. Что радость Уилла вызывает в ней лишь зависть, злость и стыд. И одновременно — болезненное, почти физическое чувство от того, что она не может чувствовать то же самое.

— Чёрт возьми, Элисон, – Уилл выдохнул, отворачиваясь. Его голос был сдавленным. — Он же твой сын.

Эти слова ударили сильнее, чем ожидалось. «Сын.» Не просто ребёнок. Сын. Её. И его.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Даже аппарат будто стал работать тише, отражая слабое биение маленького сердца, которое уже стучало, не зная, что снаружи всё совсем не просто.

Уилл резко вышел из кабинета, оставив Элисон наедине с врачом и её запутанными мыслями.

Доктор молча потянулась к тумбочке, достала несколько мягких салфеток и протянула их Элисон. Та взяла их с лёгкой заминкой, словно только сейчас начала осознавать, что всё это происходит на самом деле. Гель на коже казался холодным, но ещё холоднее — воздух вокруг, наполненный тишиной, в которой дрожали остатки недосказанных слов и эмоций.

— Миссис Хадсон, — заговорила врач спокойным, но деловым тоном, внимательно глядя на неё поверх очков, — по результатам осмотра видно, что всё в порядке, но... есть признаки угрозы прерывания беременности. Не хочу пугать, но вам стоит быть осторожной. Меньше стресса. Больше отдыха. Регулярное питание, витамины — и ни в коем случае никаких физических перегрузок.

Элисон кивнула. Механически. Словно это касалось кого-то другого. Внутри неё бушевал целый шквал чувств, но снаружи — только вежливая маска и лёгкое «спасибо», почти шёпотом. Она поправила платье, медленно села на край кушетки и взяла у врача снимки, которые та протянула.

На тусклом чёрно-белом фоне виднелось крошечное очертание — его контуры были едва различимы, но реальны. Это был он. Её ребёнок. Мальчик.

Элисон задержала взгляд на снимке чуть дольше, чем собиралась. Что-то внутри болезненно дрогнуло. Пронеслось мимолётное: неужели этот крошечный комок жизни — теперь часть меня? Секунда. И она заставила себя отвести глаза.

Вдруг — шаги. Твёрдые, целеустремлённые, с холодной уверенностью в каждом. Уилл.

Он вошёл молча. Его тень упала на её плечо прежде, чем она успела повернуть голову. Ни слова, ни взгляда — он просто подошёл и, не колеблясь, выхватил снимки у неё из рук. Так же, как всегда отбирал у неё право на выбор, на чувства, на голос. Он задержался всего на мгновение — достаточно, чтобы прочитать в его лице удовлетворение, граничащее с собственнической гордостью, — и вышел, не удостоив ни её, ни врача ни единым словом.

Элисон сглотнула. В горле стоял ком. Она медленно поднялась, расправляя складки платья, и повернулась к доктору.

— Спасибо вам, — тихо произнесла она, сдержанно кивнув, — и… извините за… всё это.

Врач одарила её понимающим взглядом. В нём не было осуждения — только усталость и сочувствие, накопленные за годы практики.

Элисон вышла из кабинета, и дверь мягко захлопнулась за её спиной. В коридоре снова царила напряжённая тишина — но теперь она казалась совсем иной. Тяжелее. Глубже. Почти невыносимой.

Элисон шла по коридору больницы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Уилл исчез, и от этого становилось тревожно. После ультразвука, после этого странного взгляда, с которым он вырвал у неё снимки — он будто растворился. Коридоры тянулись без конца, все одинаковые: белые стены, редкие таблички, приглушённый свет. Где-то вдалеке хлопала дверь, кто-то переговаривался… и вдруг — голос. Его голос.

Она замедлила шаг. Один из кабинетов был приоткрыт, и оттуда доносился едва слышный разговор. Она услышала женский голос — тёплый, эмоциональный, и в нём звучало что-то слишком личное, слишком неправильное.

— Я люблю тебя, Уилл… Давай начнём всё сначала. Пожалуйста.

Элисон застыла, словно её пронзили насквозь. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание стало рваным. Она сделала шаг ближе, подошла к двери и заглянула в щель, стараясь не дышать.

Внутри — Уилл. Его руки лежали на талии девушки, она прижималась к нему, а их губы слились в поцелуе, такой интимный и долгий, что у Элисон всё внутри похолодело. Он не сопротивлялся. Он даже не открыл глаз. Словно это было… привычно.

Скулы Элисон напряглись. Боль сжала грудную клетку так, что хотелось закричать. Но вместо этого она просто отступила. Медленно, шаг за шагом, как человек, избегающий взрыва. Она знала эту девушку. Конечно знала. Это была Лилиан. Та, после которой она впервые по-настоящему почувствовала отвращение и унижение.

Не сказав ни слова, Элисон развернулась и пошла прочь. Её лицо стало мертвенно-бледным, а глаза остекленели. Её шаги отдавались гулким эхом, но она будто не слышала ничего вокруг. Всё слилось в гул.

Проходя мимо окон, она ненадолго остановилась. За стеклом осень рисовала золотом и алым — деревья стояли, как пылающие факелы, ветер уносил листву по дорожкам. Всё казалось странно красивым и спокойным, в полной противоположности тому, что творилось у неё внутри.

— Что за чёртов день, — пробормотала она, неосознанно прижимая руку к животу. Там, внутри неё, билось маленькое сердечко. И в какой-то момент она ощутила — не боль, не ревность, а пустоту. Всё, что было между ней и Уиллом, рассыпалось как пепел.

Позади раздались шаги. Роберт. Верный, как тень, появился внезапно и, как всегда, оказался к месту.

— Элисон... — тихо произнёс он, сдержанно, почти с осторожностью. — С вами всё в порядке?

Элисон обернулась и попыталась натянуть на лицо что-то похожее на спокойствие.

— А вам так важно моё состояние, Роберт?

Он не ответил, лишь нахмурился, продолжая внимательно смотреть на неё.

— Просто хочу немного пройтись. Ваш хозяин, как я понимаю, сейчас... занят, — её голос был полон тонкого, ледяного сарказма.

Роберт кивнул, но не отступил.

— Если вы хотите, я могу...

— Не надо, — перебила она.

Телефон задрожал в её сумочке как раз в тот момент, когда она, обойдя угол больницы, остановилась у ограды, ведущей к внутреннему двору. Сердце глухо толкнуло грудную клетку, когда она вытащила телефон и увидела имя, от которого внутри всё сжалось: Лукас.

Он снова звонил.

Она не брала трубку с того самого дня, когда... солгала. Когда позволила полиции поверить в то, чего не было. Когда предала человека, который когда-то значил для неё слишком много.

Пальцы застыл над кнопкой. Несколько секунд — словно вечность. Мир вокруг продолжал двигаться: ветер играл с листьями, где-то кричала птица, люди выходили из больницы, — но для неё всё это на мгновение исчезло. Только экран с его именем.

Она ответила.

— Алло.
Голос сорвался на вдохе. Тихий, настороженный. Слишком много в нём было напряжения, чтобы это прозвучало как обычное приветствие.

— Ты жива, значит.
Его голос — родной, немного хриплый, с нотками обиды. Слишком спокойный, чтобы быть настоящим.

— Прости, что не отвечала. Я не могла…
Она замялась, чувствуя, как слова с трудом срываются с языка.

— Почему? Почему ты просто не объяснила? Ты ведь всё выдумала, Элисон. То, что сказала полиции. Это же… чёрт возьми, это даже не было близко к правде.

Её взгляд скользнул по фасаду здания, по окнам кабинетов. Она сделала шаг в сторону, отойдя от главной дорожки, и села на дальнюю скамейку, почти скрытую ветвями багряного клёна.

— Лукас… я должна была это сделать. Прости. Я знаю, как это звучит.
Она смотрела перед собой, стараясь держать лицо невозмутимым, хотя внутри всё сжималось от страха — не перед ним, перед возможными последствиями.

— Кто-то заставил тебя? — его голос стал ниже, строже. — Это он? Уилл? Он угрожает тебе?

— Ты ничего не понимаешь.
Она говорила тихо, почти шёпотом, словно боялась, что кто-то может слушать.

— Ты же знаешь, если он делает что-то с тобой — я не оставлю это просто так, Элисон. Скажи слово, и…

— Нет. Пожалуйста. Просто... поверь мне, сейчас лучше, если мы не будем видеться. Некоторое время.
Голос сорвался на последнем слове. Она почти молила, не давая себе расколоться.

— Я не понимаю. — В его голосе звучало то, что билось в её собственной груди: непонимание, растерянность, боль.

— Я знаю. Но и ты пойми: иногда молчание — единственная защита.
Она сжала телефон, как будто он мог выскользнуть. Потом добавила чуть тише:
— И я не хочу, чтобы ты пострадал.

Он молчал несколько секунд. И это молчание было хуже любых слов.

— Я всё равно рядом, если понадобится. — сказал он наконец, и в этих словах было что-то окончательное. Как будто он отпустил — но не забыл.

Когда звонок оборвался, Элисон медленно опустила телефон в сумочку и закрыла глаза. Внутри всё горело.

Она чувствовала себя предательницей.

                            ***

Когда Уилл вышел из кабинета УЗИ, на его лице не осталось ни следа прежнего спокойствия. Он сразу заметил Лилиан — она стояла у соседней двери, скрестив руки, как будто дожидалась именно его. Улыбка, криво расплывшаяся на её лице, была до боли знакомой — кокетливой, тянущейся к прошлому, которого он давно хотел забыть.

Он остановился на мгновение, взглянул на её лицо, потом — на приоткрытую дверь в пустой кабинет. Ни звука. Никого внутри.

— Пойдём. Нам надо поговорить, — произнёс он хрипло, и в его голосе уже слышалась угроза.

Лилиан молча кивнула и скользнула внутрь. Уилл прикрыл за собой дверь, будто подчеркивая: этот разговор останется между ними.

Он не стал ходить вокруг да около. Встал напротив неё, сдержанно, почти скованно, словно каждое слово требовало усилия:

— Мы закончили. Всё. Навсегда. У меня теперь другая жизнь, и ты не входишь в неё. Я женат. И у меня будет ребёнок.

Он выделил каждое слово, как гвозди, вбивая их в пространство между ними.

Лилиан вздрогнула, её дыхание сбилось. В её глазах мелькнула растерянность, а потом — решимость. Она сделала шаг вперёд, её пальцы коснулись его запястий, будто ища хоть крупицу старой близости.

— Я была глупой, — её голос задрожал, но она не отступала. — Я не должна была отпускать тебя. Я знаю, что ты не с ней по-настоящему. Ты мстишь мне, Уилл. Я ведь тебя знаю.

Он дёрнул рукой, но она вцепилась крепче.

—  Я люблю тебя, Уилл… Давай начнём всё сначала. Пожалуйста.— выкрикнула она, чуть не упав от его резкости. — Ты просто не хочешь это признать! Ты просто хочешь, чтобы я ревновала. У тебя получилось, любимый, — прошептала она, приподнявшись на носки и, прежде чем он успел отстраниться, прижалась к его губам.

Это было быстро — и отталкивающе. Её ладони скользнули по его груди, к талии, к бедрам, будто она хотела напомнить телу то, о чём разум уже давно забыл.

Но Уилл больше не был прежним. Не с ней.

Он схватил её за запястья и резко оттолкнул. Его движения были резкими, дыхание тяжёлым, а в глазах пылала ярость, давно сдерживаемая.

— Я предупреждал, Лилиан, — рявкнул он. — Не делай этого. Никогда больше. Всё кончено, — процедил он сквозь зубы и шагнул к двери. Открыл её, а затем с силой захлопнул за собой, так что по коридору прокатилось гулкое эхо.

Внутри кабинета осталась Лилиан — одна, с разметавшимися волосами, дрожащими руками и слезами, катящимися по щекам. Она закрыла глаза, стиснув губы, чтобы не всхлипнуть слишком громко. Но тишина не щадила — она только подчёркивала, как сильно она проиграла.

Когда Уилл вернулся в коридор и увидел, что кабинет УЗИ пуст, а кресло, на котором сидела Элисон, теперь одиноко покачивалось от сквозняка, его лицо побледнело. Он замер, сердце пропустило удар. В голове вспыхнули тревожные мысли — она ушла. Снова. Ушла, не сказав ни слова.

Паника захлестнула с такой силой, что он сорвался с места. Он практически врезался в проходящих мимо пациентов и персонал, не обращая внимания на их недоумённые взгляды и обиженные возгласы. Он мчался по коридору, как человек, потерявший что-то бесценное, что уже не может себе позволить упустить.

Выбежав наружу, он резко остановился, его глаза метались в поисках. Воздух был прохладным, хрустящим, пронизанным осенним запахом сырой листвы. Его взгляд наткнулся на Роберта, стоявшего у машины, и тот, заметив друга, отрицательно покачал головой.

— Её здесь нет, Уилл.

—Что, чёрт возьми, значит — нет?! — сорвался Уилл, его голос был похож на хлёст по воздуху.

Роберт, казалось, не растерялся, но проговорил мягко:

— Миссис Элисон сказала, что хочет немного пройтись… Указала направление — туда. — Он жестом показал на аллею, уводящую к небольшой парковке за больничным сквером.

Не тратя времени, Уилл рванул вперёд, его ботинки глухо отбивали шаги по тротуарной плитке. Он всматривался в силуэты прохожих, но только когда увидел хрупкую фигуру на лавочке под раскидистым клёном, сердце впервые за последние минуты позволило себе облегчённый удар.

Но это облегчение было мимолётным.

Элисон сидела, сгорбившись, словно хотела спрятаться от всего мира. Её руки были сцеплены, а лицо — устремлено в одну точку, будто она мысленно находилась где-то далеко, вне реальности. И только когда он подошёл ближе, он увидел — её глаза были покрасневшими. Слёзы.

— Кто, чёрт возьми, дал тебе право исчезать вот так?! — рявкнул он, не заботясь о том, как громко звучал его голос. — Ты вообще понимаешь, что творишь?

Элисон подняла на него глаза. Её взгляд был усталым и горьким. Без капли вызова — только боль.

Она не сказала ни слова. Просто встала и направилась в сторону выхода из парка. Уилл, охваченный вспышкой ярости и тревоги, догнал её и резко, но не грубо, взял за локоть. Под пальцами он почувствовал, насколько она холодна.

— Ты же мёрзнешь, — сказал он уже тише, раздражённо, и не дожидаясь согласия, снял с себя пальто и накинул ей на плечи. — Надень.

Но Элисон сбросила её почти сразу. Пальто скользнула по её руке и упала к его ногам.

— Перестань изображать заботливого мужа, — сказала она холодно. — Здесь никого нет, можно не играть.

Он смотрел на неё, как на головоломку, которую с каждой минутой всё труднее разгадывать. Её холодность сводила его с ума. Эта девчонка выворачивала его изнутри. Не потому что бунтовала, не потому что дерзила — а потому что он не мог понять, почему её боль так жгла даже его.

— Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть? — процедил он сквозь зубы. — Ты только что услышала от врача, что у тебя угроза. А ты бродишь по улицам и прячешься от меня.

— Может, я не хочу, чтобы ты был рядом, — с вызовом бросила она.

Он подался ближе, накидывая пальто ей на плечи снова — в этот раз уже жёстче, будто силой приказывал заботиться о себе.

— Мне всё равно, чего ты хочешь. Ты не одна. Ты носишь моего сына. И пока это так — ты будешь делать то, что я скажу.

Он сделал шаг назад, дыхание его сбивалось от напряжения, и, отвевшись, выругался себе под нос.

— Ты сведёшь меня с ума, — бросил он, не зная, к кому адресованы эти слова — ей или себе.

Элисон резко дёрнулась, когда почувствовала, пальто вновь легла ей на плечи. Она обернулась, готовая вырваться, но Уилл оказался слишком близко. Его лицо было сосредоточенным, почти мрачным. Он не слушал. Или не хотел слушать. Он просто действовал — уверенно, решительно, как будто мир должен был подчиняться его порядку.

— Сними это, – прошипела Элисон, пытаясь сбросить пальто, но Уилл уже обвил рукой её талию.

— Перестань, — бросил он глухо. — Ты дрожишь. Сама же не думаешь, что делаешь.

— Уилл, пусти меня! — закричала она, пнув его по ноге, но тот не отпустил. Его терпение лопнуло.

Не говоря больше ни слова, он подхватил её на руки, словно потеряв контроль над собой. Элисон яростно брыкалась, колотила его по плечам, но он лишь крепче сжал руки вокруг неё, его челюсть была сжата до боли.

— С ума сошёл?! Отпусти! Ты не имеешь права!

— Имею, — ответил он сквозь зубы. — Пока внутри тебя мой ребёнок — имею.

Он шагал быстро, уверенно, словно это была битва, и он обязан её выиграть. Сердце стучало как бешеное, но не от усталости — от злости, страха, от того, как легко она снова стала ускользать.

                               ***

Машина двигалась по мокрому асфальту, оставляя за собой тонкую дорожку брызг, будто и небо решило подыграть их настроению. В салоне стояла напряжённая тишина, которую не мог заглушить даже ровный шум мотора. Элисон сидела, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди и прижавшись лбом к холодному стеклу. В её голове всё ещё крутились фразы Лукаса, поцелуй Лилиан, слова врача, снимок с УЗИ… и Уилл. В каждой из этих мыслей была боль.

Она чувствовала, как натянутое до предела напряжение буквально трещит в воздухе между ними, будто тонкая стеклянная стена, которую стоило лишь задеть — и она разлетится на осколки. Уилл сидел рядом молчал. Его челюсть была сжата.

Ни один из них не произнёс ни слова. Радио было выключено, и даже навигатор не осмеливался прервать эту беззвучную войну. Только редкие фары встречных машин вспыхивали в их лицах, подсвечивая упрямо опущенные ресницы Элисон и холодную сосредоточенность на лице Уилла.

Он ни разу не повернулся к ней, но чувствовал её напряжение телом, как будто оно передавалось сквозь воздух. Она дрожала. Не от холода — от того, что не могла больше держать всё в себе. Но и сказать что-либо было невозможно. Всё казалось бессмысленным.

Он знал, что поступил резко. Грубо. Жестоко. Но по-другому не умел. Когда дело касалось её — он терял голову. Она выводила его из себя, ломала его спокойствие, бросала вызов, и в то же время тянула к себе так сильно, что он задыхался.

Элисон вдруг наклонилась вперёд, открыла окно — осенний воздух врывался внутрь, холодный, пахнущий листвой и влагой. Она глубоко вдохнула, будто пыталась вдохнуть спокойствие. Хоть немного.

— Закрой, простудишься, — тихо сказал Уилл, не отрывая взгляда от неё.

Она ничего не ответила. Только закрыла окно и вновь откинулась в кресло, глядя в темноту за стеклом. Где-то вдалеке промелькнули огни их особняка. Вечер опускался стремительно, как и их молчание — всё тяжелее, всё плотнее, пока не стало невыносимым.

Когда машина свернула к дому, Элисон даже не повернулась в его сторону. Она знала — разговор будет. И он будет не мягким. Но сейчас — она просто хотела тишины. Хоть тишины. Хоть мгновения, в котором никто не будет прикасаться к её ране.
 

Пара вошла в просторный холл, и эхо их шагов мягко отразилось от мраморного пола. Воздух в доме был наполнен ароматом дорогих сигар и свежих цветов — визитная карточка семейного особняка Хадсона.

Уилл слегка наклонился к Элисон, его рука на её спине казалась скорее демонстрацией контроля, чем заботы. Она чувствовала напряжение в каждом его движении. В следующую секунду из гостиной вышел высокий мужчина с прямой осанкой и строгими чертами лица — Гарри Хадсон, отец Уилла.

Он выглядел на свои чуть за пятьдесят, но сохранял энергичность и ту холодную уверенность, что передалась по наследству его сыну. Волосы у него были густыми, без намёка на седину, а глаза, того же глубокого стального оттенка, что и у Уилла, внимательно изучали Элисон.

— Отец, ты вернулся, — коротко сказал Уилл, протягивая руку. Гарри крепко пожал её, затем сдержанно обнял сына, похлопав по плечу. В этом было больше формы, чем чувств.

— Папа, познакомься, это моя жена, Элисон, — с лёгкой гордостью добавил он, притягивая девушку ближе.

Элисон сдержанно кивнула. — Очень приятно, — вежливо произнесла она, стараясь сохранить спокойствие под пристальным взглядом.

— Взаимно, — кивнул Гарри, его губы изогнулись в едва заметной улыбке. — Ты хорошо выглядишь, Уилл. Видимо, семейная жизнь идёт тебе на пользу.

Из-за спины Гарри вышла женщина в элегантном платье — его жена, мачеха Уилла. Её улыбка была теплее, чем ожидала Элисон. Она приобняла пасынка и кивнула девушке:

— Добро пожаловать, Элисон. Я — Мэри.

Их разговор прервал насмешливый голос Джеймса, сводного брата Уилла:

— О, какая встреча. Вот это поворот. Братец, ты всё же женился. И, должен признать, у тебя прекрасный вкус. Она очаровательна.

Элисон почувствовала, как напрягся рядом стоящий Уилл. Он бросил на брата короткий взгляд:

— Джеймс.

— Да ладно тебе, я же искренне, — Джеймс улыбался, но в его взгляде скользила насмешка.

Бабушка Уилла, строгая женщина с холодным выражением лица, сидела на диване у окна. Она прервала разговор, не потрудившись даже встать:

— У этой девушки нет манер, — произнесла она с такой уверенностью, будто это был медицинский диагноз.

В гостиной повисла тишина. Уилл медленно обернулся к ней:

— Бабушка...

Но прежде, чем он успел сказать что-либо ещё, Джеймс, театрально закатив глаза, вставил:

— Ну ты посмотри на неё, бабушка. Она же милашка. В этой семье наконец-то кто-то выглядит живым.

Уилл недоверчиво посмотрел на брата:

— Я что-то пропустил? Ты сегодня в каком настроении?

— В на редкость философском, — усмехнулся Джеймс.

Бабушка с негодованием покачала головой, но больше ничего не сказала.

— Мы с дороги. Позвольте нам немного отдохнуть, — спокойно сказал Уилл, не сводя взгляда с отца. — Вы можете начинать ужин без нас.

— Я жду важного гостя, — внезапно произнесла бабушка, и на её лице появилась почти лукавая тень. — Уилл, надеюсь, ты не будешь против, что я пригласила его без твоего ведома?

Он замер, коротко взглянув на неё. Внутри уже вспыхнуло раздражение, но сдержался:

— Конечно, бабушка, — выдавил он с легкой натяжкой в голосе. — Как скажешь.

Элисон почувствовала, как что-то напряглось в этом доме. И, как ни странно, это «что-то» начинало давить именно на неё.

Как только за ними закрылась дверь, Элисон резко вырвала руку из его пальцев, словно его прикосновение обжигало.

— Не нужно делать вид, что ты заботишься, — выплюнула она, отступая на шаг назад. — Особенно при всех.

Уилл нахмурился.
— Забота? — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Ты говоришь так, будто я прикасаюсь к тебе с умыслом.

— А разве нет? — её голос дрожал, но не от страха — от усталости. — Всё, что ты делаешь, всегда с умыслом. Даже твои «добрые» жесты.

Он шагнул к ней, но она отступила ещё дальше, словно стараясь сохранить последний рубеж личного пространства. Однако Уилл, как всегда, не остановился. Он грубо взял её за руку и потянул к двери в свою комнату.

— Ты опять начинаешь... — прошипела Элисон, пытаясь освободиться.

— Хватит, — его голос был низким, сдержанным, но напряжение в нём читалось слишком отчётливо. — Я не собираюсь каждый раз слушать твои истерики.

— А я не собираюсь молчать, — сорвалось с её губ, когда они вошли в комнату. — Ты хочешь, чтобы я была красивым аксессуаром на семейном вечере, а я не кукла, Уилл! Я живая! Я дышу, я чувствую... И я ненавижу всё это!

Её голос сорвался на крик, и прежде чем он успел что-либо сказать, она выдохнула с болью:

— Я тебя ненавижу.

Эти слова прозвучали как выстрел. Они повисли в тишине, медленно растекаясь по комнате, проникая в каждую щель. Слёзы текли по её щекам, но Элисон даже не пыталась их вытереть. Она стояла перед ним открытая, уязвимая, сломанная.

Уилл молча смотрел на неё. Его пальцы сжались в кулаки.

— Всё, чего я прошу, — сказал он, — это чтобы ты поужинала с моей семьёй.

— Я больше не хочу играть в это, — её голос был надломленным, как тонкая нить, готовая лопнуть. — Я устала, Уилл. Я устала от лжи, от давления, от взгляда твоей бабушки, от холода твоего отца и улыбки твоего брата. Я не хочу туда идти.

— Это моя семья, — процедил он. — Ты не имеешь права говорить о них так.

— А ты имеешь право держать меня в этом доме, как пленницу? — её глаза полыхали слезами и гневом. — Ты уже разрушил всё, что во мне было. Что ты ещё хочешь?

Он замолчал. И в этой тишине что-то сломалось между ними окончательно.

— Я никогда не говорил ничего плохого о твоей семье, — всё же произнёс он сдержанно. — Я бы мог, но не стал.

Элисон отвернулась, всхлипывая.

— Да плевать... — прошептала она. — Ты и так всё разрушил.

Уилл провёл рукой по лицу и, после короткой паузы, стиснув зубы, произнёс:

— На ужин ты должна быть там. Ясно?

Она с трудом кивнула, даже не глядя в его сторону, и, не проронив ни слова, выскользнула из комнаты, словно спасаясь бегством. Её шаги эхом отдавались в коридоре — быстрые, почти неровные, как дыхание человека, которому не хватает воздуха.

Оказавшись в своей комнате, она захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной и позволила себе наконец распасться. Всё внутри неё металось — обида, страх, злость, чувство унижения... и что-то другое, от чего она хотела избавиться сильнее всего — привязанность.

Непрошеная, нежеланная, но всё ещё цеплявшаяся за него.
 
Когда Уилл спустился в гостиную там уже собрались почти все.

Все взгляды разом обратились к нему.

— Где твоя жена? — первым нарушил тишину Гарри, отложив в сторону телефон. Его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась настойчивость.

Уилл стиснул челюсть, стараясь не выдать напряжения, которое тенью скользнуло по его лицу.

— У неё болит голова, — ответил он, избегая смотреть в глаза отцу. — Я сказал ей, что она может остаться в комнате до ужина.

Это была ложь. Тонкая, хрупкая, но необходимая. И, как всякая ложь, она моментально окутала его грудь ощущением тяжести.

Гарри не стал ничего говорить. Он лишь кивнул, но в его взгляде промелькнуло лёгкое беспокойство — слишком мимолётное, чтобы обратить на него внимание, если бы не знание того, как редко отец вообще выражает эмоции.

— Какая невоспитанная, — раздалось со стороны бабушки, и в комнате будто стало холоднее. — В моей молодости женщины знали своё место. Головная боль... — она издала презрительное хмыканье и отпила глоток вина. — Кто она вообще такая? Кто её родители? Или это всё, что от неё стоит ожидать?

Уилл почувствовал, как внутри закипает злость. Но прежде чем он успел ответить, вмешался Джеймс:

— Бабушка, может, хватит? — сказал он, лениво поворачиваясь к ней. — Она хотя бы настоящая. А главное — Уилл с ней счастлив. Разве этого недостаточно?

Уилл на секунду удивлённо взглянул на брата, не ожидая от него поддержки. Его губы дёрнулись в почти незаметной улыбке, и он кивнул:

— Ты прав.

— Так где вы остановились? — быстро сменил тему Уилл, не желая развивать конфликт.

— У отца, — ответил Джеймс, пожимая плечами. — У меня не было времени искать жильё в Бостоне. Хотя, может, теперь и задумаюсь.

Уилл промолчал. Лицо его оставалось спокойным, но что-то в напряжении его плеч выдавало раздражение. Обстановка в гостиной была пропитана невысказанными мыслями, как будто все чего-то ждали.

К девяти вечера, когда часы на стене отбили последний удар, в столовой зазвучали шаги. Все собрались за ужином, но настроение оставалось натянутым. Гарри пытался поддерживать разговор — о делах, о погоде, даже о каком-то новом инвесторе, — но всё это повисало в воздухе без отклика.

Уилл, не выдержав, встал и направился к комнате Элисон. Он открыл дверь без стука — привычка, которую она ненавидела.

Элисон сидела на кровати, ноги поджаты, в руках книга, но, судя по её отстранённому взгляду, она не читала. На ней были шорты и старая растянутая футболка. Она даже не обернулась, когда он вошёл.

— Почему ты ещё не одета? — спросил он, облокачиваясь о косяк.

— Плохая привычка — не запирать дверь, — бросила она холодно, откладывая книгу в сторону. — Хотя тебе, видимо, всё равно.

— У меня есть ключ, ты забыла? — спокойно ответил он. — И после ужина ты сюда уже не вернёшься. Помнишь?

— О, точно. Ремонт. — Элисон встала, приподняв брови. — И где же, интересно, следы этого «ремонта»?

Он молча смотрел на неё. Ему не хотелось врать. Просто не хотелось терять то немногое, что давало ему ощущение покоя. И этим покоем была она.

— Не переживай. Он будет. Когда-нибудь. А сейчас — переоденься.

Он протянул ей платье, отобранное заранее. Тонкая ткань, изысканный крой — всё, чтобы она выглядела идеально, даже если она чувствовала себя иначе.

— Так выйди, — сказала она, не дотрагиваясь до платья.

— Не хочу.

— Ты ведь сам говорил, что быть рядом со мной тебе отвратительно, — напомнила она тихо, но в её голосе не было злости — лишь усталость.

— Я мог ошибаться, — сказал он просто.

Элисон взяла платье, не отвечая. Закрылась в ванной. Минуты тянулись долго, и когда она вышла, Уилл на мгновение задержал дыхание. Платье сидело на ней как влитое, подчёркивая плавные линии её фигуры. Он отвёл взгляд первым.

Они спустились вместе, шаг за шагом, по лестнице, словно готовясь к очередному испытанию. Внизу уже сидела вся семья. И в тот момент, когда Уилл заметил выражение довольства на лице бабушки, он понял, почему.

Позади неё стояла Лилиан.

Она выглядела безупречно — как всегда. Элегантное платье обтягивало фигуру, волосы блестели в свете люстры, а её губы растянулись в той самой уверенной, сладкой улыбке, которую он знал наизусть.

— Уилл, — произнесла она, будто между ними не было ничего — ни времени, ни боли, ни расставания.

Рядом Элисон замерла. Её голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нём слышалась сталь:

— Только не говори мне, что это и есть та самая «гостья» твоей бабушки.

Уилл не ответил. Потому что ответ уже был написан на его лице.