Решение судьбы

Джессика стояла напротив Элисон, как шторм на фоне увядающего пейзажа поздней осени. Её глаза — налитые болью и гневом — метали молнии, губы дрожали, будто каждая следующая фраза вырывалась из груди сквозь колючую обиду.

— Что. Это. Значит, Элисон? — её голос, резкий, почти крик, отозвался в ушах Элисон глухим эхом, словно больным отголоском ушедшего доверия.

В этот миг всё вокруг будто растворилось. Сырой бостонский парк, запах мокрой листвы, обнажённые деревья — всё исчезло, оставив лишь остроту боли, пробивающуюся сквозь панцирь её онемения. Звуки стали приглушёнными, как будто её сознание заглушило окружающий мир, оставив только этот один вопрос, который бил в висок, как набат: что ты наделала?

— Джесс... — прошептала Элисон, но голос её предал — хриплый, сдавленный, он утонул в напряжённой тишине между ними.

Резкий толчок в плечо заставил её пошатнуться. Не от силы удара — от того, кто его нанёс. Джессика, всегда такая нежная, теперь стояла перед ней, дрожащая от ярости, с глазами, в которых плескались слёзы предательства.

— Скажи хоть что-нибудь! — крикнула она, срываясь на истерику. — Объясни, соври, защити себя — сделай хоть что-то, Элисон!

Та сглотнула, пытаясь взять под контроль дыхание. Воздух был влажный, холодный, он будто резал горло. Внутри всё сжималось, будто грудную клетку сдавливали стальными тисками. Она встретила взгляд подруги — знакомый, родной, теперь полный ужасающей боли.

— Я... не стану отрицать эти новости, — прошептала она. — Но всё совсем не так, как ты думаешь.

Слова казались пустыми, блеклыми на фоне разгорающейся трагедии. Осенние листья, промокшие от недавнего дождя, с шорохом кружились под ногами, как немые свидетели разрушенной дружбы.

Джессика вскинула голову, лицо её исказилось от гнева. Она шагнула ближе, и её голос зазвучал ледяным шёпотом, за которым пряталась буря:

— Ты даже не попыталась соврать... — её губы дрогнули. — Даже не попыталась, Элисон. Я думала, ты скажешь, что это подделка. Что тебя подставили. Что это не ты.

Элисон ощущала, как в груди нарастает паника. Её дыхание стало резким, неровным. Страх и стыд смешались в ней с горечью — она хотела защитить себя, но понимала, что уже слишком поздно. В глазах Джессики она была виновна.

— Ты серьёзно сейчас? — тихо произнесла Элисон, борясь с дрожью. — Один твой удар — и я поняла, что ты сразу поверила. Но, Джесс, это не то, что ты думаешь. Он…

— Замолчи, — перебила Джессика, стиснув зубы. — Не смей. Не смей говорить его имя. Ты знала. Знала, что он сделал со мной. И всё равно выбрала его. Господи, Элисон, ты хоть раз подумала, что со мной было после всего? Или тебе просто захотелось себе богатенького психа?

Элисон почувствовала, как в ней что-то оборвалось. Терпение, и так натянутое до предела, наконец лопнуло — как струна, перетянутая на холоде. Резкий щелчок внутри, и рука сама взметнулась вверх, прежде чем она успела осознать. Громкий хлопок разнёсся в воздухе, когда её ладонь с силой опустилась на щеку Джессики.

Та отшатнулась с тихим вскриком, ошеломлённо прижимая руку к лицу. На её щеке уже расплывалось красное пятно, а в глазах застыл чистый, неприкрытый шок.

— Ты… ударила меня? — голос её сорвался на хриплый шепот. — Это я должна злиться, Элисон!

Но Элисон не могла остановить дрожь в теле. Гнев, стыд, паника — всё смешалось в бурлящий коктейль. Её сердце стучало так громко, что заглушало уличный шум, а дыхание было таким рваным, будто она только что вырвалась из ледяной воды.

— Потому что ты даже не дала мне слова сказать, — прохрипела она. — Кричишь, обвиняешь, судишь… А я должна стоять и молчать?

Они обе стояли на фоне серых деревьев позднеосеннего Бостона. Земля под ногами была покрыта мокрыми листьями, холодный ветер хлестал по щекам, разметал волосы. Всё в этом моменте кричало о крахе — дружбы, доверия, спокойствия.

Вокруг начали собираться прохожие. Кто-то останавливался, кто-то бросал взгляды исподтишка. Но для Элисон весь мир сузился до этой улицы, до этой девушки перед ней, чьё преданное лицо теперь искажала ярость.

— Кричать? Да, я буду кричать! — голос Джессики сорвался на визг, слёзы текли по её лицу, разбегаясь по покрасневшим щекам. — Потому что всё это время ты врала мне! Ты… ты смотрела мне в глаза и врала! И теперь не смей говорить, что это случайность… Подожди… — она вдруг осеклась, тяжело сглотнула. — Скажи мне только одно: это был ваш план? Он избил меня тогда — это тоже было частью всего?

Элисон замерла.

— Что? — одними губами прошептала она. Удар этих слов был сильнее пощёчины. — Джесс… ты не можешь всерьёз…

— План, да? — Джессика вскинула голову, её голос звенел от боли. — А в тот день — ты просто стояла в стороне и смотрела?

Элисон пошатнулась. В голове стоял гул. Сердце стучало в ушах, словно пробивая дорогу сквозь стальные стены недоверия. Как Джессика могла подумать такое? Как вообще в её голове родилось это обвинение?

— Джесс, — выдохнула она, — хватит. Это бред. Ты… ты же знаешь меня.

Она осторожно протянула руку, но Джессика резко отдёрнулась, словно от огня, и сделала шаг назад — жест отчуждения, отрезающий её, как лезвие ножа.

— Я не стану слушать тебя, — процедила она сквозь зубы. — Ты могла всё рассказать тогда. Ты видела, в каком я была состоянии. Но промолчала. Потому что тебе было удобно.

Элисон чувствовала, как в груди нарастает боль. Всё внутри будто сжималось, скручивалось. Тошнота подступила к горлу, слёзы застилали глаза.

— Джесс, — простонала она, — пожалуйста…

Но подруга не слушала. Она смотрела на неё так, будто Элисон больше не существовала — лишь пепел от некогда живой дружбы.

— Ненавижу тебя, Элисон! — выкрикнула она, и этот крик разрезал дневной воздух, словно раскат грома среди осенней серости. — Ты мне не подруга. Даже не вздумай писать. Не вздумай искать меня. Всё. Между нами — всё.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, быстрым, решительным шагом. Листья шуршали под ногами, и каждый её шаг отзывался у Элисон эхом, будто удары по сердцу.

— Джесс! — закричала она, бросаясь вперёд, — подожди, выслушай меня! Прошу тебя!

Но Джессика даже не обернулась. Когда Элисон попыталась догнать её, та резко оттолкнула её от себя — с такой силой, что Элисон потеряла равновесие. В следующее мгновение она с глухим стуком рухнула на холодный асфальт.

Боль от удара прошла острым уколом через ладонь и колено, но по сравнению с тем, что происходило внутри неё, это было ничто. Элисон сидела на мокром тротуаре, слёзы смешивались с каплями грязи и крови, стекающими по ладони. А Джессика… она уходила. С каждым шагом — всё дальше. И Элисон знала: эта трещина больше не зарастёт.

Собрав остатки сил, она медленно поднялась на ноги. Её ладони дрожали, и на одной из них осталась неглубокая ссадина от падения — тонкая полоска алой крови резко выделялась на бледной коже. В груди всё ещё жгло от эмоций, словно слова Джессики оставили там ожог. Воздух казался тяжёлым, будто насыщенным свинцом — холодный, неподвижный, без запаха. Только приглушённый шелест поздней листвы под ногами, словно время само затаилось, наблюдая за ней.

Её сердце билось в бешеном ритме, разрывая грудную клетку изнутри. Шум крови в ушах заглушал все окружающие звуки. С каждой секундой становилось всё труднее стоять — колени подкашивались, дыхание сбилось, руки ослабли. Головокружение накрыло её, как мощная волна — сначала лёгким головным звоном, потом полной потерей опоры в пространстве.

Она пыталась сделать вдох — полный, глубокий, но лёгкие словно отказались повиноваться. В глазах потемнело. Мелькнули силуэты прохожих, расплывчатые, будто написанные размазанной краской. Чей-то детский смех — глухой, неестественный. Крик воробья. Щелчок каблуков по тротуару. Всё это слилось в один сплошной гул, от которого хотелось закрыться руками.

— Джесс… — прошептала она, не зная, где та сейчас, слышит ли её вообще.

И вдруг — провал.

Тело Элисон резко обмякло, как кукольное. Ноги подкосились, и она рухнула вперёд, ударившись плечом о край лавки, а затем глухо осела на землю. Листья шуршали под её телом. Холодный каменный тротуар коснулся её щеки. Глаза остались открытыми, в них застыл испуг, но взгляд уже расфокусировался, утратил осмысленность.

Сознание покинуло её стремительно, как будто кто-то выдернул изнутри душу, оставив только неподвижную оболочку. Ни крика, ни вздоха — лишь тишина и осенний воздух, сухой, прохладный, пропитанный запахом последних листьев.

Прохожие оборачивались. Кто-то остановился. Женщина в сером пальто, мужчина с бумагами под мышкой, студент с рюкзаком. Но время для Элисон остановилось. Она больше ничего не чувствовала. Только пустоту и тьму, распахнувшуюся внутри неё — бескрайнюю, чёрную, всепоглощающую.

 
                             ***

Сначала было лишь тяжёлое, вязкое молчание внутри неё. Безвременье. Где-то на границе между сном и реальностью, там, где нет звуков, нет боли, нет собственного «я». Только странное ощущение парения, как будто она утопала в густом, тёплом тумане, который ласково, но настойчиво не пускал её наружу.

Потом — голоса. Приглушённые, словно доносившиеся из другой комнаты, из другого мира. Один — особенно резкий, властный, с оттенком гнева в интонации.
— Прошло уже достаточно времени. Почему она всё ещё не очнулась?

Слова ударили в затылок, как удар током. Резкий хлопок боли прошёлся по черепу, заставив её дёрнуться. Веки дрогнули. Элисон с трудом приоткрыла глаза, и перед ней расплылась белая плоскость потолка, будто покрытая тонкой дымкой.

«Это не сон?..»
Мысль пришла неуверенно, как неуверенный шаг на краю утёса. Сердце, словно отзываясь, заколотилось глухо, больно, отзываясь в висках.

Где она?

Она попыталась повернуть голову, но мышцы реагировали с опозданием, как будто кто-то заменил её тело на чужое, ослабшее, разбитое. Рядом — приглушённое гудение аппарата. Пластиковая трубка капельницы тянулась от вены к прозрачному пакету с жидкостью, подвешенному на металлической стойке. Вены на руке чуть вздулись — вид был болезненно реальный.

Паника накрыла её резко, мгновенно. Одним резким движением Элисон выдернула иглу, даже не заметив, как алая капля скатилось по коже, оставляя за собой тонкую дорожку. Она села на кровати — тело дало слабый протест, и голова закружилась. Всё покачнулось: стены, свет, сама реальность.

Но она не остановилась.

Опустив босые ноги на пол, она нащупала холодное прикосновение линолеума. Секунду постояла так, дрожа, словно новорождённый, оказавшийся один посреди незнакомого мира. Волосы свалились на лицо, и она судорожно откинула локон за ухо. В комнате было тихо, слишком тихо. Никаких окон, лишь плотные занавески, пропускавшие приглушённый вечерний свет.

Она встала. Шатко, но упрямо. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони — ей нужно было чувствовать что-то реальное. Боль — это значит, она жива.

Внезапный щелчок ручки разрезал тишину, как выстрел. Элисон вздрогнула, её сердце сжалось в грудной клетке, словно в ловушке. Дверь медленно отворилась — и в проёме возник силуэт, который был последним, кого она надеялась здесь увидеть.

Он.
Уилл.

Как будто сама реальность, уже хрупкая и зыбкая, треснула под его весом. Элисон отступила на полшага, потеряв остатки равновесия, и в её глазах вспыхнула паника. Всё в её теле сжалось от ужаса — холод прошёлся по позвоночнику, словно по струне, натянутой до предела.

— Нет… — сорвалось с её губ еле слышным шепотом. Она отпрянула, будто хотела спрятаться в углу этой комнаты, как ребёнок, которого застали врасплох.

— Пусть всё это будет сном… пусть это просто кошмар, — пронеслось в её голове, когда она машинально запрокинула голову назад, не в силах больше держать тяжесть происходящего.

Но сон не рвёт воздух голосом, от которого всё внутри сжимается в кулак.

— Чёрт подери, почему ты встала?! — проревел Уилл, его голос был как плеть — резкий, не терпящий возражений. И прежде чем она успела осознать, он уже оказался рядом. Пространство заполнилось его присутствием, тяжёлым, властным, как грозовая туча, нависшая над ней.

Элисон сделала шаг назад, но ноги не повиновались. Она покачнулась — и в следующую секунду его руки уже обхватили её, крепко, как капкан. Она рухнула в эти объятия, не по своей воле, и почувствовала, как исчезает последний островок контроля. Больше не осталось сил бороться. Не осталось слов.

Она ощущала, как дрожит его грудная клетка, как рвано бьётся его сердце. Оно било в неё, как барабан, пробуждая болезненное осознание: всё это происходит наяву.

— Сюда! Быстро! — его голос сорвался в яростный крик, и стены комнаты откликнулись гулким эхом. Он держал её, не отпуская, и было в этом что-то отчаянное — не столько ярость, сколько страх, глубоко запрятанный под привычной маской власти.

Она чуть приподняла голову, с трудом сфокусировав взгляд, и прошептала так, будто обращалась не к нему, а к самому пространству между ними:

— У тебя, оказывается, есть сердце…

Слова прозвучали слабо, почти безжизненно. Казалось, они не принадлежали ей, а были отголоском её боли, выпущенным наружу.

Всё тело Элисон ощущалось ватным, каждое движение давалось с трудом. Будто что-то вязкое, невидимое, обволакивало её изнутри, мешая даже дышать. Её взгляд плавал, предметы теряли чёткость. Сознание, словно напоённое снотворным, колебалось на грани.

Дверь снова распахнулась, и в комнату вбежал человек в белом халате, с обеспокоенным выражением лица. Его голос звучал глухо, как через толстое стекло.

— Мистер Хадсон, что случилось?

Но для Элисон это были лишь пустые звуки. Она смотрела сквозь него, сквозь стены, сквозь саму реальность. Её руки безвольно опустились, а губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не смогла.

Её тело стало ещё тяжелее — словно уходило вглубь земли. Мир начал растворяться. Звук исчезал. Свет меркнул. Всё погружалось в бархатную темноту. Но прежде чем бездна окончательно накрыла её, она успела услышать тихий, почти дрожащий шёпот:

— Ты меня пугаешь…

И эти слова, наполненные чем-то неожиданно человеческим, эхом отпечатались в её ускользающем сознании, увлекая её в пустоту.

 
      *Несколько часов ранее*

Стоило Элисон появиться в оживлённой части Бостона, как её лицо, ещё недавно неизвестное широкой публике, стало мигом разлетаться по интернету. Фотографии заполонили соцсети — с подписью, с намёками, с догадками. Всё, чего она так боялась, начало сбываться.

Уилл узнал об этом первым — через свои каналы, через людей, которые были повсюду, даже там, где, казалось бы, их не может быть. Он не знал, кто слил информацию, но знал одно точно — не он. Уилл был бы последним, кто позволил бы её личность раскрыть миру. И что бы он ни думал о ней, в этом вопросе он был непреклонен: она — его, и пока он дышит, никто не смеет вторгаться в её жизнь без его воли.

Но сомнение жгло. Он не мог поверить, что это могла быть и сама Элисон. Не она. Не так.

Он наблюдал за ней издалека — стоя в тени, скрытый, как призрак, как хищник, не спешащий раскрыть себя. Она была в том самом парке. В том самом. Где он видел её с Лукасом. В тот вечер, который он до сих пор не мог забыть, сколько бы ни пытался.

На этот раз она была не одна. С девушкой. Что-то в ней показалось Уиллу знакомым, но он не мог сразу вспомнить откуда.

Сначала между ними был просто разговор. Потом — резкие жесты. Потом — крик. Он видел, как лицо Элисон исказилось от боли и злости, как она отступала, как та — незнакомка — толкнула её. И в ту же секунду он уже шагнул вперёд.

Но остановился.
Он знал, если появится сейчас — только усугубит. Элисон его ненавидела. И возможно, злилась до предела. А он… Он не мог позволить себе снова вызвать в ней бурю. Особенно когда в ней билось ещё одно сердце — их общее.

Он сжал кулаки, словно пытаясь удержать самого себя от действий. Но когда та девушка резко развернулась и убежала прочь, в голове Уилла словно сработал щелчок. Он узнал её.

Джессика.
Та самая Джессика. Из Нью-Йорка. Та, чья судьба невольно столкнула их с Элисон.

Его сердце застыло — но не от осознания. А от того, что он увидел в следующую секунду.

Элисон лежала. На холодной земле. Без движения.

И этот миг превратил Уилла в зверя.

— Элисон! — он сорвался с места, пронёсшись сквозь пространство, как молния. Все, кто был рядом, отступили. Его люди, реагируя на тон его голоса, молча кинулись перекрывать обзор от камер и зевак.

Он упал на колени рядом с ней, ладонями коснулся её щёк — холодных, бледных, как у фарфоровой куклы.

— Нет, нет, нет… — его голос срывался, едва удерживая привычную холодность. — Очнись. Элисон, очнись… — он легонько похлопал её по лицу, боясь навредить, боясь не достучаться.

Она не реагировала.

Паника поднималась в нём, как наводнение, заливая рассудок, ломая всё, чем он когда-либо был. Властный. Спокойный. Железный. Всё это рушилось в прах, стоило ему увидеть её такой — безжизненной, хрупкой, потерянной.

Он прижался лбом к её лбу, забыв обо всём, забыв, кто он и где. Только бы почувствовать её тепло, только бы она дышала.

— Пожалуйста… — это слово вырвалось из него почти беззвучно, как молитва, неестественно для мужчины, который никогда не просил. — Не смей исчезать. Не сейчас. Не от меня.

Он нащупал её пульс. Слабый. Но был.

На мгновение он закрыл глаза, вдохнув воздух так глубоко, словно впервые за последние минуты осознал, что дышит. Он был на грани. И эта грань пугала его.

Потому что впервые он понял — если она исчезнет…
он не справится.

Он поднял её на руки так бережно, как будто в его объятиях оказалась не девушка, а кристаллический сосуд, стоило чуть сильнее сжать — и она разобьётся.

Её тело казалось невесомым. Пугающе лёгким. Настолько хрупким, что он боялся дышать, чтобы не причинить ей ещё большей боли. Сердце билось в груди, как в клетке, напоминая, что сейчас всё, что он должен сделать — это спасти её. Только это имело значение.

Он почти бежал к машине. Ни охрана, ни случайные прохожие, ни охваченный тревогой город — ничто не имело значения. Он не позволил себе ни секунды раздумий. Везти её в больницу? Нет. Пресса уже кружила вокруг, как стервятники. Один снимок, одна утечка — и её имя станет достоянием толпы. Элисон заслуживала не этого.

Он вызвал личного врача. Дом — его крепость — стал теперь и её укрытием. Не роскошью, а необходимостью. Не капризом, а защитой.

Доктор прибыл быстро — и не посмел задать ни одного вопроса. Лицо Уилла не оставляло сомнений: сегодня не было места формальностям. Он наблюдал, как врач осторожно подключает Элисон к капельнице, его руки с привычной уверенностью нащупывают вену. Белая лента пластыря легла на её бледную кожу, словно отметка её хрупкости.

Уилл стоял, как загнанный зверь. Он не мог сидеть. Не мог говорить. Он просто шагал — туда и обратно, словно время можно было ускорить, если только он будет двигаться достаточно быстро. Он подходил к кровати, смотрел на неё несколько секунд — и снова отходил, как будто боялся увидеть на её лице признаки боли, которые не сумеет выдержать.

Весь день она пролежала без движения, словно застывшая в хрупком равновесии между жизнью и чем-то более пугающим. Уилл стоял у её постели, не в силах отвести взгляд от бледного лица, окружённого беспорядочно раскиданными по подушке волосами. Каждый час, каждая минута её молчания становились для него пыткой.

В нём бурлило всё — тревога, гнев, бессилие. Паника прочно осела где-то между рёбер, стягивая грудную клетку с каждым вдохом. Он чувствовал себя так, словно кто-то стянул ему горло верёвкой. Мысли вихрем носились в голове: что, если с ребёнком что-то случилось? что, если с Элисон? Его обычное хладнокровие, выработанное годами делового контроля, больше не работало. Он не знал, что делать, и именно это приводило его в бешенство.

Он пытался сохранить фасад спокойствия — для персонала, для себя самого. Но чем дольше длилось это ожидание, тем невыносимее становилось. В какой-то момент он не выдержал: закричал на одну из горничных, сорвался на охранника, выбросил телефон об стену, когда тот в третий раз сообщил о новых публикациях о его жене. Люди в доме старались обходить его стороной, ощущая напряжение, которое исходило от него, как жара от раскалённого металла.

Бабушка и мачеха, уловив настроение, поспешили уехать, оставив короткую записку и дипломатичное обещание вернуться ближе к визиту его отца. И дом погрузился в тревожную, звенящую тишину. Только тиканье настенных часов и редкое бипканье аппаратуры нарушали мертвенную атмосферу.

Когда доктор Ричардс, наконец, поднялся наверх, Уилл уже не находил себе места.

— Ребёнок в порядке, — сказал врач, медленно застёгивая кожаный чемоданчик с медицинскими приборами.

Эти слова были как глоток воздуха, но лишь на миг. Они не убрали самого главного — её безмолвия.

— А с ней что? Почему она снова потеряла сознание? — голос Уилла был глухим, срывающимся. Он стоял, сцепив руки за спиной, как будто это удерживало его от того, чтобы не схватить доктора за грудки.

Ричардс помедлил. Профессиональное спокойствие на лице, но взгляд был осторожен.

— Перенапряжение. И стресс. Потеря сознания — последствие введённого успокоительного.

Уилл резко повернулся.

— Успокоительного? Кто дал ей успокоительное?

— Пока вы были внизу, она очнулась, — объяснил доктор. — Начался приступ паники, она бредила. Мне пришлось вмешаться. Иначе бы она могла нанести себе вред.

— Как долго она будет вот так? — Уилл едва сдерживал себя. Его кулаки были сжаты, пальцы побелели.

— Эффект препарата временный. Скоро проснётся. Но если вы хотите, чтобы она не потеряла ребёнка — держите её в покое. В буквальном смысле.

Доктор посмотрел на него не как на миллиардера, а как на мужчину, который допустил ошибку. Этот взгляд резанул. Уилл почувствовал, как закипает изнутри.

— Вы обвиняете меня? Думаете, это я довёл её до этого?

— Я ничего не утверждаю, мистер Хадсон, — ровно отозвался Ричардс, сдержанно усмехнувшись. — Но иногда женщинам нужно не давление, а поддержка. Даже если они сами этого не просят.

Уилл не ответил. Его дыхание стало резким. Слова врача звенели в ушах, будто упрёк, которого он не хотел слышать. Конечно, он доводил её до предела. Он знал это. Но он также знал — сегодня виноват не он.

— Спасибо, вы можете идти, — выдохнул он.

Ричардс кивнул и молча удалился. Дверь за ним закрылась с лёгким щелчком.

Уилл с силой провёл ладонями по лицу, зарыв пальцы в волосы, будто пытаясь выдрать из себя это гнетущее чувство — тревогу, раздражение, неуверенность. Всё внутри него кипело. Гнев, как медленный яд, разливался по венам, превращая мышцы в камень. Его внутренний порядок — та самая система, на которую он всегда полагался, — рассыпался. Ситуация выходила из-под контроля, и он это знал.

Он едва начал приходить в себя, когда в кармане брюк завибрировал телефон. Звук показался оглушительным в тишине комнаты. Он достал аппарат с раздражением, надеясь увидеть имя Роберта — но вместо этого на экране значился неизвестный номер. Линия дрогнула. Уилл резко нажал на кнопку ответа.

— Да, — бросил он коротко, голос всё ещё хрипел от напряжения.

— Уилл? Это Саманта. Мама Элисон. — Голос на том конце был женским и встревоженным, но знакомым. Он будто выдернул Уилла из его сумрачных мыслей.

Он резко выпрямился, сердце кольнуло неприятно. Чёрт. Он забыл. Он, блядь, забыл сообщить матери своей жены, что та целый день лежит без сознания в его доме.

Какого чёрта ты творишь?

Он провёл рукой по затылку и заставил себя выровнять дыхание.

— Ах да… Здравствуйте, Саманта, — сказал он, натягивая на голос улыбку, как кривую маску. — Рад вас слышать.

— Вы не представляете, как я волнуюсь. Мы пытались дозвониться до неё весь день! Что с Элисон? Где она? — В голосе Саманты не было укоров — только искренняя тревога, от которой у него внутри всё сжалось.

Он на секунду зажмурил глаза, удерживая раздражение, которое не имело к ней никакого отношения. Просто... ситуация. Слишком много всего.

— Всё хорошо. Она дома, — начал он, выбирая слова осторожно, как сапёр на минном поле. 

Молчание на том конце было слишком долгим. Он чувствовал: она не верит.

— Вы точно уверены? Вы не врёте мне, Уилл?

Он сцепил челюсти. Голос его стал холоднее, острее — как лезвие ножа под светом лампы.

— А вы часто встречаете людей, которые врут вам с такой заботой в голосе? — Он хотел, чтобы это прозвучало иронично, но вырвалось слишком резко, с тенью угрозы. Он пожалел об этом сразу же. — Я… Пришлю вам фото, если хотите. Сейчас, прошу прощения, мне нужно вернуться к делам.

— Конечно… Спасибо. Извините за беспокойство, — быстро произнесла она, но в голосе уже звучало смятение. Он не стал слушать дальше — просто отключил звонок.

Телефон вновь скользнул в карман, и Уилл замер. Тишина была пугающей. Она давила со всех сторон, звенела в ушах. Он стоял, не двигаясь, только медленно переводил дыхание, будто учился жить заново.

Элисон. Ребёнок. Слишком много рисков. Слишком много шансов всё потерять.

Он оглянулся на кровать — она всё ещё не двигалась. Его пальцы сжались в кулак. Что-то внутри него разламывалось — не от злости, а от боли. От чувства, с которым он не умел обращаться. Он не мог позволить себе быть слабым. Но сейчас — впервые за долгие годы — он чувствовал, как внутри него разрастается страх. Не за бизнес. Не за репутацию.

А за неё.

И это пугало его больше всего.

                            ***

Он чувствует, как её тело в его руках становится всё тяжелее, будто с каждым вздохом Элисон ускользает куда-то глубже, под поверхность. Она отключилась прямо у него на руках — снова. И это сводит его с ума. От злости. От беспомощности. От чувства, что, несмотря на всё его влияние, власть, деньги — он не может контролировать главное.

Не сказав ни слова, сжимая её так, словно боялся, что если отпустит, она исчезнет, Уилл осторожно возвращает её на кровать. Белоснежные простыни смялись под её лёгким телом, а он тут же резко позвал:

— Доктор! Быстро.

Ричардс появился почти мгновенно, как будто всё это время ждал за дверью. Его лицо сохраняет ту же холодную медицинскую отстранённость, но, заметив выражение лица Уилла, он не рискнул сдерживать шаги.

Врач снова осматривает Элисон, прикладывает пальцы к запястью, проверяет пульс, движение зрачков, внимательно всматривается в её лицо. Несколько секунд — и Уилл почти слышит, как в его голове тикает невидимый счётчик ярости.

— Она в порядке, — наконец говорит Ричардс. — Это реакция на усталость и остаточное действие успокоительного. Через час придёт в себя. Постарайтесь… дать ей покой, мистер Хадсон.

Покой. Это слово звучит как насмешка.

Он не отвечает. Просто кивком даёт понять, чтобы тот уходил.

Когда за доктором закрывается дверь, Уилл остаётся один. Несколько секунд он молча смотрит на Элисон — её лицо безжизненно спокойно, губы чуть приоткрыты, длинные волосы разбросаны по подушке. Казалось бы — спит. Но он знает, что за этой хрупкостью прячется буря.

Он отступает от кровати, вжимает пальцы в висок, будто пытается задавить мысли. Но нет. Внутри уже бушует пламя. Он разворачивается и уходит.

Спускаясь по лестнице, он чувствует, как злость кипит внутри — не показная, не шумная. Холодная, густая, как чёрный дым в груди.

Кабинет. Дубовая дверь. Тишина. Он открывает бар, не задумываясь, берет бутылку виски, и наливает себе пару пальцев в кристальный бокал. Стук стекла о дерево звучит резко. Он присаживается в кожаное кресло и делает глоток — жгучий, резкий, но недостаточно сильный, чтобы заглушить мысли.

Он не должен был этого допустить. Не должен был позволить ей попасть в такую ситуацию. Впасть в истерику. Отключиться. Терять сознание у него на руках.

Уилл смотрит в тёмную толщу напитка, и в отражении бокала видит самого себя — сжатые челюсти, насупленные брови, неподвижный взгляд. Он похож на человека, который пережил бурю… но ещё не осознал, что шторм внутри только начинается.

Снова глоток. Снова тишина.

Он был зол на весь мир. Но больше всего — на себя.

                            ***

Когда Уилл вернулся в комнату, его остановило зрелище, от которого сердце будто на мгновение перестало биться.

Элисон сидела на кровати, прислонившись к изголовью. Её плечи дрожали, словно от холода, хотя в комнате было тепло. Свет лампы отбрасывал на её лицо мягкие тени, подчеркивая болезненную бледность кожи и запавшие глаза. Она выглядела измученной, измотанной до предела — но не сломленной. В её взгляде, устремлённом в одну точку, таилась такая боль и решимость, что Уилл едва не остановился у двери. Он почувствовал, как что-то тяжёлое ворочается внутри груди, рвётся наружу — угрызение совести? Или страх?

Он сделал шаг вперёд и сел на край кровати, наблюдая, как её грудь тяжело поднимается и опускается.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, стараясь придать голосу спокойствие, которого сам не испытывал.

Элисон медленно перевела на него взгляд. В её глазах блестела влага — но это были не слёзы беспомощности. Это была боль, заточенная в ненависть. И когда первая капля скользнула по щеке, она заговорила — голосом натянутым, будто струна перед разрывом:

— Тебе весело, да?

Её слова обрушились на него, как леденящий душ. Он не сразу понял, что она имеет в виду.

— О чём ты говоришь? — нахмурился он, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулак.

— Не притворяйся. Не делай этот свой чёртов невинный вид, — прошипела она. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. Прекрасно.

Слёзы теперь текли свободно, но ни одна из них не выглядела как знак слабости. Это была ярость, которая находила свой выход. Он чувствовал, как напряжение нарастает, словно в воздухе собирается гроза.

— Не кричи, — его голос стал ниже, настойчивее. — Тебе нельзя волноваться. Ты рискуешь ребёнком, Элисон.

Она схватила подушку, словно это был последний способ выразить боль, и с силой швырнула в него. Подушка ударила в плечо и скользнула на пол. Он не пошевелился.

— Тебе плевать на всех! — выкрикнула она. — Ты заботишься только о себе, о своём имидже, о том, как всё выглядит снаружи! Ты слил прессе моё имя, моё лицо, мою жизнь!

— Я не делал этого, — резко ответил он, голос стал резче. — Это был не я. Ни я, ни мои люди. Я думал на секунду, что это могла быть ты, но—

— Я?! — закричала она. — Ты серьёзно? Думаешь, я бы предала саму себя? Думаешь, я настолько глупа? Я же не ты, Уилл. Мне дорога моя жизнь, мои мечты. А теперь они разрушены!

Он вскочил, чувствуя, как внутри поднимается пламя.

— Перестань кричать! — процедил он сквозь зубы.

— Нет! Я не остановлюсь! Ты разрушил мою жизнь, понимаешь?! — её голос был на грани срыва. — Ты отнял у меня всё, даже право на тишину, на забвение. Теперь я — жена Уилла Хадсона, очередная игрушка для таблоидов.

— Довольно! — выкрикнул он, отступая от кровати, будто её слова могли обжечь. — Ты даже не знаешь, что говоришь.

Элисон смотрела на него, как на чужого. В её взгляде бушевал ураган — гнев, обида, горечь, столько всего, что Уилл даже не знал, на какой из этих эмоций заострить внимание. Слёзы уже высохли, оставив солёные дорожки на щеках, но в каждом её слове всё ещё пульсировала боль.

— Почему я должна делать то, что ты говоришь? — проговорила она сдавленно, будто через силу, но в голосе звенела сталь. — Ты мне никто. Понятно? Никто. Я ненавижу тебя. Первый, кто нарушил наш договор, был ты. Дважды. Не жди от меня подчинения.

Уилл молчал. Впервые за долгое время он не знал, что сказать.

— Теперь я буду делать всё, что захочу. Я буду видеться с Лукасом. А потом… подам на развод, — холодно закончила она, глядя прямо в глаза.

Эти слова вонзились в него, как нож. И это был не просто удар — это было предательство. Имя Лукаса вспыхнуло в голове, как красный флаг, как сигнал тревоги, как плевок в лицо. Он не осознал, как сжались кулаки. Всё произошло слишком быстро — как будто кто-то оборвал последнюю ниточку его самоконтроля.

— Ненавижу тебя, Уилл! — закричала она. — Так ненавижу, что хочу, чтобы ты просто исчез!

Она метнулась к двери, словно хотела вырваться из клетки, босые ноги глухо ударялись об пол, волосы разметались по плечам, а белая рубашка — его рубашка — падала с неё, как с чужого тела. Хрупкая, упрямая, сломанная и дерзкая — она была невыносимо красива именно в этот момент.

Он догнал её в два шага.

Резко — слишком резко — он перехватил её у выхода и прижал к стене. Движение получилось грубым, невыверенным, и Элисон вскрикнула, ударившись спиной. Уилл замер — на секунду — осознав, что перешёл грань. Но было поздно. Его руки обхватили её за талию, дыхание стало тяжёлым, как у зверя в клетке. Он был слишком близко. Слишком злой. Слишком отчаянный.

Элисон боролась, толкала его в грудь, но он перехватил её запястья и поднял над её головой, прижимая их к стене.

— Отпусти меня, придурок! — её голос дрожал, но внутри неё всё ещё пылал огонь. — Я всё равно уйду! Я не останусь с таким тираном, как ты! Ты сам всё разрушил!

— Я не нарушал договор, — с трудом произнёс он, но голос дрогнул.

Он не мог не смотреть на неё. Не мог не видеть, как тяжело вздымается её грудь, как прерывисто она дышит, как проступают сквозь ткань рубашки очертания её тела. Она была слишком близко. Слишком настоящая. Слишком его.

— Ты врёшь! — выкрикнула она. — Джессика узнала! Теперь она думает, что я всё подстроила, как будто я использовала тебя ради статуса!

— Так ты из-за этой девки так злишься? — Уилл усмехнулся, и в этой усмешке слышался вызов. Его взгляд медленно скользнул по телу Элисон, задержавшись на прозрачной ткани рубашки, через которую чётко проступали очертания её груди. От этого зрелища внутри него словно вспыхнуло пламя — беспощадное, дикое, требующее выхода.

Он знал, что перегибает, знал, что не должен... но в ней было что-то невозможное. Даже сейчас, когда её глаза метали молнии, когда губы дрожали от сдерживаемых эмоций, она была до невозможности красива. Слишком реальна. Слишком близко.

Напряжение между ними нарастало, словно натянутый до предела канат, готовый оборваться в любую секунду.

— Тебе смешно? — её голос дрожал, но в нём слышалась ярость. — Ты нарушил наш договор, Уилл. Ты перешёл грань. И теперь я ухожу. Окончательно.

Она резко дёрнулась, будто желая вырваться не только из его рук, но и из его мира. Грудь вздыбилась в гневном вдохе, тонкая ткань на ней натянулась — и он поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

— Чёрт, детка… — выдохнул он хрипло, словно это проклятие сорвалось само собой. Он шагнул ближе, и его голос стал низким, опасно интимным. — Забудь всё на минуту. Только сейчас. Только мы. Я всё исправлю. Но, пожалуйста… дай мне тебя.

Её глаза расширились от шока. На мгновение мир застыл. Всё вокруг исчезло — только она и он, пропитанные яростью, влечением, ненавистью и чем-то глубже. Чем-то, от чего ей хотелось бежать и одновременно остаться.

— Ты… ты ненормальный, — прошептала она, голос дрогнул, как отблеск трещины в зеркале. Но Уилл уже пересёк границу. Его губы впились в её губы с такой жаждой, будто он тонул. Он подхватил её, прижимая к себе, и тело Элисон, несмотря на протест, будто само знало, как обвить его талию, как почувствовать его силу.

Она била его по спине, её удары были резкими, но не по-настоящему злыми — скорее, отчаянными. Она не знала, чего хотела больше: оттолкнуть его или втянуть в себя всю эту бурю, сжечь до тла.

— Я ненавижу тебя… — прошептала она, срываясь на крик, её слёзы обжигали щёки. — Ты разрушил мою жизнь!

Но его голос, хриплый от желания, прошёлся по её коже, как ток:

— И всё равно ты дрожишь. Не лги, Элисон. Ты хочешь меня. Так же сильно, как я тебя.

Он прижался лбом к её виску, и на мгновение всё стихло. Его дыхание стало тяжелее, движения — резче. Но в тот момент, когда она всхлипнула уже по-настоящему — от боли, не от страсти — он замер.

Уилл опустил её на пол, медленно, сдержанно, будто в нём что-то переломилось. Их взгляды встретились. В её глазах — слёзы и страх. В его — внутренний хаос.

Он шагнул назад, и удар кулаком о стену эхом разнёсся по комнате.

— Чёрт… — прошипел он сквозь зубы. — Я… не должен был.

Элисон отшатнулась, прикрывая губы рукой, и вдруг показалась ему не яростной, не упрямой, а сломленной.

Он посмотрел на неё иначе — не как на девушку, которую хочет, а как на ту, которую уже потерял.

— Если я поговорю с Джессикой и расскажу ей всё, ты успокоишься? — голос Уилла был тише обычного, и в этой тишине звучало нечто, чего Элисон не ожидала: растерянность, почти мольба. Его ладони мягко легли на её щеки, большие пальцы едва касались кожи, будто он боялся, что она отшатнётся.

Элисон не отстранилась. Просто медленно подняла на него глаза. В её взгляде застыла целая буря — сомнение, боль, обида, разочарование… и та тонкая нить надежды, которую она отчаянно пыталась порвать.

— Что ты ей скажешь? — прошептала она. — Она не поверит.

Её голос дрожал, но это уже был не гнев, не вызов. Это было тихое, надломленное разочарование. Как будто она уже всё решила. Как будто всё кончено, просто слова ещё не догнали чувства.

— Поверит, — Уилл выговорил это с уверенностью, которая звучала почти фальшиво. Он сам не был до конца уверен. Но знал одно: он должен попытаться. Должен доказать ей, что хотя бы раз он сделает правильно.

Но Элисон, покачав головой, повторила почти шёпотом:

— Не поверит.

Слёзы затуманили её глаза. Она моргнула, но не могла их сдержать — одна капля прокатилась по щеке, оставляя за собой влажный след. Уилл почувствовал, как сжалось всё внутри. Это была не та девушка, которая кричала на него, не та, что бросала в него обвинения. Это была она настоящая — беззащитная, уставшая от боли, но всё ещё сильная, потому что не сдаётся.

Он тяжело вдохнул. В нём боролось всё: гнев, вина, страсть, и невыносимое чувство, что он может потерять её. И если потеряет — уже никогда не найдёт обратно.

— Ты пытаешься взять меня на слабо? — прошептал он, делая шаг вперёд. Теперь они стояли вплотную, и её дыхание касалось его подбородка. Его голос стал ниже, холоднее — но не от равнодушия, а от попытки взять под контроль то, что внутри него взрывалось. — Давай договоримся. Если она поверит мне — ты останешься. На ночь. В моей комнате.

Между ними воцарилась звенящая тишина. Словно весь мир замер, прислушиваясь к её ответу.

Элисон вскинула подбородок, и в её глазах вспыхнул огонь. Гордый. Беззащитный. Непростительный.

— А если не поверит… — её голос стал звонким, как хрусталь, готовый разбиться. — Ты исчезнешь. Из моей жизни. Насовсем.

Эти слова были как пощёчина. Не крик. Не угроза. А именно пощёчина — холодная, чёткая, не оставляющая места для компромисса.

Уилл замер. Его дыхание стало неглубоким, сдержанным. Он не отводил взгляда, будто пытался прочитать на её лице хоть тень сомнения. Но Элисон не отводила глаз.

Ставка была сделана. И теперь решение было за ним.

Он кивнул, коротко, будто внутри него всё обрушилось.

— Хорошо, — сказал он тихо, но жёстко. — Дай мне шанс. Я сделаю звонок. А ты… отдохни. Приляг.

Она не ответила. Просто прошла мимо него, не оборачиваясь. Её шаги были нетвёрдыми, как у человека, измотанного не телом — душой. Она опустилась на край кровати и медленно легла, не снимая даже рубашки. Взгляд её был устремлён в потолок, а дыхание сбивалось, будто каждый вдох давался с боем.

Уилл смотрел на неё, и впервые за долгое время чувствовал не желание, не ярость, не одержимость. Он чувствовал страх. Чистый, животный страх потерять то единственное, что по-настоящему имело значение.

И если сейчас он ошибётся… второго шанса уже не будет.

Уилл вышел в коридор, словно сбегая от чего-то, что не мог себе позволить чувствовать. Дверь за его спиной медленно закрылась с глухим щелчком, будто отрезая его от того хрупкого, что оставалось между ним и Элисон. За этими дверями осталась девушка, которую он сам сломал. И сам же пытался вернуть.

Коридор особняка был залит мягким светом от хрустальных люстр, но даже золотистое сияние не могло рассеять холод, скользящий по коже. Всё вокруг — полированный мрамор, инкрустированные зеркала, картины в позолоченных рамах — дышало безупречным вкусом и непомерным богатством. Но в этот момент Уилл чувствовал, что весь этот лоск — не больше чем оболочка. Иллюзия контроля. А под ней — пустота и дрожащий страх.

Он достал телефон. Кончики пальцев сжались на стекле, будто пытались выместить тревогу в этом движении. Его взгляд потемнел, а челюсть сжалась с такой силой, что на скуле заиграли острые тени. Гнев и напряжение кипели внутри, срываясь на каждом вдохе.

— Найдите мне эту девчонку в течение часа, — бросил он в трубку, словно бросал вызов самой реальности. Его голос был спокоен — почти ледяной, но в этой холодности слышался приговор. — Я не шучу. Один час. Если вы снова облажаетесь — больше никто из вас не выйдет отсюда с рабочим контрактом.

Секунда тишины. Он оборвал звонок, не дослушав ответ. Телефон опустился в его руку, а по телу прошла волна раздражения, сдерживаемого из последних сил. Он чувствовал, как его злит само ощущение зависимости — от людей, от времени, от неё. От этой женщины, что лежала сейчас в его кровати, и чьё молчание было страшнее крика.

Он стоял посреди коридора, окружённый роскошью, и впервые за долгое время почувствовал себя не хозяином этого мира, а человеком, способным проиграть.

Шаги эхом отдавались под сводами, когда он вернулся к двери спальни. Он остановился на мгновение, рука сжалась на дверной ручке, прежде чем он вошёл.

Элисон уже лежала на кровати, полуобернувшись к окну. Её лицо было бледным, будто выжженным внутренней усталостью, но спокойным — слишком спокойным. Её губы были плотно сжаты, и только напряжённые пальцы, сжавшие край простыни, выдавали, что она бодрствует.

Постельное бельё цвета слоновой кости обрамляло её фигуру, хрупкую и уязвимую, но несломленную. Внутреннее убранство комнаты, выполненное в светлых, почти стерильных тонах, казалось, давило на Уилла — как будто каждый штрих в интерьере напоминал ему: она здесь не по своей воле.

Он не мог позволить себе задержаться. Ни взглядом, ни жестом. Иначе всё, что он выстроил, начнёт рушиться.

— Я скоро вернусь, — сказал он, сдержанно, словно бросал реплику деловому партнёру, а не женщине, которую только что почти потерял. Его голос звучал ровно, почти отстранённо, но в нём угадывался металл, характерный для хищника, который никогда не признает поражения.

Элисон не ответила. Даже не повернулась. Только кивнула, и этого оказалось достаточно, чтобы в груди у него что-то болезненно сжалось.

Он отвернулся, чувствуя, как внутри всё взвинчено до предела. Тишина спальни, её молчание, эта проклятая ставка — всё это превращало каждую минуту в пытку.

Уилл снова закрыл за собой дверь. Холод мраморных стен встретил его, как старый союзник. Осталась только одна задача. Только одно доказательство. И если он не выполнит его — всё будет кончено. Навсегда.
 

                           ***

Джессику втолкнули в кабинет без излишней церемонии. Двери за её спиной захлопнулись с гулким звуком, словно ставя точку — или запятую — в её прежней жизни. Просторное помещение сразу давило масштабом: высокие окна, тяжёлые шторы, массивные книжные шкафы, кованые светильники — всё вокруг говорило о деньгах, влиянии и безусловной власти. Это был кабинет мужчины, привыкшего решать судьбы людей одним словом. И сейчас его кресло медленно развернулось к ней.

Уилл.

Он не говорил ни слова, только смотрел. Его холодный, пронизывающий взгляд встретился с её — и Джессика вздрогнула, инстинктивно прижав к себе сумочку, словно она могла защитить от хищника. Он сидел в кресле с опасной расслабленностью, будто лев, лениво наблюдающий за своей добычей.

— Что… что вам нужно? — её голос дрогнул, а глаза метались по комнате в поисках выхода. Но его охрана уже заняла позиции у двери, и путь к бегству оказался перекрыт.

Уилл ухмыльнулся — медленно, безрадостно. Его нога легко закинулась на край стола, он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок.

— Всего лишь твоё внимание. Пока что, — произнёс он с ленивой насмешкой. — Садись, Джессика. Мы поговорим… по-взрослому.

Она медленно подошла к дивану, как к расставленной ловушке. Села, не сводя с него напряжённого взгляда. Несмотря на страх, в её глазах теплился вызов. Она не привыкла быть слабой.

— Я… я не рассказывала никому. Клянусь, — пробормотала она. — Если вы об этом… том случае...

— Молчи, — перебил он резко, без намёка на терпение. — Ты здесь не из-за того, что произошло тогда. Хотя, возможно, стоило бы.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как гильотина.

— Тогда что? — голос её сорвался. — Зачем я здесь?

Он выпрямился, его лицо стало серьёзным, взгляд — колючим.

— Всё просто. Элисон. Моя жена. Ты помнишь, как едва не довела её беременную до больничной койки? — сказал он жёстко, каждое слово будто билось о стены, разносясь эхом по комнате.

Джессика замерла, ошеломлённо уставившись на него.

— Я? До… вы… — она замолчала, брови нахмурились. — Подождите… вы что, намекаете, что она… беременна?

Уилл наклонился вперёд, его локти оперлись на стол, а пальцы сцепились в замок. Взгляд его стал хищным.

— Не намекаю. Утверждаю. Она носит моего ребёнка. И ты, со своими выходками, едва не угробила его.

Джессика побледнела. Шутки застряли в горле, сарказм исчез. Но маска быстро вернулась — на губах появилась лёгкая усмешка, больше похожая на попытку сохранить лицо.

— Поправилась она… ну да, конечно, — пробормотала она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Меня не интересует твоё мнение. И уж точно не твои насмешки, — отрезал Уилл, его голос стал резким, металлическим. — Я не собираюсь играть с тобой в кошки-мышки. Мне нужен результат.

Он сделал паузу, а затем продолжил уже другим тоном — холодным, выверенным.

— Элисон не знала, кто я. Ни тогда, ни позже. В тот вечер, в Нью-Йорке… я был пьян. Она — под чем-то. Мы провели ночь вместе, и она сбежала до рассвета. Казалось бы, история закончена.

Он поднялся, обошёл стол и подошёл ближе. Джессика напряжённо следила за каждым его шагом, как жертва за приближающимся хищником.

— Но судьба, — он усмехнулся, — сыграла по-своему. Я выяснил, что она — сестра Ника. Моего должника. Разве это не замечательное совпадение?

Джессика сидела на краю массивного кожаного дивана, в просторной комнате, будто вырванной из страниц глянцевого журнала о роскоши. Мраморный камин, колонны, стеклянные полки с дорогим вином — всё казалось фальшивым в свете того напряжения, которое витало в воздухе. Её ладони сжимали ремешок сумки до боли в пальцах. Мысли метались, сталкиваясь в голове с шумом поезда — только что услышанное было слишком ошеломляющим.

Он, Уилл… не просто влиятельный. Он — опасен.

— Вас могут посадить за это, — срывающимся голосом выдохнула она, пытаясь сохранить остатки храбрости. — Вы держите девушку против её воли. Это похищение.

Слова прозвучали громче, чем она рассчитывала, но тут же повисли в тишине, будто удар о гранитную стену.

Уилл медленно повернулся к ней, не меняя выражения лица. Его глаза были как лёд — прозрачные, ровные, и пугающе спокойные.

— Она моя жена, — произнёс он, как выносит приговор, не повышая голоса. — Законная. Подписавшая контракт. Так что будь осторожна с формулировками. Особенно в моём доме.

Он подошёл к окну, небрежно отдёрнув тяжёлую портьеру, словно даже воздух в комнате подчинялся его жестам. Затем бросил через плечо:

— И ты, видимо, забыла, кто я. Или с кем связан. Скажи мне, Джессика… как ты думаешь, сколько звонков потребуется, чтобы твои слова стали пустым шумом?

Джессика почувствовала, как холод прокатился по позвоночнику. Он не кричал. Не угрожал открыто. Но именно в этом спокойствии и была вся угроза. Этот человек не просто знал, как ломать чужие судьбы — он делал это с пугающей эффективностью.

— Вы… действительно чудовище, — выдохнула она. — Я даже не ожидала, что вы настолько жестоки. Вас… действительно стоит бояться.

Он обернулся. Его губы растянулись в легкой ухмылке — не весёлой, а скорее лениво-предупреждающей.

— Именно поэтому со мной не спорят, Джессика.

Наступила короткая, гнетущая тишина. Она собралась было что-то сказать, но голос предательски застрял в горле. Тогда она перевела дыхание и выдавила:

— Где сейчас Элисон? Могу я её увидеть?

Его взгляд стал острым, как лезвие ножа. Он не сразу ответил. Несколько секунд просто смотрел на неё, будто взвешивал — не её просьбу, а её значимость. Затем медленно скрестил руки на груди и бросил:

— Если она захочет тебя видеть — пожалуйста. Я не держу её на цепи. — Его тон был безэмоционален, но именно этим он и пугал. — Следуй за моими людьми. Но только попробуй обидеть её — и это будет твой последний визит куда бы то ни было.

Он кивнул в сторону двух охранников, стоявших у двери. Те сразу ожили — один из них приоткрыл створку, другой подал Джессике знак.

Она поднялась, чувствуя, как подкашиваются колени. Но её взгляд был полон решимости. Несмотря на ужас внутри, несмотря на давление, она шла вперёд. Ради Элисон. Ради правды. Ради справедливости, которую так отчаянно пыталась вырвать из этого ледяного дома.

А за её спиной Уилл остался стоять в полумраке, как фигура, вырезанная из камня. Без тени сомнений. Без колебаний. Мужчина, который всегда получал своё.

Джессика шла по мраморной лестнице, не сводя взгляда с изящных балясин, увитых кованым орнаментом. Дом Уилла был словно декорацией к фильму о безупречной роскоши — с позолоченными рамами, дорогими гобеленами и мягким, почти беззвучным светом, струящимся из стеклянных люстр. Но чем выше она поднималась, тем сильнее в груди стучало сердце. За этой роскошью скрывалась жестокая, болезненная правда, и сейчас ей предстояло увидеть её собственными глазами.

— Прошу, мисс. Это здесь, — мягко произнесла служанка, кивнув в сторону массивной двери с тиснённым узором.

Джессика кивнула, поблагодарила почти шёпотом и постучала. Рука дрожала.

— Заходите, — отозвался знакомый голос, едва слышный, будто сломанный.

Она осторожно открыла дверь и вошла. Первое, что бросилось в глаза — светлая, почти ослепительно красивая спальня, словно из чужой, недостижимой жизни: мягкие ткани, приглушённые тона, безупречно выверенный интерьер. Но великолепие комнаты теряло значение, стоило увидеть Элисон.

Она стояла у окна, всё ещё в той самой рубашке, в которой, вероятно, провела целый день. Волосы спутаны, щёки покрыты следами слёз, а в её глазах — усталость, которая не уходит даже после сна. Когда Элисон повернулась, её губы дрогнули.

— Джесс…

Голос её едва держался, словно любое слово может стать последним кирпичиком, рушащим внутреннюю плотину. Элисон сделала шаг вперёд, и Джессика, не выдержав, бросилась к ней. Обе заплакали — без стеснения, без слов, просто прижимаясь друг к другу, как две половинки одной разбитой души.

— Я всё знаю… Он мне рассказал… — сквозь рыдания проговорила Джессика, закрывая лицо руками. — Прости меня, пожалуйста. Я так злилась в тот день… я думала только о себе…

Элисон обняла её крепче, словно боялась, что если отпустит — всё исчезнет. Её голос был тихим, но пропитан теплом и хрупкой стойкостью.

— Ты здесь. И это главное. Всё уже случилось. Перестань винить себя, Джесс. Мы справимся. Как-нибудь… справимся.

Они отступили назад, глядя друг на друга сквозь слёзы. Джессика изучала подругу — не глазами, а сердцем. Перед ней стояла не та яркая, уверенная девушка, которую она знала. Элисон казалась надломленной, как тонкое стекло — прозрачной и ранимой. Но даже сейчас, несмотря на всё, в ней теплилось что-то сильное, внутреннее — как тлеющий уголёк под пеплом.

— Это ужасно, Элли, — прошептала Джессика, всматриваясь в её измученное лицо. — Всё, что с тобой случилось… ты не должна была через это проходить. Не ради меня.

Элисон покачала головой. Её голос дрожал, но в нём звучало не сожаление, а боль принятых решений.

— Не говори так… Я не могла позволить, чтобы он тронул тебя. Он был в ярости. Ты тогда ничего не знала… ты бы не справилась с ним.

— Но теперь не справляешься ты, — прошептала Джессика, её ладони сжали руки подруги. — Он держит тебя здесь, запугивает, как диктатор. Это неправильно. Он… чудовище.

Элисон вздохнула, плечи едва заметно вздрогнули. Она отвела взгляд, словно боялась, что правда прозвучит слишком громко.

— Я уже почти привыкла. Просто жду, когда всё закончится. Когда рожу ребёнка — он, наверное, отпустит меня… — её слова были будто вырезаны из тишины, и они звенели в воздухе, болезненные и обнажённые.

Джессика шагнула ближе, обвила её руками и прижала к себе. Слёзы снова потекли по щекам обеих, горячие и солёные, растворяя страх, отчаяние и все те чувства, что копились внутри слишком долго.

Они стояли в этой комнате, где запах роскоши смешивался с горечью правды, и только их слёзы были настоящими. Необузданными. Не поддающимися контролю.

И в этом объятии было больше силы, чем в любых словах.

                           ***

Когда массивные ворота особняка Уилла медленно сомкнулись за её спиной, Джессика почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. Мир за этими стенами — холодный, гулкий, пропитанный деньгами и властью — остался позади, но не отпустил. Её шаги по гравийной дорожке казались глухими, будто даже земля не хотела отпускать свидетельницу того, что скрывалось в сердце этого дома.

Ветер тронул её волосы, и только тогда она осознала, насколько задышала свободнее. Но легче не стало.

Её сердце ныло от тяжести пережитого. Перед глазами стояла Элисон — бледная, хрупкая, но удивительно сильная в своей боли. Джессика не могла забыть, как подруга, дрожащими руками, вытирала слёзы и при этом всё равно пыталась улыбнуться. Будто та девочка, которую она знала раньше, всё ещё пряталась где-то за измученными глазами и тугими кольцами страха на плечах.

Машина, стоявшая у тротуара, блеснула фарами, когда шофёр открыл для неё дверь. Она медленно села, не замечая комфорта, не ощущая ничего, кроме невыносимой пустоты в груди. Губы были плотно сжаты. Внутри неё всё кипело от бессилия.

«Я не знала… я и представить не могла, что всё зашло так далеко…»

Элисон не просила о помощи. Не умоляла. Она просто держалась. Как человек, который уже перестал ждать спасения — и потому стал особенно уязвим.

И теперь, когда правда стала известна, Джессика осознала: рассказать — значит предать. Один неосторожный жест, одно слово — и всё, что Элисон хранила с таким мужеством, рухнет. Она потеряет контроль над своей жизнью. Её втянут в скандал, в осуждение, в панику.

«Я не позволю,» подумала Джессика, сжав кулаки. «Я не подведу её.».

Она посмотрела в окно на ускользающую за стеклом панораму ночного города.  Обычные люди шли по улицам, спешили домой, смеялись, пили кофе. Они не знали, какой ад скрывается за изящной кованой оградой одного бостонского особняка.

Джессика медленно закрыла глаза.

«Это останется между нами. Пока она не захочет иначе.»

И в этой тишине, среди гудков и светящихся витрин, она дала себе обещание: защищать Элисон. Молча. До конца.

                             ***

Элисон сидела на краю кровати, обняв колени и уставившись в одну точку на ковре. Комната была наполнена приглушённым светом заката, скользящим по высоким стенам, по шелковым шторам, по тонким теням, играющим на полу. Но её взгляд был пуст. Её мысли были далеко за пределами этого сияющего, вылизанного до блеска пространства.

Джессика ушла. И с ней ушёл последний островок того мира, который Элисон когда-то называла нормальностью. Того, где решения принимались по доброй воле, а не под давлением обстоятельств и угроз.

«Он всё равно добился своего…»

Мысль была как заноза. Тихая. Но болезненная. Он — Уилл — человек, которого она ненавидела всей душой, вновь оказался победителем. Он заставил Джессику замолчать. Каким способом? Что именно он ей сказал? Или показал? Как сломал её?

Дверь открылась без стука.

Элисон медленно обернулась, как будто заранее знала, кого увидит. На пороге стоял Уилл. Его фигура, освещённая ночным светом, казалась почти скульптурной. Но не это привлекло её внимание — а выражение его лица. Он сиял. Удовлетворённый, уверенный в себе, словно только что вернулся с поля битвы, которое полностью подчинил себе.

— Я выиграл, — произнёс он, как будто объявлял о чём-то величественном, почти торжественном. В его голосе звенело самодовольство, и на губах играла победная усмешка.

Элисон вскинула взгляд. Усталость, злость, ирония — всё смешалось в её глазах. И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, уголки её губ предательски дрогнули. На миг. Почти незаметно. Быть может, потому что он был, чертовски честно, счастлив. А может… просто потому, что в этой битве она уже сдалась.

— Поздравляю, — сказала она тихо. — Ты, как всегда, получил то, что хотел.

— И ты это признала, — с иронией откликнулся он, поднимая бровь. — Не каждый день слышу от тебя что-то подобное.

Он прошёл в комнату, не спеша, уверенно, словно она давно была его территорией. Подойдя ближе, Уилл задержал взгляд на её лице. Она выглядела измождённой — с покрасневшими глазами, растрёпанными волосами, бледной кожей.

Он хмыкнул и потёр переносицу.

— Прими душ. Серьёзно. Ты выглядишь как зомби, сбежавший с дешёвого хоррора. — Он бросил на кровать свежую, безупречно выглаженную белую рубашку. — Надень это. Хочу видеть тебя в ней. Только в ней.

Элисон не двинулась. Только закатила глаза и чуть прикусила губу, сдерживая раздражение. Этот его тон — снисходительный, тёплый, будто они любовники после лёгкой ссоры — бесил её до дрожи.

— Ты не устаёшь командовать? — бросила она.

— Я привык, что меня слушаются, — отрезал он, не улыбаясь. — Тем более, ты согласилась на наши условия. Добровольно. Или ты хочешь, чтобы я напомнил?

Она встала, медленно, не спеша. Внутри всё горело от унижения, но она больше не плакала. Её взгляд был холодным и ровным.

— Я выполню своё обещание. — Её голос был тихим, но звенел от сдержанных эмоций. — Это не значит, что я прощаю.

— И я не прошу, — спокойно произнёс он, отступая к двери. — Только… не сбегай. Сегодня — ты здесь. Со мной.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, оставив её в тишине, под звуки падающей на пол рубашки.

Элисон смотрела на неё — белую, идеально сложенную, пахнущую его парфюмом — и чувствовала, как внутри всё кричит. Но тело уже подчинялось. Как будто усталость победила гордость. Или как будто она слишком глубоко зашла, чтобы развернуться назад.

                              ***

Прошло немного времени. Комната, в которую направилась Элисон, находилась в другом крыле особняка — уединённая, укутанная тишиной, словно сама тень этого дома. Она стояла на пороге, сжимая ладонью белоснежную ткань рубашки, что спадала на её тело чуть ниже бёдер. Волосы, ещё влажные после душа, лежали на плечах мягкими прядями. Свет из коридора обрамлял её силуэт, а сердце стучало слишком громко — в груди, в горле, в ушах.

Рука медленно потянулась к ручке. Щелчок. Она вошла.

Комната встретила её тишиной. Просторная, сдержанно роскошная, наполненная запахом его парфюма, она казалась пустой. Постель — идеальна, тени от абажура — ровны. Ни звука.

И вдруг — прикосновение.

Мягкое, но уверенное, как у человека, который никогда не ошибается в своих движениях. Её резко, но бережно потянули назад, и она слабо вскрикнула, прежде чем почувствовала, как чьи-то ладони крепко обхватывают её за талию. Тепло его тела ощущалось сквозь тонкую ткань, и когда она обернулась, то встретилась с ним лицом к лицу.

Уилл.

Он был одет просто — чёрные шорты, белая футболка, босые ступни. Почти домашний. Почти нормальный. Но в его глазах — всё тот же неотвратимый блеск, как у хищника, что на миг стал человеком.

— Уилл, — прошептала она, приподнимая брови. — Тебя не смущает, что всего пару часов назад я… выглядела отвратительно?

Он усмехнулся, не отпуская её.

— Но сейчас ты выглядишь прекрасно, не так ли?

Голос его был низким, почти бархатным, с той мягкой усмешкой, от которой её грудь едва заметно дрогнула.

Элисон не стала отрицать. Она действительно чувствовала себя чуть лучше — физически. Но внутри всё ещё было слишком много боли, неразрешённых чувств, тревоги. Она хотела сказать это… но он перебил её, приблизившись ещё на шаг.

— У меня есть просьба, — произнёс он, и тон стал серьёзнее.

Её взгляд поднялся, встретив его. И в эту секунду она вдруг осознала: он не просто играет. Впервые за долгое время в его глазах не было бравады. Только ожидание. Что-то уязвимое — и страшно искреннее.

— Я хочу, чтобы ты сегодня дала мне почувствовать… что я тебе не безразличен.

Она моргнула. Слова будто застали её врасплох.

— Что?.. — голос её дрогнул, и брови взметнулись в изумлении.

— Просто… хотя бы притворись, — произнёс он, глядя на неё почти мрачно. — Что хочешь меня. Что тебе приятно быть рядом со мной. Хотя бы на одну ночь, Элисон.

Она отвела взгляд. В груди всё сжалось. Она не могла понять — это просьба или очередной шантаж. Где игра заканчивается и начинается правда?

— Я… я не смогу, — выдохнула она, качая головой.

— Пожалуйста, — тихо сказал он. Почти шепотом. Как будто слово это давалось ему с болью. Он опустил голову, будто позволил себе слабость. — Я не умею просить. Никогда не умел. Но, чёрт… что же ты со мной делаешь?

Элисон молчала. Она смотрела на него, как на чужого. И как на близкого одновременно. Всё было сложно. Слишком.

Это слово прозвучало иначе. Не как просьба — как признание. Словно оно вырвалось изнутри с болью, с напряжением, с какой-то тихой мукой, непривычной для него. Он опустил голову, как будто позволил себе быть уязвимым — впервые. И, быть может, только перед ней.

— Может, дело не во мне, — прошептала она, неуверенно усмехнувшись. — Может, ты просто не умеешь быть… нормальным.
«Пожалуйста», «извини» — это не заклинания. От них не умирают.

Он поднял взгляд. В его глазах не было усмешки — только желание. Застывшее, тёмное, пронизывающее.

— Давай потом об этом поговорим, — произнёс он тихо, опуская ладонь на её живот.

Его пальцы медленно скользнули по ткани — от пупка к бокам, почти не касаясь, но оставляя огонь на коже. Тепло его руки проникало в глубину, пробирая до дрожи. Её тело отреагировало первым — сердце учащённо застучало, дыхание стало поверхностным. Она не двигалась. Не могла.

Он стоял слишком близко.
И был слишком опасно спокоен.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. И в этот момент — будто инстинкт, будто отклик на его хриплую честность — она потянулась к нему, нежно коснулась его губ.

Поцелуй был осторожным, почти невесомым, как первый вдох после долгой паузы. Но он длился недолго таким. Уилл прижался к ней плотнее — жадно, срывая дыхание, углубляя поцелуй. Его язык скользнул внутрь, нашёл её, вплёлся, как будто хотел запомнить вкус, напиться им. Он целовал её глубоко, требовательно, и одновременно — с внутренней тревогой, словно доказывая, что она настоящая, что не исчезнет.

Его руки начали блуждать по её телу — сначала по талии, затем выше, по спине, обводя изгибы, чувствуя, как под рубашкой дрожит живая, теплая кожа. Он скользнул ладонью под край ткани и коснулся её голой спины. Его пальцы были горячими, настойчивыми, будто он хотел выучить её наизусть — каждую впадину, каждую линию.

Он оторвался от её губ только на миг — чтобы дышать ей в шею, обводить губами кожу, вдыхая её запах, оставляя лёгкие влажные следы. Его ладонь прошла ниже — к бедру, к изгибу под ягодицей, сжав его так, что она чуть не застонала. Пальцы жадно двигались вверх, поднимая рубашку всё выше.

— Ты даже не представляешь, как сводишь меня с ума, — выдохнул он прямо ей в кожу, прикусив чувствительный участок под ухом. — И как сильно я хочу тебя именно вот так — дрожащую, настоящую, только мою.

Он прижался к ней бёдрами. Элисон почувствовала, насколько он твёрдый. Насколько он был готов.
И с каждой секундой его прикосновения становились глубже — пальцы прошлись по внутренней стороне её бедра, по трепещущей коже, пока не нащупали тонкую ткань трусиков.

Он провёл по ним медленно, нажимая, как будто проверяя, как сильно она уже хочет его. И её тело ответило.
Она вздрогнула, всхлипнула, вцепилась пальцами в его рубашку.

— Ты уже мокрая? — прошептал он, касаясь её сквозь ткань. — Даже от одного поцелуя?

Он снова прижался к её губам, и теперь в этом поцелуе не осталось ничего сдержанного — только жар, только властное, дикое желание.

Он поднял её легко, будто она ничего не весила, и не прерывая поцелуя, понёс к кровати. Элисон чувствовала, как сердце бьётся у самого горла, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она по-прежнему играла в равнодушие, хотя внутри всё горело, как сухая трава под искрой.

Матрас прогнулся под её телом, когда он аккуратно опустил её вниз. Затем медленно выпрямился и, глядя ей прямо в глаза, одним движением стянул через голову тёмную футболку. Та бесшумно упала на пол.

Свет от лампы скользнул по его телу — плотному, сильному, будто выточенному из камня. Его грудь вздымалась в ровном, контролируемом дыхании. На животе чётко проступали рельефные кубики, и даже если бы она не хотела, взгляд сам по себе приковывался к ним.

И он это знал.

— Часто ходишь в зал? — спросила она спокойно, тоном, будто речь шла о погоде, а не о его безупречном теле. Но пальцы всё же потянулись — медленно, небрежно — и скользнули по его животу, будто проверяя, действительно ли это не иллюзия.

Он усмехнулся.

— Раньше — три-четыре раза в неделю. Сейчас — если повезёт, раз в неделю.

— И что же изменилось?

— Ты, — просто сказал он, наблюдая, как её пальцы изучают его кожу. — С тех пор, как ты появилась, мне приходится сдерживать себя не только в спортзале.

Элисон чуть приподняла бровь, убирая руку. Она не хотела, чтобы он видел, как ей нравится его тело — не хотела, чтобы он знал, как сильно она чувствует его рядом. Но он будто уже читал её насквозь.

— Забавно, — проговорила она, глядя в потолок. — Обычно мужчины не обвиняют женщину в том, что у них не хватает времени на спорт.

— Я не обвиняю, — его голос стал ниже. — Я объясняю. Ты вытесняешь всё остальное. Хочешь — называй это одержимостью. Хочешь — случайностью. Мне всё равно. Я действую, когда хочу. А тебя… я хочу.

Он снова наклонился к ней, но на этот раз не спешил. Его ладони легли по бокам её тела, легко, как дуновение. Он медленно провёл пальцами по её рёбрам сквозь тонкую ткань, изучая каждый вздох, каждую неосторожную дрожь. Он ласкал её не грубо, не торопясь — будто знал, что торопиться некуда. У неё не будет выбора. Она всё равно сломается.

— Скажи, Уилл, — Элисон лежала на спине, её волосы раскинулись по подушке, а взгляд был холодным, цепким. — Почему тебе вообще нравится трахать меня?

В её голосе было нечто вызывающее, почти издевательское. Она будто бросала вызов — не только его власти, но и его одержимости. И он это почувствовал.

Уилл усмехнулся, не сразу отвечая. Он провёл рукой по её бедру, чуть сжав пальцами кожу, будто проверяя её терпение. Затем посмотрел ей прямо в глаза и наклонился ближе.

— Честно? Не знаю, — его голос стал глуже. — Я сам себе этот вопрос задавал. В тебе нет ничего такого, за что я обычно цепляюсь. Ты не ласкаешь. Не заискиваешь. Даже в постели — упрямая. Всё делаешь по-своему, будто трахаться со мной — это просто необходимый пункт по договору.

Он задержал взгляд на её лице, и усмешка медленно исчезала с его губ.

— Ты не ведёшь себя, как сексуальная игрушка. И это раздражает. Потому что я хочу тебя снова. Несмотря ни на что.

Элисон приподняла бровь, слегка повернув голову.

— То есть ты хочешь сказать, что я скучная в постели?

— Я сказал, ты не похожа на других, — его пальцы скользнули под край её рубашки, не торопясь, лениво. — Скучные женщины стараются понравиться. Ты — нет. Ты просто лежишь, делаешь вид, что тебе плевать… А потом начинаешь дрожать, когда я в тебе. Без слов. Без стонов. Только дыхание — и вот этот чёртов взгляд.

Он наклонился ближе, его губы прошлись вдоль её челюсти, и она замерла, не давая себе отреагировать. Он чувствовал, как она сдерживает себя — и это его заводило ещё сильнее.

— Были и лучше тебя, — продолжал он с тихой усмешкой. — Те, кто просили ещё. Те, кто визжали от удовольствия, когда я прикасался. А ты? Смотришь, будто это случайность. Будто ты не хочешь меня. Хотя я чувствую, как тебя ведёт от каждого моего движения.

Элисон прищурилась.

— Удивительно, что ты до сих пор не ушёл к этим, кто «лучше». Или скучно стало? Хочешь снова попытаться сломать меня?

Он задержал дыхание.

— Я не ломаю тебя, Элисон. Я снимаю с тебя то, за что ты сама цепляешься. Ты делаешь вид, что всё контролируешь. Но когда я в тебе… — он опустил губы к её уху, дыхание обжигало. — Ты настоящая. И именно эта настоящая ты меня сводит с ума.

Он снова коснулся её кожи, теперь уже ладонью, скользя по животу, чуть ниже, туда, где её дыхание стало чуть сбивчивее. Он ласкал её медленно, уверенно, никуда не торопясь — дразня, проверяя, как долго она будет молчать, прежде чем выдаст себя телом.

— Думаешь, ты надоешь мне? Может быть. — Его пальцы скользнули ещё ниже. — Но сегодня ты снова будешь стонать. Пусть даже через зубы.

Элисон, словно не услышав ни одной из его колких фраз, медленно поднялась с постели. Движения её были мягкими, плавными, но в них ощущалась странная, зреющая угроза — как у хищницы, уставшей от игры в жертву. И когда она встала перед ним на колени, Уилл чуть прищурился, не ожидая такой дерзости.

Её глаза встретились с его. Ни мольбы, ни покорности — только ледяная решимость, горячая, как раскалённое железо.

— Запомни эту ночь, Уилл Хадсон, — её голос звучал спокойно, почти хищно. — Потому что больше тебе такое не светит.

Слова прозвучали, как приговор, и осели в воздухе, тяжёлые и медленные. Но вместо злости он почувствовал, как по спине прошёл холодок возбуждения. Чёрт, она играла с ним. И он это знал.

Она приблизилась. Её губы, тёплые и влажные, коснулись его груди, и Уилл едва заметно выдохнул. Это было не просто прикосновение — это было вызовом, властным и откровенным. Он привык доминировать, привык держать всё под контролем, но сейчас — впервые — почувствовал, как контроль начинает ускользать.

Её язык, скользнув по его коже, оставил влажную дорожку, и он стиснул челюсть, пытаясь не выдать того, как это его задело. Его дыхание стало тяжёлым, горячим, как будто воздух в комнате внезапно стал плотнее, липче, почти невыносимо жарким.

Когда Элисон отстранилась, взгляд её был спокойным, но тело — выдавало: дыхание чаще, грудь поднималась с каждой секундой всё стремительнее. Она медленно закинула волосы назад, обнажая шею, и ткань рубашки, которую она накинула на себя ещё раньше, напряглась на груди, подчёркивая то, что сводило его с ума.

Его взгляд скользнул вниз. Сквозь тонкую ткань проступали её соски — напряжённые, дрожащие от возбуждения, выдавшие больше, чем она хотела. Его пальцы потянулись к пуговицам, и он начал расстёгивать их одну за другой, медленно, будто продлевая наслаждение, будто открывая подарок, о котором мечтал слишком долго.

Каждая пуговица — как удар по нервам. Когда ткань соскользнула с её плеч и упала на пол, он остался на мгновение без движения, просто глядя. Глядя, как её кожа отражает мягкий свет, как дрожат её ключицы, как её грудь зовёт к себе — открытая, настоящая, упрямая, такая живая.

Он провёл пальцами по её коже, задержавшись на изгибе груди, чувствуя, как она чуть вздрогнула. Не из страха. От желания. И это был её проигрыш — в его глазах. Или так он хотел верить.

Она сама потянулась к нему, обняв за шею. Горячее дыхание коснулось его уха, её губы оставляли за собой след, а когда она прикусила мочку — он напрягся, не сдержав хриплый вдох.

— Ты же сам просил, — прошептала она. — Хотел, чтобы я показала тебе, как выглядит любовь. Так вот. Наслаждайся, милый.

Её язык скользнул по его коже, медленно, уверенно. Словно она была хозяйкой момента. Словно всё повернулось вспять, и теперь она решала, когда и как ему сдаться.

Уилл чувствовал, как его мышцы напрягаются. Всё в нём протестовало — он должен был быть тем, кто доминирует, кто управляет ситуацией. Но сейчас… Сейчас он был в её власти. Он чувствовал как возбуждение бьёт в висок, как разум мутнеет, как сердце колотится, будто в груди заперли дикого зверя.

Он не выдержал. Его ладони вцепились в её талию, притянули к себе, прижимая их тела так близко, что между ними не осталось воздуха. Он жаждал большего. И если она начала эту игру — он собирался закончить её по-своему.

Её соски, твёрдые от возбуждения, касались его разгорячённого тела, и Уилл чувствовал, как желание внутри становится почти невыносимым. Её кожа была тёплой, бархатистой, словно созданной, чтобы сводить его с ума. Но прежде чем он успел потянуться к ней, она уже опередила его — уверенно, без колебаний.

Элисон не отдала ему власть. Наоборот, она наклонилась, и её губы скользнули по его шее — медленно, с томящей нежностью, которая сводила с ума. Каждый её вдох жёг, как пламя, каждый поцелуй был вызовом. Она знала, как прикасаться: не спеша, точно, так, чтобы каждая точка его тела вспыхивала от острого желания.

Её ладони, горячие и уверенные, провели по его груди, потом вниз, по животу, на секунду задержавшись на рельефных мышцах. Она будто изучала его — наслаждалась ощущением власти, которую сейчас держала в руках.

— Ты весь дрожишь, Уилл, — прошептала она у самого его уха, прикусывая мочку зубами. Её голос был хрипловатым, низким, пропитанным жаром. — Ты теряешь контроль?

Он открыл было рот, но ответа не последовало — её ладонь скользнула ещё ниже, и он застонал, стиснув зубы. Она чувствовала, как его тело откликается на каждое движение её пальцев, как он напрягается, сдерживая стоны, как его дыхание становится рваным.

Но Элисон не остановилась. Она наклонилась, и её губы коснулись его груди — сначала легко, почти невинно, но вскоре поцелуи стали глубже, влажнее. Она не просто ласкала — она владела им, доводила его до безумия, лишая права на дыхание.

Она взяла сосок в рот, нежно посасывая, затем прикусила — чуть сильнее, чем стоило бы. Его тело вздрогнуло. Он попытался было прижать её к себе, перехватить контроль, но она резко отстранилась, взглянув на него сверху вниз, с дерзкой усмешкой.

— Ты хотел, чтобы я была другой? — её голос был почти шелестом. — Слишком сдержанной? Холодной? Неприступной?

Она обвила его шею руками и прижалась к нему всем телом, так что он почувствовал каждую линию её изгибов, каждый изгиб бёдер, каждую каплю жара между ними.

— Но, похоже, ты возбуждаешься только тогда, когда я перестаю быть послушной, — прошептала она, обводя языком контур его ключицы. — Когда я делаю это по-своему.

Её пальцы снова скользнули вниз, задержавшись внизу живота, и он стиснул челюсть, изо всех сил пытаясь не выдохнуть громко. Он был готов сорваться, но не мог — не сейчас, не когда она держала всё в своих руках.

Она наклонилась к нему, прижавшись губами к его уху.

— Расслабься, Уилл. Сегодня ты — мой, — её шепот проник ему под кожу, будто яд, медленно растекающийся по венам.

Эти слова, этот голос, её жаркое тело, прижатое к нему — всё это оборвало его последние нити самоконтроля. Что-то внутри Уилла сорвалось с цепи. Он не привык быть ведомым, не привык, чтобы с ним играли, чтобы он терял контроль. Но именно это сводило его с ума.

Он резко притянул Элисон к себе, с силой, но не жестоко — с той животной потребностью, которая копилась в нём слишком долго. Его руки вцепились в её талию, сжали бёдра, а затем, как будто больше не в силах ждать, он схватил её за грудь обеими ладонями.

— Ты правда думаешь, что можешь взять верх? — прорычал он ей в ухо, хрипло, срываясь, его голос дрожал от возбуждения.

Пальцы Уилла впились в её грудь, сильно, требовательно, чувствуя, как под его ладонями кожа становится горячее. Он наклонился, жадно приник губами к её груди, и в этот момент весь мир для него перестал существовать.

Он ласкал её грудь, вжимаясь в неё лицом, языком, губами. Сначала медленно, но жадно — водя языком вокруг соска, ощущая, как он напрягается под его прикосновениями. Затем, уже не в силах сдерживаться, он взял его в рот, сосал с силой, почти с жадностью, покусывая, оставляя за собой влажные, покрасневшие следы.

Элисон выдохнула — не громко, но прерывисто, едва слышно. Он уловил это — как дыхание сбилось, как пальцы на мгновение вцепились в его плечи.

Это был не стон — это была реакция. И этого было достаточно.

— Чувствуешь? — прошептал он, не отрываясь от неё. — Твоё тело говорит за тебя. Оно всегда выдаёт тебя, Элисон. Даже если ты молчишь.

Его пальцы продолжали мять её грудь, вторая рука скользнула по спине вниз, к бёдрам, сжимая её с жадной уверенностью. Он чередовал ласки: то сосал, впиваясь губами в её грудь с такой силой, что она слегка выгибалась навстречу, то облизывал, кругами, доводя до дрожи, то прикусывал — коротко, резко, оставляя красные следы.

Он чувствовал, как она становится мягче в его руках, как бедра начинают двигаться в такт его дыханию. И это возбуждало его ещё сильнее. Он хотел большего. Он хотел слышать её. Хотел сломать это молчание. Или сам в нём утонуть.

Её грудь под ним поднималась всё чаще, а кожа горела. Её пальцы всё ещё держали его за плечи — сдержанно, но крепко. Словно она сама не понимала, почему не отталкивает его.

Он укладывал её на спину медленно, но уверенно, его ладони обнимали её за бёдра, словно она была чем-то хрупким, бесценным. Взгляд на округлившийся живот заставил его задержаться. Нечто потеплело внутри — непривычно, глупо, по-человечески. Он опустился ниже и мягко поцеловал её там, где под её кожей билось ещё одно крохотное сердце.

— Ты носишь мою кровь, — прошептал он, чуть касаясь губами её кожи. — И сама даже не понимаешь, как чертовски сводишь меня с ума.

Он снова наклонился к её груди, продолжая жадно ласкать её соски — языком, губами, зубами. Он втягивал один, а затем другой, не давая ей опомниться. Элисон застонала — глухо, сдавленно, её пальцы с силой вцепились в его волосы, а ногти оставили на его спине красные следы. Она больше не могла сдерживать дыхание — каждый её вдох был прерывистым, тёплым, как пар на стекле.

Он чувствовал, как она двигается под ним, как её тело живёт своей реакцией — и это возбуждало его сильнее любого признания.

— Ты так стараешься молчать, — хрипло выдохнул он, целуя её шею. — Хотела быть похожей на тех сучек, которых я когда-то трахал? Смиренных, покорных?

Он снова прикусил её сосок, заставив её вскрикнуть, выгнувшись к нему.

— Не выйдет. Ты слишком настоящая, Элисон. Слишком упрямая. Слишком… моя.

Он резко, но не грубо, стянул с неё трусики. Бросил в сторону, даже не глядя. Она раздвинула ноги, без слов — и это было её «да». Не просьба. Не капитуляция. Это был вызов: «Сделай так, чтобы я забыла, как дышать».

И он принял его.

Он скользнул вниз, медленно, словно растягивая время, целовал внутреннюю сторону её бедра, затем ещё ниже, до тех пор, пока её стон не стал громче. Он ощущал, как она дрожит, как бедра чуть двигаются навстречу его дыханию — и не мог сдержать довольной усмешки.

Его язык осторожно коснулся её клитора. Один раз. Второй — дольше. И только когда она задержала дыхание и зарылась пальцами в его волосы, он начал двигаться увереннее.

Он ласкал её медленно, уверенно, точно. Языком, губами, мягкими, влажными поцелуями. Он то втягивал, то дразнил, то резко останавливался — и она стонала от каждого такого рывка, от каждого возвращения. Её звуки были не громкими, но тягучими, наполненными жаром и невыносимым напряжением.

— Вот так, — прошептал он между поцелуями. — Посмотри, как ты реагируешь. Ты думаешь, я не знаю, как довести тебя до грани? Ты умираешь от желания, но даже сейчас не просишь. Даже сейчас пытаешься сохранить лицо.

Он обхватил её бёдра сильнее и прижал её к себе, не давая ей отодвинуться. Его язык двигался быстрее, ловя каждую её судорогу, каждую дрожь.

— Ты можешь притворяться холодной, — продолжал он, не отрываясь, — но твоё тело — моё. Оно кричит. Оно стонет. Оно пульсирует у меня на языке, и, чёрт, я хочу, чтобы ты закричала.

Её дыхание стало рваным, бедра — дрожали. Внутри всё напряглось. Она держалась — из последних сил. Но он не собирался останавливаться. Он продолжал ласкать её — умело, без пауз, доводя до грани, с каждым движением языка, с каждым нажимом усиливая жар внутри неё.

И тогда она сорвалась.

Его язык продолжал работать без пощады — методично, точно, будто он знал её тело лучше, чем она сама. Уилл то втягивал её чувствительный клитор в рот, играя с ним языком, то резко менял темп, скользя ниже, лаская её вход, возвращаясь вверх и снова дразня, облизывая кругами, всё глубже погружая её в этот сладкий ад.

Элисон задыхалась. Её спина выгибалась, бёдра извивались под его губами, но он не позволял ей уйти — держал крепко, не отпуская, не давая шанса отдышаться. Он чувствовал, как она напрягается, как каждая мышца её тела становится упругой, как натянутая струна.

— Вот так, — прошептал он, не отрываясь, чувствуя, как её пальцы рвутся к его волосам, как она снова и снова вжимается в его рот. — Почувствуй. Почувствуй, как я тебя хочу.

Её стоны стали прерывистыми, рваные вздохи вырывались из горла. Она больше не могла молчать. Не могла притворяться. Не могла контролировать себя.

Оргазм подкрался, как буря — неумолимо, неостановимо. В одно мгновение всё в ней затопило теплом и напряжением, в следующее — взорвалось. Она закричала — глухо, хрипло, пытаясь сдержаться, но не в силах. Её тело выгнулось в дуге, бедра задрожали, а пальцы вцепились в простыню.

Он не остановился. Он продолжал лизать, чуть мягче, замедляясь, но не отрываясь, пока её волна не прошла, пока она не выдохнула сдавленно, сгоревшая в этом вспышке желания.

Её грудь вздымалась тяжело, на лбу выступила испарина. Она не могла даже открыть глаза. Всё тело пульсировало, сердце колотилось, будто вырвется наружу.

Уилл поднялся, медленно, как хищник после трапезы. Его губы блестели от её влажности, а глаза горели животной яростью и голодом.

Он смотрел на неё. На её дрожащие ноги. На приоткрытые губы. На то, как она срывается. Как её гордость отступает под тяжестью того, что он сделал с ней.

— Так стонали все твои шлюхи? — прошептала она, и даже дрожь в голосе не убила ту вызывающую дерзость, с которой она смотрела на него из-под полуопущенных век.

Уилл ухмыльнулся. Не из легкомыслия — в этой ухмылке было слишком много опасного огня.

Он наклонился к ней ближе, их губы почти соприкасались. Его голос стал ниже, хриплым, почти шепчущим, но с той хищной хрипотцой, от которой у неё по телу пробежали мурашки.

— Нет, Элисон. Ни одна из них. Ни одна не заставляла меня вот так — жадно, долго, до последнего стука сердца — вылизывать её, пока она не дрожит от каждой моей капли слюны. Ни одну я не лизал, как тебя. Никогда.

Он целовал её шею, прикусывая, двигаясь вниз — к груди, снова к животу, к бедрам. Её тело дышало жаром, а он наслаждался каждой её реакцией.

— Даже Лилиан? — прошептала она, и в её голосе скользнула тень боли, которую она пыталась скрыть.

Он остановился. Посмотрел на неё. И, впервые за всю ночь, заговорил спокойно. Слишком честно.

— Нет. С ней — пальцы. Быстро. Глупо. Тогда я был моложе. Гнался за оргазмами, а не за стонами. У меня не было… — он провёл языком по её бедру, — такой дикой потребности доставить удовольствие. Не хотел никого чувствовать языком. Не горел этим. Ни к кому. Только к тебе.

Он снова оказался между её ног, его дыхание обжигало её кожу.

— Ты — первая, чью киску я захотел почувствовать полностью. Захотел выучить вкусом, губами, языком. Захотел, чтобы ты ломалась у меня на лице, чтобы стонала моё имя. Чтоб судорогой сжималась от одного касания.

Он вернулся к её клитору, медленно провёл по нему языком, а затем добавил, с усмешкой, хрипло:

— Потому что твоя киска, Элисон… она создана, чтобы я её трахал — языком, пальцами, всем, чем угодно. Она сладкая, как грех. Пульсирующая, горячая, нуждающаяся. Только моя. И чёрт, как же ты вкусно орёшь, когда я в ней.

Он снова принялся ласкать её — настойчиво, глубоко, с грязной одержимостью. Его язык скользил по ней с той жадностью, которую не сдерживал ни стыд, ни разум. Он хотел довести её снова. Хотел, чтобы она поняла: никто до неё не имел такой власти над ним.

— Это не про секс, Элисон, — прошептал он между поцелуями, — это про тебя. Только ты вызываешь во мне такую… животную потребность тебя разорвать, разложить на части, снова собрать — и довести до грани, пока ты не забудешь своё имя. Пока не останется ничего, кроме меня в тебе.

И с каждым движением языка она терялась. Он чувствовал, как её дыхание снова рвётся. Он ласкал её, как будто пытался выжечь из неё всё, кроме желания.

Элисон не выдержала.

Второй оргазм подкатил так стремительно, что она не успела ни вдохнуть, ни осознать, что уже срывается. Уилл двигался языком точно, будто знал каждую нервную точку, каждый изгиб её тела. Его пальцы сжимали её бёдра, не давая отодвинуться, не давая ни малейшего шанса сбежать от этой волны удовольствия.

Она выгнулась, ногти вцепились в простыню, горло сорвалось на вскрик — рваный, искренний, почти хриплый. В этот момент она была абсолютно, бесповоротно во власти этого мужчины, который довёл её туда, где не было ни гордости, ни контроля, ни защиты.

Он приник к ней губами ещё плотнее, продолжая медленно вылизывать остатки её наслаждения, будто хотел оставить внутри неё вкус себя.

Когда она обессиленно откинулась на подушки, сердце билось в груди, как молот. Грудь вздымалась часто, волосы прилипли ко лбу, а тело всё ещё подрагивало от послевкусия.

Уилл поднялся, проводя языком по губам, с такой самодовольной ухмылкой, что Элисон захотелось ударить его… и одновременно зарыться в его шею.

— Ты серьёзно? — он прищурился, смотря на неё сверху вниз. — Мы только начали, а ты уже дважды кончила?

Он провёл рукой по её бедру, лениво, но с подтекстом, и добавил с хриплой насмешкой:

— Если бы я знал, что ты такая чувствительная, начал бы медленнее. А то мне ещё целая ночь тебя трахать, а ты уже вся дрожишь, как натянутая струна.

Он наклонился к её уху и, куснув мочку, шепнул:

— Или ты хочешь, чтобы я тебя снова вылизал, м-м? Чтобы ты кончала ещё раз? Или ты готова взять меня глубоко, как следует?

Его рука снова скользнула вниз — пальцы прошлись по её чувствительной, влажной щели, легко, мимоходом, но достаточно, чтобы она вздрогнула.

— Ты ещё пульсируешь, крошка, — прошептал он. — Такая горячая, такая мокрая. Ты создана, чтоб я тебя трахал. Но ты уже вся измотанная…

Он чуть приподнялся на локтях, нависая над ней, и его голос стал чуть тише, но в нём появилось то, чего раньше не было — почти хриплая одержимость.

Элисон медленно выпрямилась, всё ещё чувствуя, как её тело дрожит после оргазма. Но в её взгляде уже не было слабости — только ледяная решимость и тот коварный блеск, от которого Уилл всегда терял равновесие.

Она посмотрела на него, на его разгорячённое тело, на напряжённые мышцы и пульсирующую эрекцию между его бёдер — и с тихой, почти ленивой уверенностью прошептала:

— Теперь моя очередь.

Уилл приподнял бровь, усмехнувшись.

— Что, милочка, решила поиграть в доминантку?

Она наклонилась ближе, её грудь почти касалась его груди, а губы скользнули к его уху.

— Нет, Уилл, я просто хочу, чтобы ты кончил. Сейчас. Со мной.

Он коротко хмыкнул, не скрывая возбуждения.

— Уверена, что справишься с этим заданием? Я не из тех, кто падает от пары вздохов.

Элисон медленно провела ногтями по его животу вниз, пока не добралась до его члена. Он дёрнулся под её прикосновением, и Уилл стиснул челюсть, не выдав ни звука.

— Я справлюсь, — прошептала она, обводя кончиком пальца по всей его длине. — Потому что ты уже вот-вот сорвёшься. Я это чувствую. Ты натянут, как струна, Хадсон.

Он зашипел сквозь зубы, и в его голосе появился сдавленный хрип:

— Чёрт, Миллер… ты правда решила, что можешь довести меня до оргазма, пока я лежу под тобой?

— Я не решила, — её голос стал ниже. — Я просто хочу смотреть, как ты теряешься подо мной. Хочу видеть, как ты стонешь. Как ты называешь моё имя, когда уже не можешь держаться. Хочу почувствовать, как ты дергаешься у меня в ладонях… или внутри меня.

Он тяжело сглотнул, его грудь вздымалась всё быстрее.

— Скажи мне честно… — его голос хрипел, — ты всё это придумала, чтобы уничтожить меня, да? Чтобы сломать мою гордость? Потому что, клянусь, ты чертовски близка к этому.

Она склонилась к нему, проводя языком по его нижней губе, а потом шепнула, как приговор:

— Нет, Уилл. Я просто хочу, чтобы ты наконец понял — тебе никто не даст то, что даю тебе я. Ни Лилиан, ни те, кто были до. Только я.

И прежде чем он успел ответить, она уже заставила его лечь на спину.

Уилл лежал на спине, его грудь вздымалась всё чаще, дыхание становилось прерывистым. Он смотрел на неё, не отрываясь, будто в первый раз. В ней было что-то другое — не только решимость, но и глубокое, почти ранящее доверие. И это поджигало его сильнее любого движения.

Элисон, слегка опустив голову, медленно потянула вниз его шорты. Её пальцы дрожали — не от страха, скорее от осознания. Она делала это впервые. Не сам процесс — а то, что сейчас всё по её воле. По желанию. Без давления. Без страха. Без контракта.

Она чувствовала, как каждая клетка её тела отзывалась на напряжение в воздухе, на жар его кожи, на взгляд, прожигающий её до самого нутра. Когда шорты упали, Уилл сам приподнялся, помогая ей, и это движение — обыденное, простое — вызвало в ней трепет, словно он доверился ей больше, чем кому-либо прежде.

Она задумалась.

Я никогда не делала этого. Даже когда была в отношениях... я избегала. Придумывала причины. Но читала. Смотрела. Фантазировала. Думала, что может быть... когда-нибудь. С кем-то, кто вызовет во мне настоящее желание. Настоящий голод.

Её взгляд скользнул по его телу. Его возбуждение невозможно было не заметить. Оно пульсировало, звало, обещало быть насыщенным, требовательным. Она дотронулась до него через ткань боксёров — осторожно, почти с благоговением. И Уилл дрогнул.

Он зарычал — тихо, сдержанно, но это был чистый, сырой звук желания.

— Осторожнее, детка, — прохрипел он, приподнявшись на локте, — ты трогаешь вещь, с которой не шутят.

Она посмотрела на него, прищурившись.

— Вроде бы я и не собиралась шутить.

Он улыбнулся, дерзко.

— Это слышно. Но если ты думаешь, что справишься с тем, что сейчас держишь, — он медленно сжал простыню под собой, — то, клянусь, я уже наполовину твой.

Её пальцы скользнули под резинку, и в этот момент время действительно замерло. Его кожа обжигала. Она медленно освободила его — и увидев его таким, напряжённым, тяжёлым в ладони, она вдруг поняла: она хочет. По-настоящему. Без страха. Без внешнего принуждения. Это её собственное желание.

Она наклонилась ближе, её грудь мягко касалась его живота, создавая приятное трение. Её дыхание касалось его кожи, жаркое, неровное. Он чувствовал, как от одного её взгляда внутри всё сжимается.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — его голос стал чуть мягче, но хрип остался. — Потому что если начнёшь — я не дам тебе уйти просто так. Я кончу. Возможно — быстро. Возможно — не один раз.

Элисон улыбнулась уголками губ. Её голос был тише, но в нём зазвучала дерзость:

— А я и не собиралась уходить.

Он застонал, глухо, как зверь, и откинулся на спину.

— Ты погубишь меня, детка. Я серьёзно. Я, мать твою, не готов к тому, чтобы ты ещё и сосала так, как ты сейчас на меня смотришь.

— Может, хватит болтать? — прошептала она, обводя языком по своей нижней губе, а затем провела ладонью по всей его длине.

— Возьми его, детка… и возьми в ротик, — голос Уилла прозвучал хрипло, почти шёпотом, с ноткой насмешки, но в глазах отражалась совсем не игра. Он сам не ожидал, что произнёт эти слова вслух, но его возбуждение было настолько сильным, что всё остальное отступило на второй план.

Он не думал, что она послушается. Он знал её упрямство, её характер. Но когда она опустила взгляд… и не отвернулась — сердце у него забилось сильнее.

Элисон на мгновение замерла. Это был её первый раз. Но не спонтанный — она думала об этом. Читала. Смотрела. Представляла. Никогда не делала… потому что ни с кем не хотелось. Её бывший не вызывал в ней желания отдаться полностью, служить его телу губами, языком, горлом.

А вот Уилл — вызывал. До дрожи. До сухости в горле.

Она медленно обхватила его член пальцами, оголяя головку. Он был большой, плотный, пульсирующий в её руке. Она провела языком по губам и, сделав глубокий вдох, наклонилась.

— Боже, — выдохнул он, сжав простыню под собой. — Детка, ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь.

Её губы коснулись его головки — сначала осторожно, легко, как поцелуй. Затем она провела языком кругами, вспоминая каждое описание, каждую картинку в голове. Он вздрогнул, коротко рванул бёдрами вперёд, и она ощутила, как его дыхание сбилось.

Она открыла рот и медленно взяла его внутрь. Настолько, насколько смогла. Губы сомкнулись, язык мягко коснулся нижней стороны, и она начала двигаться — сначала неуверенно, но с каждым разом всё смелее. Ритм был медленным, изучающим, как будто она не просто сосала, а училась его телу, угадывала, что ему нравится.

Он застонал. Глухо. Хрипло. Настояще.

— Да… вот так, — прохрипел он, не в силах больше сдерживать голос. — Чёрт… продолжай… ты… ты офигенно это делаешь.

Её рука двигалась в такт, помогая, сжимая основание. Она слышала его стоны, чувствовала, как его мышцы напрягаются под ней, как его тело буквально дрожит от напряжения.

И вдруг его пальцы зарылись в её волосы — крепко, требовательно. Он не толкнул её, нет — просто держал. Руками, дрожью, дыханием он просил не останавливаться.

— Ты с ума меня сведёшь, — выдохнул он. — Это твой первый раз? Элисон, мать твою… У кого ты училась так сосать?

Она на секунду оторвалась, провела языком по головке, глядя на него снизу вверх, и хрипло прошептала:

— Я просто… захотела.

И снова опустилась, уже увереннее, глубже, чувствуя, как он извивается под ней, как его пальцы сжимают её волосы, как он рычит — не из злости, а от дикого, беспомощного удовольствия.

Он потерял над собой власть. И это возбуждало её больше, чем она ожидала.
Она продолжала двигаться — медленно, ритмично, всё увереннее, уже не сомневаясь в себе. В каждом её движении читалась цель — довести его до предела, заставить забыть, кто он, где он, и как дышать.

Уилл лежал, тяжело дыша, стиснув простыню под пальцами, но этого ему было мало. Он не мог больше просто лежать. Он дрожал от желания, каждый её вдох у его члена заставлял его стонать сквозь зубы.

Когда она взяла его чуть глубже, язык мягко скользил по нижней стороне, а губы сжались плотнее — он сорвался.

— Чёрт… Элисон… — выдох вырвался хрипло. Он стиснул зубы, ладони резко зарылись в её волосы, сжал, как будто только это могло спасти его от взрыва.

Она не отпрянула. Не испугалась. Напротив — её движения стали чуть быстрее. Она чувствовала, как он пульсирует, как мышцы живота напрягаются, как бедра дрожат. Она знала — он близко.

— Ты… — его голос был искажён напряжением, глухой, как у зверя, загнанного в угол страстью. — Если ты… чёрт… ещё чуть-чуть…

Она слегка засосала головку, добавив круговое движение языком — ровно то, что он не ожидал. Этого было достаточно.

Он зарычал.

Настояще. Глубоко. Хрипло. Почти опасно.

Его бёдра дёрнулись, но она удержала его. Сжала рукой у основания, не давая себе отступить. Его голос прорвался сквозь стиснутые зубы:

— Элисон, детка, я сейчас… чёрт… я…

И он кончил.

Судорожно, мощно, горячо. Его тело выгнулось, он дернул её волосы сильнее, но тут же ослабил хватку, будто боясь причинить боль. Грудь его тяжело вздымалась, лицо было искажено наслаждением, а губы приоткрылись в тихом стоне, в котором слышалось нечто большее, чем просто оргазм. Это была сдача.

Она дождалась, пока он полностью расслабится, а потом медленно отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. На её лице — ни смущения, ни стыда. Только лёгкая, едва уловимая усмешка.

Уилл, едва отдышавшись, посмотрел на неё из-под полуопущенных век.

— Скажи мне, — хрипло произнёс он, — ты тренировалась в чёртовом аду? Потому что то, что ты сейчас сделала… детка, я едва остался в живых.

Она молча провела пальцами по его бедру, и только потом тихо ответила:

— Не думала, что когда-нибудь буду это делать тебе, — произнесла Элисон, нарочно выделяя последнее слово. В её голосе скользнуло что-то дерзкое, почти ядовитое, и Уилл почувствовал, как эта фраза ударила по нему прямо в грудь.

«Тебе.»

Не кому-то абстрактному. Не прошлому. Ему. Только ему.

И всё же внутри него вспыхнуло первобытное чувство — ревность, обнажённая и необъяснимая. Мысленный образ: она на коленях перед кем-то другим, с тем же выражением губ, тем же приоткрытым ртом… это свело его с ума. Он не мог позволить, чтобы даже тень подобной мысли задержалась в её реальности.

Он резко навалился на неё, но сдержанно, не причиняя боли — просто уверенно, без колебаний, как хищник, решивший не отпускать добычу.

Элисон с мягким стоном откинулась назад, упав на подушки. Её глаза раскрылись, ресницы дрогнули. Он был над ней — весь жаркий, тяжёлый, обнажённый, с дыханием, срывающимся с губ. Её взгляд метнулся к его лицу, к губам, затем — ниже, и её зрачки заметно расширились.

— Пока ты только моя, — его голос был тихим, низким, с хрипотцой. Почти рычанием. Каждое слово — как приговор.

Он провёл рукой по своему напряжённому члену — медленно, обжигающе, не сводя с неё взгляда. Она лежала перед ним — раскинув волосы, с обнажённой грудью, слегка учащённым дыханием. От прикосновений воздуха её соски напряглись, будто звали его.

— Мне нравятся твои сиськи, — произнёс он хрипло, с усмешкой, от которой по её коже прошла волна мурашек. — Они такие упругие… такие чуткие. Как будто знают, когда я на них смотрю.

Её щёки чуть порозовели, но она не отвела взгляд. Он видел, как она задержала дыхание, когда он подался чуть ближе, и его грудь слегка коснулась её.

— Я хочу трахнуть твои сиськи, — произнёс он, почти не веря, что сказал это вслух. Но это не была пошлость ради пошлости — это было желание, дикое и сырое, рождённое между телами, между сердцем и плотью.

Элисон приподняла брови, в её глазах мелькнуло удивление. Но он увидел: она не испугалась. Она просто не ожидала. Она чуть кивнула, неуверенно, будто пробуя на вкус его смелость. А потом выдохнула, коротко, как будто сдалась — не ему, а желанию между ними.

Он аккуратно приподнялся, стараясь не надавить на её живот. Его руки обвели её грудь — нежно, с жаждой. Он уложил свой член между её мягких, упругих холмов, обрамлённых светлой кожей. Сжал их ладонями, подгибая ближе, плотно.

— Я сделаю это, — выдохнул он. Тихо. Будто клятву.

Он начал двигаться. Медленно. Горячо. Его член скользил между её грудей, а её кожа была такой тёплой, гладкой, что он не мог сдержать стона. Он смотрел вниз, видел, как головка снова и снова появляется между её сосков. Это сводило его с ума.

— Вот так… — прошептал он, — держи их для меня. Да, вот так… такая хорошая. Чувствуешь, как я скольжу по тебе?

Элисон слушала его, дрожа от слов, от ритма его голоса. Он не переставал двигаться, и каждый толчок был словно удар по его самоконтролю. Он не был просто возбуждён — он был одержим её телом.

— Дай мне немного времени, и мы продолжим, — выдохнул Уилл, склоняясь к её лицу, чтобы коснуться губ.

Но она лишь повернула голову, избегая поцелуя. В её глазах — лёгкое раздражение и та самая усталость, что невозможно не заметить, если только хочешь видеть.

— Уилл, ты серьёзно? — её голос был тихим, но твёрдым. — Я уже устала играть эту роль.

Слова Элисон прозвучали, как холодный нож по разгорячённой коже. Он замер. Всего на миг. Потом отвёл взгляд, будто не услышал. Но услышал. Очень даже.

Он встал, небрежно потянувшись, подошёл к тумбочке и кинул ей влажные салфетки. Это движение было почти жестом отстранения — простым, механическим, чтобы отдалиться от собственных эмоций. Затем ушёл в ванную, оставив её одну.

Элисон лежала на спине, глядя в потолок, натянув на себя одеяло до груди. В уголках глаз таилась не только усталость, но и что-то глубже — разочарование, ранимость, чувство, что её не слышат.

Когда он вернулся, с полотенцем, запахом мыла и влажной кожей, она уже укрылась полностью. Но не спала. И он знал это.

— Позволь мне продолжить, — сказал он, стараясь вложить в голос лёгкость, но звук прозвучал неестественно, глухо.

Элисон повернула голову. Её глаза, тёплые и уставшие, встретились с его — и он увидел в них не желание, а усталую иронию.

— С каких это пор ты стал спрашивать разрешение? — её бровь приподнялась. — Ты же всегда берёшь, не спрашивая.

— Потому что сегодня ты ведёшь себя так, как я хочу, — попытался усмехнуться он, натянуто, привычной маской. — Завтра всё снова станет прежним.

Она не ответила. Просто вздохнула. Медленно отбросила одеяло, обнажив своё тело, такое красивое, но теперь — словно отстранённое. Она раздвинула ноги, без игры, без кокетства. Её жест был почти механическим.

— Ладно, — сказала она ровно. — Но давай побыстрее. Я правда устала.

Уилл опустился между её бёдер. Его рука сжала член, и он медленно провёл головкой по её чувствительной коже, дразня, будто всё ещё надеялся вернуть ту страсть, что была раньше. Но он чувствовал: что-то уже ушло. Не полностью, но трещина появилась.

Он медленно вошёл в неё, аккуратно, как будто боялся сломать. Она зажмурилась. Её тело отозвалось — тепло, влажно, плотно. Её мышцы обхватили его, сжались, приняли. И он застонал, глухо, сдержанно. Это всё ещё было прекрасно. Но не так.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, стараясь выровнять дыхание. В её теле было сладко, горячо, плотно, и каждое движение приносило удовольствие. Но он чувствовал, как ей всё труднее притворяться, что она здесь с ним не только телом.

— Тебе хорошо? — прошептал он, надеясь услышать стон, утвердительный взгляд, что угодно.

Но Элисон лишь коротко кивнула, не открывая глаз.

Он продолжал. Он вжимался в неё, скользил внутри, чувствовал её тело, как продолжение своего. Но между их телами будто появилось пространство — невидимое, холодное, не позволяющее слиться по-настоящему.

И только её редкие, короткие выдохи говорили ему, что она всё ещё чувствует что-то.

Он двигался глубже, чуть быстрее, стараясь достать до самого конца. Не физически — эмоционально. Словно надеялся, что её тело вернёт то, что ускользало в её взгляде.

Он продолжал двигаться в ней, но чувствовал, как между ними что-то теряется — не в теле, а в пространстве между взглядом и прикосновением. Элисон была с ним, под ним, теплая, влажная, прекрасная… но отстранённая. Это убивало его. Он хотел чувствовать её. Хотел, чтобы она вернулась к нему — не просто ногами, раздвинутыми под ним, а взором, ртом, движением бедер, дерзостью голоса.

Он замер и, выдохнув, отстранился, удерживая себя внутри неё.

— Сядь на меня, — сказал он хрипло, глядя ей прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты меня оседлала.

Элисон распахнула глаза, не ожидая такого. В её взгляде мелькнула тень растерянности, сомнения — но не от отвращения. От неуверенности. Она была не готова… или думала, что не готова. Он видел это.

— Уилл, — прошептала она, — я...

— Просто сядь, — прервал он, мягко, но настойчиво. — Никакой игры. Только ты. Ты мне нужна такая. Настоящая.

Он лёг на спину, положив руки на подушку и глядя на неё снизу вверх. Его тело было обнажено, мускулы на животе едва заметно подрагивали от напряжения, а член, блестящий от её влаги, торчал вверх, ожидая её.

Элисон медленно поднялась, её бёдра дрожали, грудь поднималась в такт дыханию. Она пересела, устроившись над ним на коленях, проводя ладонями по его животу, будто боялась оседлать зверя.

Он ждал, не торопя. Просто смотрел.

Когда она приподнялась и взяла его в руку, направляя к себе, он застонал — приглушённо, с хрипотцой. Она медленно опустилась, сначала только коснувшись головкой его входа. Тело среагировало мгновенно — дрожь пробежала по её ногам, живот сжался, а во взгляде появилась растерянность.

— У тебя всё получится, — прошептал он. — Ты уже сжимаешь меня, даже не войдя до конца.

Она вздохнула, опираясь руками ему на грудь, и начала опускаться. Медленно. С осторожностью. Её внутренние мышцы растягивались, принимая его — горячего, большого, плотного. Она сжала губы, но он видел, как на её лице проступает напряжённое удовольствие.

Когда она оседлала его полностью, села до конца, глубоко, плотно, он застонал, запрокидывая голову.

— Вот так, чёрт возьми… — прохрипел он. — Да, Элисон… вот так. Ты создана, чтобы сидеть на мне.

Она начала двигаться. Сначала едва заметно — просто качаясь на нём, медленно, исследуя ощущения, пробуя, насколько может справиться. Её волосы спадали по плечам, грудь подрагивала, соски напряжённо торчали вперёд, уязвимые и возбуждённые. Её взгляд был прикован к его лицу.

Он смотрел снизу вверх, глядя, как она насаживается — и это было красиво. Медленно, с каждым движением, она словно забирала у него дыхание.

— Чувствуешь? — прошептал он. — Ты забираешь у меня весь воздух. Двигаешься так… будто знаешь, как свести меня с ума.

Она не ответила. Просто села глубже, задержалась в этой точке, затем поднялась и снова медленно опустилась, и с каждым таким движением по её телу пробегала судорога удовольствия. Она начинала терять неуверенность. В каждом качке её бёдер становилось больше власти.

А он — становился зависим от неё.

Её движения стали увереннее — сначала осторожные, пробующие, затем — чуть смелее, с мягким нажимом, который отзывался в его теле вспышками удовольствия. Волны страсти поднимались между ними всё выше, и с каждым разом, когда она опускалась на него глубже, Уилл всё сильнее сжимал простыню под спиной.

Элисон, запрокинув голову, дышала прерывисто. Её бёдра двигались в ритме, который подсказывало само тело — будто интуиция, будто память кожи, которую она никогда раньше не ощущала. И в этой смелости, в том, как её тело поднималось и опускалось, в том, как её бёдра всё глубже осваивали его, — было нечто чарующее.

Её грудь — напряжённая, чувственная, — трепетала в такт движению. С каждым новым толчком она приподнималась, подрагивала, и Уилл не мог оторвать взгляд. Он протянул руки — жадно, как к спасению, и обхватил её ладонями. Сжал. Его пальцы оказались горячими, грубыми, но её кожа была мягкой, почти шёлковой. Она чуть вздрогнула от прикосновения — но не остановилась. Её стоны стали глубже, с хрипотцой.

— Чёрт… — выдохнул он, не отводя взгляда от того, как её тело двигается над ним. — Ты сносишь мне крышу, Элисон…

Он наклонился вперёд, чтобы поймать её сосок губами — медленно, с жадностью, как будто хотел оставить на ней след. Он сосал, легко прикусывал, а она выгибалась сильнее, и волосы слипались от пота, прилипая к её шее. Она сжала его плечи — крепко, до боли — будто искала в нём опору, но при этом не отдавала ему ни капли власти. Это была она — верхом, сильная, красивая, желанная.

И Уилл чувствовал, как внутри него ломается что-то привычное. Он всегда был тем, кто контролирует, кто направляет, кто берёт. Но с ней… он хотел сдаться.

Она смотрела на него сверху, в её взгляде светилась власть, и он только сильнее влюблялся, даже если до сих пор не умел назвать это чувство.

Он не думал, что она осмелится довести его до такого состояния. Но Элисон двигалась уверенно, чувственно, словно знала каждую грань его тела, каждую точку, где её прикосновение может превратиться в пытку наслаждения. Она наклонялась ближе, обвив руками его шею, и его лицо оказывалось на уровне её груди — груди, которая прыгала в такт их движениям, такой манящей, пульсирующей, живой.

— Ты издеваешься, — выдохнул он, отрываясь на секунду, его голос стал низким, хриплым. — Я даже не знал, что могу так хотеть кого-то…

Элисон усмехнулась, не сбавляя ритм, её бедра обрушивались на него с точной дозированной силой.

— Ты хотел, чтобы я была такой, как все? — её губы почти коснулись его уха, дыхание обжигало. — Но я не буду. Никогда.

Его ладони вновь легли на её тело, скользнули вниз, по изгибам её спины, к ягодицам — и он сжал их, направляя её движения, но уже не диктуя. Нет, она держала этот момент в своих руках, и он знал это. И это… заводило его ещё сильнее.

— Чёрт… — прошипел Уилл, запрокидывая голову, чувствуя, как внутри скапливается нестерпимое напряжение. — Если ты не остановишься, я…

— Не останавливайся, — перебила она, прикусив губу, глаза её блестели, щеки горели. — Я хочу, чтобы ты кончил. Здесь. Во мне. Сейчас.

И это стало последней каплей.

Он схватил её за талию и прижал к себе, их тела соединились до предела, и он просто перестал сдерживаться. Его стон слился с её. Он чувствовал, как она дрожит от второго оргазма, а сам терял контроль, утопая в её тепле, в этой сладкой невыносимости быть с ней — именно с ней.

В этот миг он не думал ни о контракте, ни о правилах. Только о ней. О женщине, которая довела его до безумия — и осталась на нём, как королева, победившая хищника.

                         ***

Уилл быстро натянул только боксёры. Его движения были чёткими, но внутри всё дрожало — от желания, от страха за неё, от чего-то более глубокого, не до конца осознанного. Он подошёл к кровати, склонился и подхватил Элисон на руки.

— Иди ко мне, — прошептал он, и она, не сопротивляясь, обвила его за шею, уткнулась щекой в его ключицу.

Её тело было тёплым и уставшим, как будто всё внутри неё выгорело. Но даже в этой слабости чувствовалась её сила — молчаливая, упрямая. Он прижал её ближе, чувствуя, как её кожа касается его груди, как неровно стучит её сердце.

Он отнёс её в угол ванной, где за стеклянной перегородкой уже клубился пар над ванной. Тёплая вода мерцала в полумраке, пахла чем-то спокойным и чистым — возможно, жасмином. Свет был мягким, золотистым, струился от ламп над зеркалом, не нарушая интимной тишины.

Он осторожно опустил её на мягкий пуфик и присел на корточки рядом, прикоснувшись к её голени:

— Вода ждёт тебя.

Элисон ничего не сказала. Только посмотрела на него — взгляд её был чуть затуманен, но в нём читалось доверие. Её обнажённое тело заиграло бликами в паре, и он не мог не отметить: даже в её усталости было что-то прекрасное.

Он подал ей руку, и она шагнула в воду.

Элисон погрузилась в ванну медленно, с лёгким стоном — не от боли, а от того, как приятно касалась её горячая вода. Волны мягко обняли её, и плечи расслабились. Она откинулась на край, закрыла глаза. Влажные пряди волос прилипли к шее, а на ключицах выступили капельки пара.

Уилл сел рядом на край ванны, наблюдая за ней молча. Он не дотрагивался до неё, просто смотрел. В ней было столько хрупкой красоты, что он на секунду забыл, кто он и кем всегда старался быть. Он больше не видел в ней обязанность. Только девушку. Ту, которую хотелось беречь.

— Я останусь здесь, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Элисон чуть кивнула, не открывая глаз. Её дыхание стало ровнее. Тишина между ними была живой — не пустой, а наполненной всем, что они не решались сказать.

—  Я выйду за полотенцем и вернусь, – пообещал он, вставая, чтобы взять полотенце из полотенцесушителя.

Уилл вернулся с полотенцем и застал Элисон, почти утонувшую в мягких волнах тёплой воды. Её глаза были прикрыты, лицо казалось умиротворённым, но в этой хрупкости читалась усталость — не только телесная, но и глубокая, душевная. Он опустился на колено рядом, осторожно коснувшись её плеча.

— Пора выходить, — прошептал он, голосом, в котором звучала забота.

Она не ответила, просто кивнула, позволяя ему помочь. Он взял её под руки, поддержал за талию и медленно вытащил из воды. Её кожа была тёплой и влажной, пар поднимался от тела, обволакивая их обоих. Он завернул её в полотенце и, не отпуская, прижал к себе, чувствуя, как её сердце стучит в унисон с его.

В комнате было тихо. Только шелест ткани, только их дыхание, только отблеск ночника на стене.

Он уложил её на кровать, где заранее приготовил для неё чистую футболку — свою. Та, что всегда хранила его запах. Элисон надела её молча, не глядя ему в глаза. Она опустилась на подушку, завернувшись в одеяло, как в щит, и только её лицо оставалось открытым, уставшим, бледным, но каким-то особенно нежным.

— Надеюсь, ты доволен, — сказала она негромко, почти шепотом, и в её голосе звучала ирония, но и скрытая боль.

Уилл молчал. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то острое и неприятное. Это было не просто чувство вины — это было осознание, что он зашёл слишком далеко, увлёкшись только своими желаниями, не думая о ней.

Он лёг рядом, не касаясь её, но близко. И лишь спустя минуту решился протянуть руку, аккуратно обняв её за талию. Её тело не отстранилось. Она не ответила, но и не оттолкнула.

Он закрыл глаза, вдыхая аромат её кожи — свежий, чуть сладковатый, с оттенком чего-то очень личного. В этой тишине он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя человеком, который на миг оказался слишком близко к чему-то настоящему… и почти упустил это.