Решение судьбы

Утро накрыло Элисон, как холодное одеяло — не укрывая, а душа. За окном робко вставал бледный свет, но даже он не приносил надежды. Ночь была долгой, вязкой, словно тянулась вечность, и каждый час она считала, лежа на боку с открытыми глазами, чувствуя, как усталость накапливается не в теле — в душе.

Комната, такая красивая и роскошная, в это утро казалась ей ловушкой, от которой не спастись. Воздух был тяжёлым, застоявшимся, будто он знал, что она здесь не по своей воле. И тело не слушалось. Живот ныл, под ложечкой тянуло, в груди жгло тревогой. Элисон лежала неподвижно, прижав ладонь к животу, будто надеясь, что простое касание остановит бурю внутри неё.

Она услышала стук в дверь — лёгкий, выверенный. Потом чуть приоткрылась щель, и в комнату, не дожидаясь ответа, осторожно заглянула Клара. Следом за ней — Бьянка, уверенная, как всегда, даже несмотря на растрёпанные волосы и неестественную раннюю бодрость. В её взгляде не было ни сочувствия, ни беспокойства — только хищное, скрытое торжество.

— Мисс Миллер? — сладко, но с нажимом произнесла Бьянка. — Вас просили быть готовой к визиту врача. Мистер Хадсон уже поручил...

— Уходите, — голос Элисон был тихим, но в нём звучало такое напряжение, что обе замерли. — Не смейте входить.

— Но нам велено—

— Мне всё равно, кто что велел, — холодно перебила Элисон, приподнимаясь на локтях, несмотря на слабость. — Я не ребёнок. И не вещь. Выйдите. Сейчас же.

Молчание затянулось на несколько секунд. Бьянка сжала губы в недовольной линии, не привыкшая к тому, что ей приказывают. Но, бросив на Элисон полный яда взгляд, всё же шагнула назад.

— Как угодно, — её голос прозвучал с деланным уважением, но глаза блеснули злорадством. — Только потом не жалуйтесь, мисс Миллер.

Дверь захлопнулась, и тишина снова поглотила комнату. Элисон прижала руку к губам, чувствуя, как подступает новая волна тошноты. Она бы расплакалась, если бы были силы. Но всё, что осталось — это глухое, тяжёлое сопротивление внутри. Бороться. Не сдаться. Не дать им победить.

Она села, несмотря на болезненное натяжение внизу живота, и медленно добралась до ванных комнат. Слишком медленно, словно каждое её движение ломало что-то внутри. Но она хотела умыться, привести себя в порядок, пусть и дрожащими пальцами, — прежде чем сюда войдёт кто-то, кого она не звала.

Руки дрожали так, будто в них не было ни крови, ни силы — только страх и пустота. Элисон, почти не глядя, нащупала телефон и с трудом ввела номер. Кнопки под пальцами казались скользкими, чужими. Несколько гудков — и вот голос, знакомый с детства, как тёплый плед, обнимающий в ночь.

— Элисон? Солнце моё… ты почему так рано? Что случилось?

Она открыла рот, но вместо ответа — тишина. Только горячий ком стоял в горле, мешая говорить. Сердце билось, как раненая птица, а тело отказывалось подчиняться.

— Мам… — наконец прошептала она, — мне… мне плохо.

— Где ты? Ты дома? — голос матери мгновенно изменился: тревога, чуткость, скрытая паника. — Элисон, ты дышишь? Что с тобой?

Элисон попыталась что-то ответить, но её затошнило снова. Не помня, как, она сорвалась с кровати и бросилась в ванную. Мир вокруг рассыпался на осколки: свет резал глаза, стены сужались, как будто хотели придавить её. Она успела лишь упасть на колени, прежде чем тело взбунтовалось, выплёскивая наружу всю накопившуюся боль.

Телефон выпал из руки, но из динамика всё ещё доносился мамин голос:

— Элисон! Ответь мне! Ради Бога, ответь!

— Тошнит, — прошептала она, едва поднимая голову. — Живот болит… руки трясутся…

— Это токсикоз, слышишь? Это просто токсикоз, — мать старалась говорить спокойно, но голос её дрожал. — Я через это проходила, когда ждала твоего брата. Тебя, правда, было легче выносить, ты была моя тихая надежда…

Элисон закрыла глаза. Слова матери звучали как из другого мира, далёкого, светлого, в котором было уютно и безопасно. Но она — не там. Она — здесь. В этом доме, в этой клетке.

— Я так устала, — сказала она хрипло. — Я… будто исчезаю.

— Где он? Где этот… — мать сдержалась, но тон её стал холоднее. — Почему он не рядом? Почему ты не с ним?

— Мне плевать, где он, — прорычала Элисон, сжав кулаки. — Даже если я сдохну тут, я не позову его.

— Ты говоришь глупости. — В голосе матери сквозила тревога. — Это не гордость, Элисон. Ты не одна теперь. Если не он — вызови врача. Позволь кому-то помочь тебе.

Элисон прижалась лбом к холодной плитке. Из глаз текли слёзы, которые она даже не чувствовала.

— Мам… я просто… хотела услышать твой голос, — прошептала она. — Мне от этого немного легче.

— Я всегда рядом, слышишь? Всегда. Даже если ты на краю, — её голос дрожал. — Но ты должна бороться. Ради себя. Ради малыша. Не отпускай себя. Я прошу тебя.

— Я постараюсь… — Элисон сглотнула. — Я не хочу, чтобы ты волновалась.

— Уже поздно, — грустно усмехнулась мать. — Я волнуюсь с того дня, как впервые услышала, как ты дышишь. Просто пообещай, что если станет хуже — ты позовёшь кого-то. Меня. Скорую. Кого угодно.

— Обещаю, — соврала она.

— Я люблю тебя, Элисон. Больше жизни. Пожалуйста, побереги себя.

— Я тоже тебя люблю… — прошептала она и отключила звонок, будто выдернула последнюю нить, связывающую её с нормальной жизнью.

Телефон упал на пол, экран погас, и тишина обрушилась на неё с новой силой. Мир сузился до боли в животе и жгучего отчаяния. Она была одна.

И это пугало сильнее всего.

Элисон с трудом поднялась с пола, опираясь на край кровати. В висках стучало, губы пересохли, а живот ныл тягучей, ноющей болью. Она знала этот симптом — что-то шло не так. И вдруг, впервые за всё это время, в её голове появилась пугающе спокойная мысль:

А может, так даже лучше?

Она, шатаясь, подошла к двери и, не колеблясь, повернула замок. Хлопнув ладонью по дереву, она замерла на секунду, прислушиваясь к глухому щелчку.

Никто не войдёт.

Она опустилась на пол прямо у двери, обняв себя за плечи, и позволила боли прокатиться по телу. Каждая судорога отдавалась в сознании как шаг к свободе. От него. От этой жизни. От ребёнка, которого она никогда не просила.

Если выкидыш, значит, судьба сама избавит меня от этой клетки.

Её пальцы судорожно сжались, лицо стало бледным, но она не позвала никого. Не шевельнулась, когда внизу хлопнула дверь — возможно, врач всё-таки приехал. Но она не собиралась выходить. Не собиралась спасать то, что стало символом её зависимости.

Пусть думают, что я сплю. Или что меня нет. Мне всё равно.

Это был её протест. Тихий, отчаянный, но настоящий. Впервые за всё это время она не чувствовала страха — только глухую, сжигающую ярость. На него. На себя. На этого ребёнка.

                            ***

Уилл вернулся в особняк позже обычного. За дверями — тишина, нарушаемая лишь отдалённым шорохом листвы за окнами. Тяжесть дня висела на его плечах, как мокрое пальто: бесконечные собрания, кислые лица акционеров, тонны претензий, которые он выслушивал с каменным лицом. Ему хотелось только одного — смыть с себя этот день, вычеркнуть его, как ошибку. Душ. Выпивка. Тишина.

Но тишина была обманчива.

— Мистер Уилл, — окликнула его Линда, одна из служанок, появляясь на пороге гостиной с видом человека, которому не терпится сообщить что-то неприятное.

Он остановился. Медленно повернулся к ней, не скрывая раздражения.

— Что? — Голос его был тих, но в нём уже начинало вибрировать нетерпение.

— Мисс Миллер... она весь день не выходила из своей комнаты. Не ела. Ни разу. А утром отказалась открывать врачу. И... дверь заперта.

Мгновенная вспышка раздражения пронзила его, как удар плетью. Конечно, это была Элисон. Кто же ещё? Постоянный источник проблем, упрямая, как сталь, и такая же холодная. Он резко выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя недовольство.

— Принеси ключ, — коротко бросил он.

Через минуту металл холодно лег в его ладонь. Он поднялся наверх быстрым, точным шагом. Уилл никогда не любил повторять приказы, а уж тем более — когда кто-то осмеливался их игнорировать. У двери он на мгновение задержался, как будто давал ей последний шанс.

— Открой. Последний раз говорю, — его голос был ровным, но в этой ровности таилась угроза.

В ответ — только гробовая тишина.

Щелчок замка. Дверь распахнулась.

Элисон сидела на кровати, прижавшись спиной к стене. Колени подтянуты к груди, бледное лицо обрамлено растрёпанными прядями, губы сжаты в тонкую линию. Она даже не дёрнулась, когда он вошёл. Только медленно подняла на него взгляд — и в этих глазах не было страха. Только ярость. Жгучая, ледяная, упрямая.

Он подошёл ближе. Окинул её взглядом — не ласковым, не сочувствующим, а оценивающим, как если бы рассматривал что-то неподконтрольное. Его тень падала на неё, и Элисон вдруг ощутила, насколько он большой, насколько чужой — и насколько всё это неправильно.
Он не мог не заметить, как её глаза, полные неприкрытого вызова, буквально обжигали его взгляд. Элисон не боялась его. Она презирала его. И это злило Уилла куда больше, чем молчаливый страх. В этом взгляде не было ни страсти, ни сомнений — только ледяная решимость больше не подчиняться.

Он медленно прошёлся по комнате, снял кожаную куртку, бросил на спинку кресла. В каждом его движении чувствовалась внутренняя буря, которую он пытался скрыть под маской ледяного спокойствия.

— Что за поведение? — его голос был ровным, но натянутым, как струна. — Думаешь, это нормально — запираться, голодать, игнорировать визит врача?

Элисон сидела на кровати, не двигаясь. Волосы сбились в неопрятный пучок, щёки бледны. Но в её позе была какая-то удивительная стойкость, как будто даже в слабости она не позволяла себе упасть.

— А ты думаешь, это нормально — следить за каждым моим шагом? Подставлять своих людей ко мне, как нянек? — её голос был хриплым, но твёрдым. — Я — не твой проект, не твоя собственность.

Уилл сжал челюсть. Он подходил ближе, как будто приближение должно было вернуть контроль. Но она не отступила, даже не отвела взгляда.

— Ты сама согласилась на это, — холодно напомнил он. — Всё, что сейчас происходит — результат твоего выбора.

— Моего? — Элисон засмеялась сухо и зло. — Не смеши меня. Ты загнал меня в угол. Использовал моего брата и подругу, мою слабость. Это не выбор, это капкан.

Он подошёл ближе, их разделяло всего пару шагов. Он смотрел на неё сверху вниз, словно пытаясь вдавить её в подушку одним только взглядом.

— Через два дня ты станешь Хадсон, — наконец произнёс он холодно. — И с этого дня всё, что у тебя было — свобода, капризы, гордость — закончится.

Эти слова эхом разнеслись по комнате, и для неё они прозвучали как удар, заставив сердце затрепетать. Глаза Элисон широко раскрылись, и на мгновение она замерла, а затем, не в силах сдержать гнев, вскочила с кровати. Её движения были быстрыми, как молния, полными ярости и отторжения. Схватив его за плечи, она резко развернула его к себе и заставила смотреть в её глаза.

— Почему ты всё решил за меня?! — крик вырвался с такой силой, что его дрогнувшая рука едва удержала равновесие. — Поженимся послезавтра? И почему я узнаю об этом только сейчас?!

Её слова были как пули, разрывая тишину. Грудь вздымалась с каждым яростным вдохом, а её глаза полыхали от гнева. Она была готова сорваться, разорвать его на части за этот поступок. Её тело дрожало от напряжения, и хотя её эмоции бушевали, её чувства были также тяжкими, как и её осознание того, что её жизнь в тот момент будто бы сорвалась с насиженного пути.

Но Уилл стоял, словно каменная стена, не тронутый её криками. Его взгляд был невозмутим, и казалось, что её ярость была для него пустым звуком. Его сердце билось быстрее, но не от страха или беспокойства. Он смотрел на неё, как на объект желания, и даже в этот момент его взгляд не скрывал того, что он хочет её, хочет её без оглядки. Он жаждал её тела, её близости, не обращая внимания на её гнев. Каждое её движение, каждое дыхание было ему интересно, но не в том смысле, как она это себе представляла.

Его желание было абсолютным, а её эмоции — лишь фоном для этого сцена страсти, которую он готов был развернуть на своих условиях.

— Я хочу тебя! — рявкнул он, его рука резко потянула её за талию, а губы стремительно приблизились к её лицу, чтобы поглотить её в поцелуе. Но Элисон мгновенно отстранилась, её движения были быстрыми и решительными, и она увернулась, оставив его губы в воздухе, почти на грани того, чтобы коснуться её кожи.

— Если ты сделаешь это сейчас, то потеряешь ребёнка, — её голос дрожал, но в нём было что-то, что заставило его замереть. Это не было угрозой, это было предупреждением, но с таким ужасом в глазах, что он не мог не почувствовать странное беспокойство.

Уилл застыл, словно молния пронзила его сердце. Его взгляд сразу же потемнел, и, не выдав ни малейшей эмпатии, он резко схватил её за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. Он не привык, чтобы кто-то диктовал ему условия, но её слова заставили его на мгновение усомниться.

— Что ты пытаешься сказать? — его голос был низким, пропитанным гневом и опасной угрозой. Он стиснул её лицо, и его пальцы были как железные, почти болезненные, заставляя её ощущать его власть.

— Говорю, что если ты снова возьмёшь меня силой, я убью ребёнка, — её слова звучали тяжело, но в них была не только твёрдость, но и отчаяние. Она сделала шаг назад, пытаясь прочертить дистанцию, в которой ощущала хоть малую надежду на контроль. Это было её последнее оружие, и она надеялась, что это остановит его.

— Я сказал, заткнись, — прорычал он, наклонившись к ней настолько близко, что его дыхание обжигало её лицо.

Она стояла перед ним, тяжело дыша, глаза блестели от слёз, но в них было не страх — а вызов. В ней что-то сломалось, словно оборвалась последняя струна внутри.

— Ну же, — прошипела она, шагнув к нему. — Сделай это. Хочешь ударить — ударь. Хочешь сорвать на мне свою ярость — давай. Мне всё равно.

Уилл смотрел на неё, поражённый её тоном. В этой хрупкой фигуре сейчас была не слабость — а отчаянное желание боли, как будто она ждала, что он даст ей то, чего она сама себе не позволяла.

— Ты даже не представляешь, — его голос стал низким, глухим, — во что ты играешь.

— О, поверь, я знаю, — её голос дрогнул, но она не отступила. — Потому что если я почувствую боль, может, наконец перестану чувствовать всё остальное.

Её глаза метались по его лицу, и он видел в них тоску, обиду, усталость — и тень мольбы. Она хотела боли не от него — а через него. Он понял это слишком поздно.

И когда его рука всё же рванулась к ней — не чтобы ударить, а чтобы оттолкнуть — она намеренно не удержалась на ногах, позволив себе упасть, ударившись плечом о край кровати, а затем съёжиться на полу, как будто ждала, что вслед за этим придёт избавление.

Он замер.

— Элисон... — в его голосе впервые за долгое время не было ни холода, ни злости.

Но она не ответила — свернувшись в клубок, она зажала руки на животе, и, когда боль снова отозвалась резким спазмом, её дыхание сбилось, а лицо побледнело.

— Лучше умереть, чем жить с таким тираном, как ты! — выдохнула Элисон, и её голос разрезал воздух, как нож. Это была не просто злость — это была крайняя точка, после которой не остаётся ничего, кроме пепла. Она лежала на полу, её дыхание было прерывистым, а пальцы вцепились в ковёр так, будто он мог удержать её в этом мире.

Уилл остолбенел. На миг он даже не дышал. Он слышал в её голосе не вызов, не каприз — боль. Настоящую. Глубокую, раздирающую. И это внезапно заставило его внутренний мир дрогнуть.

— Что с тобой? — выдавил он глухо, словно только сейчас увидел перед собой не врага, а человека. Человека, которому больно.

Элисон вскинула голову. В глазах — злорадная, сломанная улыбка. На губах кровь от того, как она прикусила их до боли.

— Кажется, ты сам только что убил своего ребёнка, — прошипела она. — Поздравляю.

Слова, как пули, пробили его грудь. Он шагнул ближе, но она отшатнулась, словно прикосновение его рук обожгло бы её кожу.

Он присел рядом. Тяжело, будто не просто опустился на пол, а рухнул под весом всего произошедшего. На секунду его пальцы дрогнули в воздухе, будто он хотел прикоснуться к ней… но не знал, имел ли право. Губы остались сжаты. Молчание между ними гудело сильнее любого крика.

— Что ты сказала? — наконец выдавил он, и голос предательски дрогнул. — Элисон… что ты имеешь в виду?

Она не ответила сразу. Её взгляд был затуманен слезами, в нём больше не было злости — только истощение. Только боль, которую она не могла больше удерживать внутри.

— Я говорю, — выдохнула она, — что у меня уже были кровянистые выделения. И если ты не понял… это может значить, что ребёнка больше нет.

Как будто земля ушла из-под его ног. Уилл не дышал. В груди что-то резко сжалось, и это было не похоже на обычное раздражение или злость — это была паника. Настоящая, чистая, парализующая.

— Господи, — он прижал пальцы к виску, вставая на одно колено. — Почему ты мне не сказала раньше? Почему молчала?

— Потому что я тебя ненавижу! — сорвалось с её губ. — Потому что ты держишь меня в клетке и всё решаешь за меня. Потому что… — она всхлипнула, — если бы ты знал, ты бы обвинил меня. Или снова принудил меня остаться.

Он замер. Только звук её рыданий оставался живым в этом моменте. А затем она продолжила, уже тише, с ледяной решимостью:

— Я не хочу от тебя ребёнка. Понимаешь? Я хочу быть свободной. Хочу дышать. Жить. И если он умрёт — возможно, это даже к лучшему.

Слова были, как лезвия. Он будто тонул в них.

— Не смей так говорить, — прошептал он. Впервые без угрозы, без холода. Почти с мольбой.

Она отвернулась. Вся дрожала. Казалось, вот-вот потеряет сознание.

И тогда что-то в нём изменилось.

Он, не говоря больше ни слова, осторожно просунул руку под её колени, вторую подхватил под спину и поднял её на руки. Она сначала дернулась, будто хотела вырваться, но сил не осталось. И он почувствовал эту тяжесть — не тела, нет, — той боли, которую она носила в себе, и которую сам же в неё вложил.

— Отпусти… — слабо прошептала она. — Я не просила…

— Ты не просила. Но сейчас я не позволю тебе умереть у меня на руках, — отрезал он. Его голос был сдержан, но в нём горел огонь. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, что у нас. Но если ты потеряешь этого ребёнка, потому что я был ослеплён своей властью… я себе не прощу.

Её тело в его руках казалось почти невесомым, но ощущение тревоги, которое захлестнуло Уилла, давило, как тонна. Он шёл быстро, почти бегом, вниз по лестнице, держась ровно, но внутри был на грани. Его пальцы сжимались крепче, чем следовало, но он не мог иначе. Не сейчас.

Тепло её тела медленно уходило, дыхание становилось слабее, а кожа — бледнее с каждой секундой. Он наклонился ближе, взгляд резко метнулся к её лицу.

— Элисон, — глухо выдохнул он, — чёрт… — Звук собственного голоса раздражал его. Он звучал неуверенно. Почти слабо.

Она не ответила. Ни единого движения. Ни звука.

Он резко остановился посреди холла. На мгновение зажмурился. Нет, только не это. Он не допустить этого. Он не имел права.

— Только не вздумай отключаться, слышишь? — его голос был напряжённый, будто он говорил не с ней, а с самой судьбой. Он наклонился, осторожно коснулся её щеки — холодной, словно фарфор. — Смотри на меня. Ты не посмеешь... — он сглотнул, глядя на её закрытые веки. — Чёрт… Элисон, очнись.

Но она не очнулась.

Уилл сорвался с места. Вышел на улицу с такой силой, что дверь распахнулась до скрипа. Резко направился к чёрному внедорожнику, будто ветер сам подгонял его вперёд. Он открыл заднюю дверь, аккуратно уложил её на сиденье. Не как кто-то заботливый — как человек, который пытался спрятать от мира ту, кого боялся потерять.

Он резко захлопнул дверь, обогнул машину и бросился в салон. Руки на руле дрожали. Он злился на себя, на неё, на весь этот проклятый мир. Ему хотелось кричать, но вместо этого он стиснул зубы и нажал на газ. Машина сорвалась с места, шины скользнули по гравию, оставляя за собой клубы пыли.

— Твою мать, Элисон… — он выругался, прокладывая себе путь сквозь темноту дороги. — Ты всегда всё усложняешь. Даже когда в таком состоянии. — Его голос надломился, но он быстро справился.

В зеркало он видел её бледное лицо. Она была как тень — почти безжизненная, почти исчезнувшая. Это пугало его. Настояще, до судорог. Он не умел бояться — но теперь боялся.

Мелькнули огни шоссе. Он вдавил педаль до предела, не обращая внимания на ограничения, на сигналы, на звуки клаксона. Пусть хоть мир сгорит. Главное — довезти её.

Его сердце билось слишком быстро. В ушах стоял гул. Внутри бушевал ураган — гнев, страх, вина.

Чёрный внедорожник с тонированными стёклами резко свернул на территорию частной клиники, минуя охрану и не сбавляя скорость. Шлагбаум поднялся без единого вопроса — фамилия Хадсон открывала любые двери. Особенно если за рулём сидел сам Уилл, с мрачным лицом, сжатыми до побелевших костяшек пальцами на руле, и взглядом, в котором читалась ярость, смешанная со страхом.

Салон машины был наполнен тишиной, нарушаемой только тяжёлым дыханием Элисон. Она лежала, опираясь на бок, её лицо было бледным, губы пересохли, а ресницы слегка подрагивали, как будто она находилась на грани сознания. Уилл время от времени оглядывался через зеркало — не из нежности, а потому что не мог отделаться от чувства, будто её дыхание может исчезнуть в любой момент. И это доводило его до безумия.

Он резко затормозил у парадного входа, дверь машины тут же распахнулась. Уилл выскочил первым, распахнул заднюю дверь и, не дожидаясь помощи, аккуратно подхватил Элисон на руки. Её тело казалось невыносимо лёгким. Слишком лёгким.

— Держись, — прошептал он стиснутыми зубами, хотя сам чувствовал, как страх вгрызается в него изнутри.

Он вбежал в приёмное отделение. Мраморный пол гулко отдавал шаги, а персонал, заметив его, как по команде замер.

— Срочно, нужен врач. Она беременна. — его голос звучал, как приказ. Без крика, но так, что никто не посмел бы ослушаться.

— Это же Уилл Хадсон… — шепнул кто-то, пока администратор уже тянулся к телефону. Санитары и медсёстры бросились к ним, выкатывая каталку.

Уилл опустил Элисон, но его руки не сразу отпустили её. Он всё ещё стоял рядом, с напряжённой спиной, словно готов был в любую секунду встать между ней и смертью.

Элисон уже увозили по коридору — каталка скользила по стерильно-белому кафелю, обрамлённому тёплым светом ламп, отливавших золотом. Несколько медсестёр держали её руки и проверяли пульс, кто-то что-то диктовал, а сзади, как тень, шагал Уилл. Его шаг был твёрдым, почти беззвучным, но он не отставал ни на шаг.

Он не сказал ни слова, и это молчание было тяжелее любой угрозы. Персонал инстинктивно расступался, будто чувствовал — к нему сейчас лучше не приближаться.

Когда дверь в реанимационную зону захлопнулась перед его лицом, он остался в холле — один, под мягким светом ламп и с выражением, которое никто прежде не видел. Ни один акционер, ни один журналист, ни даже его отец не видели его таким.

Уилл стоял, не двигаясь, у глянцевой стены в холле частной больницы. Здесь всё было стерильно, дорого, идеально — как и подобает учреждению, но для него это не имело значения. Он был как камень, будто сам стал частью этой стены, за которой находилась она. Элисон.

Каждая секунда казалась ему пыткой. Он не смотрел на часы, не ходил взад и вперёд, не выражал эмоций — но внутри всё сжималось. Уилл не привык быть в положении, где от него ничего не зависит. И именно это сводило его с ума.

Когда дверь в конце коридора наконец открылась, он сразу поднял голову. Из палаты вышел врач — в белом халате, с серьёзным, но не встревоженным лицом. Уилл перехватил его взгляд.

— Мистер Хадсон, — спокойно начал врач. — Можете не волноваться. Её состояние стабилизировали.

Уилл не ответил. Он лишь на мгновение прикрыл глаза, словно позволив себе один единственный выдох облегчения.

— С ребёнком… всё в порядке? — его голос прозвучал низко, глухо. Без паники, но с той тяжестью, которая выдаёт в человеке страх, сдержанный до предела.

— Риски сохраняются, но сейчас угрозы нет. Однако стресс, физическое переутомление — всё это может спровоцировать осложнения. Нужен покой. И наблюдение.

Уилл кивнул, даже не дождавшись, когда врач договорит.

— Могу войти?

Доктор медленно кивнул:

— Только ненадолго. Она очень ослаблена.

Уилл не стал благодарить. Просто развернулся, и, не теряя ни секунды, направился к палате. Внутри него всё продолжало кипеть, но снаружи — он оставался тем же хладнокровным мужчиной, которым его знали все. Только сейчас, подходя к двери, он понял, как близко был к краю.

                            ***
Уилл стоял у окна, за которым раскинулся ночной город. Линии огней, беспорядочные фары, пульсирующие вывески — всё это казалось далёким, не имеющим к нему ни малейшего отношения. Здесь, в стерильной, слишком тихой палате, жизнь будто замерла, сжалась до дыхания одного человека — Элисон. И всё, что волновало его сейчас, находилось не за этим стеклом, а на койке позади.

Он обернулся, чтобы снова взглянуть на неё. Она лежала без движения, бледная, почти прозрачная в этом приглушённом свете. Аппараты мерно тикали, зафиксировав её хрупкое, хрупкое присутствие. Он и сам не мог объяснить, почему это так важно. Почему его тревожит каждое движение её груди, каждый вздох, будто бы именно это удерживает его самого от безумия.

— Мистер Хадсон? — голос был мягким, едва нарушающим тишину. Заведующий больницы стоял у двери, вежливо, почти с опаской заглядывая в палату. — Если можно, буквально на минуту.

Уилл не ответил сразу. Несколько секунд он смотрел сквозь мужчину, будто решая, стоит ли выходить. Затем медленно кивнул и прошёл в коридор, прикрыв за собой дверь.

Свет здесь бил в глаза — белый, медицинский, как будто специально созданный, чтобы невозможно было спрятаться даже от собственных мыслей. Запах антисептика, шелест халатов, приглушённые шаги и разговоры — всё раздражало.

— Мы обсудили её состояние с коллегами, — начал заведующий, пытаясь держаться профессионально, — и, на наш взгляд, сейчас целесообразнее оставить мисс Миллер под наблюдением. Кровотечение остановлено, но беременность всё ещё под угрозой. Даже небольшое переутомление может...

— Она поедет домой, — перебил Уилл, спокойно, но в голосе сквозила сталь. — Сегодня.

Заведующий оторопел на мгновение.

— Простите, но в её состоянии это крайне нежелательно. Я не могу рекомендовать...

— Не просил ваших рекомендаций, — спокойно, но угрожающе прервал его Уилл. — У вас есть доступ к фонду «Санвил Групп»? К оборудованию, которое вы так хвалили в недавнем интервью? Тогда вы знаете, откуда идут эти деньги. Мне не нужно напоминать, какой процент акций больницы находится в руках моего дяди.

Он сделал шаг ближе, и заведующий невольно отступил на полшага. Не потому что боялся, а потому что знал — перед ним человек, чья решимость не поддаётся переубеждению.

— Я не собираюсь устраивать скандал. Я просто хочу, чтобы в моём доме для неё был создан стационар. Лучшая аппаратура. Круглосуточное дежурство. Опытный акушер, кардиолог, дежурная медсестра, плюс сиделка. Всё, что требуется. Вы справитесь с этим?

Наступила пауза. Врач сглотнул.

— Да, конечно, — выдавил он. — Мы всё организуем. Сегодня же.

— Хорошо. И ещё одно, — Уилл задержался. — Ни с кем из персонала — никаких вопросов, домыслов или обсуждений. Ни в отчётах, ни в устной форме. Она не ваша пациентка. Она под моей защитой.

Он даже не дожидался ответа. Просто кивнул и вернулся к двери палаты.

Уилл вернулся в палату и тихо прикрыл за собой дверь, стараясь не нарушить тишину, которая, казалось, впиталась в стены, в воздух, в саму Элисон. Она уже не спала. Лежала неподвижно, уставившись в безупречно белый потолок, словно в нём был смысл или ответ. В её лице не было ни удивления, ни облегчения — только сухая, выжженная усталость. И отвращение.

Он подошёл к кровати, медленно, не спеша, как всегда.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он негромко, но в тоне сквозила непривычная для него осторожность.

Элисон медленно повернула к нему голову. На её губах появилась усталая ухмылка, безрадостная, почти злая.

— Жаль, ты не опоздал. Значит, я всё ещё жива. Или, может, это ад, и ты здесь — потому что являешься его частью.

Он прищурился, не ответив сразу. Лишь кивнул, будто принял её удар.

— Ты дышишь и язвишь. Значит, жить ещё хочешь, — произнёс он сухо, опускаясь в кресло у изголовья кровати.

— Это не жизнь, — прошептала она. — А медленное уничтожение.

Молчание. Она знала, что он не станет утешать. Он и не пытался.

— Врачи сказали, ребёнок вне опасности. Но тебе нужен покой. Сегодня я перевожу тебя домой. Всё уже организовано, — он говорил с той же деловитой холодностью, с которой раздавал распоряжения подчинённым.

Элисон хмыкнула, и её голос стал резче: — Конечно. Ты же не можешь упустить шанс командовать.

Он поднял взгляд и встретился с её глазами. В его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине взгляда проскользнуло что-то тёмное, почти угрожающее.

— Ты лежишь в больничной палате после угрозы выкидыша. Прости, что я не дал тебе решать, нужна ли тебе забота.

— Это не забота, Уилл. Это контроль. И ты это прекрасно знаешь.

— Я знаю одно, — его голос стал ниже, холоднее. — Если ты продолжишь вести себя как безумная девчонка, ты снова окажешься здесь. Но в следующий раз всё может закончиться иначе.

Элисон отвернулась. Горечь сжигала горло. Она хотела кричать, бросать в него словами, предметами, чем угодно — но сил не было.

— Ты хочешь, чтобы я была послушной куклой? — прошептала она, не глядя на него.

— Я хочу, чтобы ты выжила, — ответил он тихо, но твёрдо. — И чтобы родила моего ребёнка.

Её глаза расширились от злости. Его ребёнка. Как будто она просто инкубатор.

— Скажи это ещё раз. Только громче. Чтобы я точно запомнила, что в этом уравнении меня как личности нет вовсе.

Он не ответил. Лишь долго смотрел на неё. Словно хотел что-то сказать — но не знал, как. Или не хотел знать.

— Ты не заслуживаешь этого ребёнка, — прошептала она, стиснув зубы, — и тем более меня.

Но он всё так же молчал.

И в этой тишине, в его молчании и её ненависти, в комнате повисло напряжение — такое густое, что его можно было резать ножом.

В дверь палаты раздался осторожный стук. Уилл, стоявший у окна, где тени ночного города падали на его лицо, обернулся. На пороге появился заведующий — сдержанный, собранный, с лицом человека, который привык вести разговоры с теми, кто выше него по статусу.

— Мистер Хадсон, — ровно начал он, едва заметно кивнув. — Мы всё организовали, как вы просили. Завтра утром к вам домой начнёт приезжать наш лучший специалист. Осмотры будут регулярными, оборудование доставим к вечеру. Услуги конфиденциальны.

Уилл кивнул кратко, без благодарностей, словно всё происходящее — лишь логичное продолжение его воли. Только лёгкое напряжение в линии его плеч выдавало внутреннее беспокойство.

Но прежде чем он успел что-либо ответить, голос с кровати прорезал воздух, словно лезвие.

— Простите, вы это сейчас с кем согласовали? — Элисон резко повернула голову, её взгляд был острым, как стекло. — Или теперь я — декорация, которой распоряжаются без спроса?

Заведующий на секунду замялся, растеряв былую уверенность.

— Миссис Хадсон, это исключительно...

— Какая ещё миссис Хадсон?! — перебила она, сдерживая гнев с таким усилием, что костяшки её пальцев побелели на простыне.

Уилл не шелохнулся. Его глаза лениво скользнули по её лицу, и он медленно, подчеркнуто спокойно повернулся к заведующему.

— Мы недавно поженились. Ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой фамилии, — его голос был ровным, почти равнодушным, как будто он объявил прогноз погоды.

Заведующий, уловив тон, поспешно кивнул: — Разумеется. Прошу прощения. Моя супруга тоже поначалу была категорична.

Он улыбнулся, возможно, надеясь разрядить обстановку, но выражение лица Элисон сделало бы честь буре. Она отвернулась к окну и с силой выдохнула, будто воздух в палате стал слишком тяжёлым.

— Когда мы можем уехать? — резко спросил Уилл, прерывая затянувшееся молчание.

— Уже сегодня, — отозвался врач. — Препараты и витамины она получила. Осталось только подготовить выписку. Завтра наш специалист начнёт наблюдение на дому. У неё за плечами практика в Лондоне, ведёт частные клиентки с высоким риском.

— Прекрасно, — коротко сказал Уилл, и в этом слове не было ни удовлетворения, ни одобрения — только сухое одобрение факта.

Он протянул руку, врач пожал её, твёрдо, с выученной вежливостью.

— Мы постараемся соответствовать вашим ожиданиям, — вежливо добавил заведующий.

— Надеюсь, — отозвался Уилл, и каждый слог был ледяным, будто он говорил не с человеком, а с подчинённым в совете директоров.

Врач повернулся к Элисон, смягчая голос: — Мисс… Простите. Вам нужно отдыхать. Минимум стресса, максимум покоя. Ваша беременность требует осторожности.

Элисон медленно приподнялась, облокотившись на локоть. Её лицо исказила усталая, злая усмешка.

— Скажите это моему… «мужу». Он — главный источник моего стресса, — её голос был острым, как лезвие, и тишина, повисшая после этих слов, звенела как натянутая струна.

Уилл выждал пару секунд и, не проронив ни слова, подошёл к кровати. Его движения были сдержанными, но уверенными. Он протянул руку, не спрашивая, и, когда она нехотя позволила себя поддержать, крепко удержал её под локоть. Элисон не сопротивлялась, но её тело будто цепенело под его прикосновением — в каждом шаге читалось напряжение, словно она двигалась по льду, который вот-вот треснет.

Она не смотрела на него. И он не смотрел на неё. Между ними была безмолвная вражда, затихшая на время лишь потому, что тело не выдерживало громкой войны.

Двери частной клиники раздвинулись плавно, выпуская их в прохладную ночную тишину. Было почти три часа — глубокая, сонная ночь, когда город замирает, и даже свет уличных фонарей кажется тусклее обычного.

Элисон шагала медленно, будто каждое движение отдавалось в теле глухой болью. Ткань больничной пижамы была скрыта под кашемировым кардиганом, накинутым на плечи, но даже он не спасал от пронизывающего ночного воздуха. Уилл шёл рядом, чуть позади, но его рука крепко обвивала её за талию, не позволяя оступиться. Он не предлагал помощь словами — просто держал, как неоспоримый факт, как условие, которое не подлежит обсуждению.

— Медленнее, — тихо проговорил он, заметив, как она пошатнулась на ступеньке. — Ты не обязана быть сильной сейчас.

Элисон не ответила. Её лицо оставалось закрытым, бледным, словно вырезанным из фарфора. Но в глазах, едва уловимых во мраке, таился тот же упрямый огонь — она не позволит ему видеть слабость. Не позволит, даже если подкашиваются ноги.

Они подошли к его чёрному внедорожнику. Уилл открыл пассажирскую дверь и мягко, но настойчиво повёл её вперёд. Элисон села, не глядя на него. Он поправил плед, лежащий на сиденье, и аккуратно накинул его ей на колени. На мгновение его рука задержалась на её запястье — лёгкое касание, почти неуловимое. И сразу убрал.

Закрыв дверь, он обошёл машину, сел за руль и завёл мотор. Свет фар выхватил из темноты пустую парковку, отражаясь в стекле входной двери клиники. Уилл пристально смотрел вперёд, но его рука сама собой легла на переключатель печки. Он прибавил температуру, не спрашивая.

Элисон молчала. Он тоже.

Но воздух между ними был натянут, как струна. Слишком много не сказано. Слишком много боли и страха осталось за дверьми больничной палаты.

                            ***

Когда Элисон вернулась домой, её тело словно поддалось тяжести ночи. Она почти не ощущала, как Уилл помог ей подняться по ступеням, как укладывал в кровать. Всё, что оставалось в её памяти — холод простыней и непривычная тишина.

Сон накрыл её, как тяжёлое покрывало. Ни воспоминания о больничной палате, ни злость на Уилла не могли пробиться сквозь эту темноту. Её организм требовал покоя, и она, впервые за долгое время, отдала ему всё без остатка.

Наутро её разбудил мягкий осенний свет, пробившийся сквозь плотные шторы. Воздух в комнате был прохладным и свежим — окно оставили приоткрытым. Элисон медленно приподнялась на подушке, прислушиваясь к себе. Она чувствовала слабость, но резкая боль в животе отступила. Значит, капельницы сработали.

Тишину нарушил осторожный стук в дверь. Элисон не обернулась:

— Войдите.

Дверь отворилась бесшумно. В комнату вошла молодая девушка — одна из новых служанок. Её причёска была безупречной, а голос — тихим, но отчётливо официальным:

— Мисс Элисон, мистер Хадсон просит вас спуститься к завтраку.

Элисон фыркнула. Она не смотрела на девушку, продолжая неторопливо собирать волосы в небрежный хвост.

— Просит? Или приказывает?

Служанка опустила глаза, чуть заметно замявшись.

— Он... настаивал.

— Передай ему, что у меня нет желания делить стол с человеком, которому я едва не желаю зла, — сухо бросила она.

— Мисс... он... он сейчас поднимается, — прошептала девушка, словно признаваясь в преступлении.

Ответа не потребовалось. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в комнату без стука вошёл Уилл.

Он был в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла, рукава закатаны до локтей. На лице — никакой эмоции. Только в уголках глаз напряжение, едва заметное. Служанка метнулась прочь, словно почувствовав, как в комнате резко упало давление.

— Я просил всего лишь позавтракать вместе, — сказал он тихо, но в этом спокойствии чувствовалась угроза. — Неужели это уже воспринимается как приказ?

— Когда ты решаешь, где я должна лечиться, с кем говорить и когда вставать — да, это звучит как приказ, — холодно отозвалась Элисон, поднимая на него ледяной взгляд.

Он подошёл ближе, его шаги были неторопливыми, уверенными. Он смотрел на неё так, будто пытался проникнуть сквозь кожу — до мыслей, до сердца. Но она не отводила глаз.

— Мы заключили контракт. Ты носишь моего ребёнка. Значит, я отвечаю за твоё здоровье, нравится тебе это или нет.

— Контракт — не повод считать меня своей собственностью, — резко ответила она.

— Я не считаю. Но ты живёшь под моей крышей. И ты под моей ответственностью.

— Уилл, — её голос сорвался на гневный шёпот. — Я не просила ни твоей крыши, ни твоей ответственности. Всё, чего я хочу — это чтобы ты исчез из моей жизни. До рождения, после — не важно. Просто исчезни.

Он не ответил. Несколько долгих секунд в комнате царила тишина, прерываемая только дыханием Элисон.

— Ты всё равно спустишься, — тихо сказал он, и голос его стал снова твёрдым. — Хоть с ненавистью. Хоть с отвращением. Но за этот стол ты сядешь.

— А если нет? Ударишь меня снова? — бросила она с вызовом.

Он подошёл ближе. Встал перед ней. Его рука дрогнула, словно он действительно обдумывал это — но потом он лишь медленно сжал кулак и опустил руку.

— Я не ударю женщину, которая едва не потеряла ребёнка. Даже если ты не оставляешь желания это сделать, — тихо сказал он.

Развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Элисон села на кровати, задыхаясь от злости и унижения. Она чувствовала, что слаба, но не собиралась сдавать свои позиции. Даже если каждый шаг вперёд будет стоить ей новых ран.

Даже если этот мужчина продолжит ломать её, день за днём.

С решимостью, спрятанной за внешним спокойствием, Элисон собрала свои вещи. Она двигалась быстро, почти бесшумно, словно каждый её шаг мог выдать её намерение. Взяв сумку, она скользнула в холл, где царила тишина — такая же тяжёлая, как атмосфера в этом доме, ставшем для неё золотой клеткой. Ещё немного — и она коснётся дверной ручки. Но не успела. Его голос пронёсся за спиной, как удар хлыста.

— Куда ты собралась? Разве я позволял тебе покидать дом? — холод, сталь и угроза в каждом слове.

Элисон остановилась, словно её окатили ледяной водой. Медленно обернувшись, она встретила его взгляд. Тот самый, высокомерный, пронизывающий до костей.

— Мне нужно в университет, — спокойно, почти отстранённо произнесла она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я чувствую себя лучше.

Он приблизился, руки в карманах, взгляд — оценивающий, с оттенком презрения.

— Ты? После вчерашнего? Опять собираешься потерять сознание где-нибудь посреди улицы? — он усмехнулся. — Ты забыла, что сегодня должны приехать врачи?

Её челюсть напряглась.

— У меня есть жизнь. Учёба. Или ты хочешь, чтобы я сидела тут и ждала, пока ты решишь, когда мне дышать? — в её голосе зазвучала ярость.

Уилл смотрел спокойно, даже с лёгким скучающим выражением лица.

— Ты ведёшь себя, как ребёнок. Слишком много истерики для девушки, которая едва держалась на ногах вчера.

— Лучше быть ребёнком, чем пленницей в собственном доме! — вспыхнула она.

И тут в дом ворвался звук — звонок в дверь, резкий и неуместный. Элисон, сжав губы, подошла к двери и открыла.

На пороге стояла девушка — высокая, эффектная, с длинными, распущенными чёрными волосами и острым, пронизывающим взглядом. Узкая юбка-карандаш, алый шёлк блузки, строгие чёрные туфли. Папка и чемоданчик в руках. И вся её фигура кричала: «уверенность», «контроль», «власть».

Элисон на секунду опешила — эта девушка не вписывалась в их реальность. Она была из другого мира. Из мира Уилла?

— Что ты застыла? — Уилл подошёл к Элисон, но его взгляд уже пронзал незнакомку. На мгновение его лицо утратило безразличие. В глазах — лёгкое узнавание, растерянность.

Девушка сделала полшага назад, не сводя с него взгляда.

— Уилл?.. — произнесла она медленно, будто не веря собственным глазам.

Элисон почувствовала, как пространство между ними заполнилось напряжением, густым, как гроза. Уилл не двигался. Элисон смотрела то на него, то на гостью, словно пытаясь сложить воедино части головоломки, которой не должна была существовать.