Глава 6
Как велел Уилл, Элисон складывала свои вещи в сумку с той пугающей механической точностью, которая бывает у человека, изо всех сил старающегося не сломаться. Каждое её движение было выверенным, будто не она сама собирала свою жизнь в несколько предметов, а кто-то другой руководил её руками.
Ноутбук, зарядные устройства, щётка для волос, крема — всё привычное казалось чужим, будто принадлежало другой девушке, которую она больше не знала. Учебники и тетради легли поверх остального, словно последняя отчаянная попытка сохранить в себе ту прежнюю Элисон, которая верила, что сможет сама строить свою судьбу. Пока её тело ещё не выдавало тайны, она намеревалась держаться за привычный ритм — за учёбу, за каждый прожитый день. Иначе... иначе она боялась рухнуть окончательно.
Её пальцы подрагивали, когда она застёгивала молнию на сумке. В горле стоял комок. Но Элисон сжала зубы, не позволив ни одной слезе сорваться. Плакать было роскошью, которую она себе запретила.
Каждая вещь, сложенная в эту сумку, казалась маленькой сдачей — уступкой обстоятельствам, которые отнимали у неё её собственную жизнь.
Когда мать узнала о беременности, она настояла: работа должна остаться в прошлом.
— Ты должна думать о будущем, — твёрдо сказала Саманта, словно забота о будущем означала безоговорочную капитуляцию перед новой реальностью.
Но Элисон знала: каждый отнятый у неё кусочек свободы только сильнее разъедал её изнутри. Работа была последней ниточкой к самой себе — и теперь её тоже не стало.
Она ненавидела Уилла. До дрожи в руках. До удушья в груди.
Каждый его взгляд, каждое спокойное слово — как новые прутья в клетке, куда её загнали. Его присутствие, тяжёлое, неотвратимое, заполняло собой весь её мир. И самое страшное — она больше не видела выхода.
Никто не замечал. Никто не слышал, как её душа кричала в тишине.
Словно во сне, Элисон вышла из комнаты, перекинув сумку на плечо. Гостиная встретила её уютным теплом — фальшивым, обманчивым. На диване сидели её мать и Уилл, беседуя так непринуждённо, словно всё было правильно.
Саманта, со своей привычной добротой, протянула Уиллу чашку чая, улыбнувшись ему так, как могла улыбаться только человеку, которого считала почти семьёй. Элисон стояла на пороге, наблюдая за этой картиной, и боль разрывала её изнутри.
Как могла её мать не видеть? Как могла быть такой слепой?
Этот мужчина разрушал её жизнь медленно, но неотвратимо, забирая у неё всё — мечты, свободу, саму себя.
Ника дома не было. Мать сказала, что он снова уехал «по делам».
В последнее время он часто исчезал. И Элисон, с болезненной тоской в сердце, надеялась: хоть бы в этот раз всё обошлось. Хоть бы Ника не постигла та же незаметная, удушающая ловушка, в которую угодила она сама.
— Дочка, ты уже готова? — голос Саманты прозвучал ласково, но в нём дрожали невидимые миру нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть под натянутой улыбкой.
Элисон молча кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Сердце билось в груди болезненными толчками, словно пытаясь удержать её на месте. Но момент прощания уже настал.
Медленно, будто пытаясь отсрочить неизбежное, Саманта поднялась с дивана и подошла к ней. Тёплые ладони охватили её лицо, и Элисон почти физически ощутила, сколько любви, заботы и страха перед будущим скрывалось в этих прикосновениях.
Слёзы заблестели в глазах матери, и Элисон почувствовала, как влажный жар подступает к собственным глазам. Она не могла позволить себе расплакаться. Не сейчас.
С усилием проглотив ком в горле, она обняла мать, вцепившись в неё так крепко, словно это могла остановить всё происходящее. Слёзы всё же прорвались наружу, скатываясь по щекам, обжигая кожу горячими дорожками.
На краю зрения Элисон заметила движение — Уилл сидел на диване, лениво наблюдая за их сценой. Его губы тронула еле заметная, холодная, почти издевательская усмешка. Как будто он видел в их прощании лишь пустую сентиментальность, достойную презрения.
От этого вида внутри Элисон всё оборвалось. Гнев разлился по жилам огненной волной, но она сжала кулаки в ткани маминого свитера, заставляя себя молчать.
— Береги себя, — прошептала Саманта, её голос дрожал так, будто каждое слово давалось с болью. — Ты сильная, милая. Ты справишься. А если что-то случится — сразу звони, хорошо?
Элисон, едва справившись с охватившей её дрожью, кивнула.
— Я буду часто приезжать, — сказала она хриплым голосом, сама не веря в эти слова. Они звучали не как обещание — как молитва.
— Хорошо, — выдохнула мать, ещё крепче прижимая дочь к себе, словно боясь отпустить, словно отпустить — значит потерять навсегда. Она прижалась губами к щеке Элисон в прощальном поцелуе — тёплом, пронзительном, полном безмолвной любви и страха.
Тишину нарушили уверенные, тяжёлые шаги — люди Уилла подошли, не удостоив её ни взглядом, ни вежливым словом. Один из них молча выхватил у неё из рук сумку, второй — чемодан.
Их движения были быстрыми, механическими, как будто они убирали багаж перед перелётом, а не забирали остатки её прежней жизни.
Элисон сжала зубы. Каждый предмет, который они небрежно хватали, был связан с её воспоминаниями, с её прошлым, с той свободной жизнью, которую у неё отняли. А теперь всё это оказалось в руках чужих людей, равнодушных к её боли.
Уилл встал с дивана, медленно подошёл, его холодный взгляд скользнул по ней сверху вниз, оценивая, будто она была частью инвентаря, за который он теперь отвечал.
— Не переживай из-за этих вещей, — его голос был таким же спокойным и ледяным, как всегда. — Всё, что тебе нужно, я куплю новое.
Эти слова, произнесённые с холодной небрежностью, обожгли сильнее, чем пощёчина.
Как будто всё, что составляло её жизнь, можно было заменить банковским чеком.
Как будто её чувства и воспоминания ничего не стоили.
Элисон молча смотрела на него, чувствуя, как внутри неё медленно закипает ярость. Но внешне она осталась спокойной, лишь сильнее сжав ремешок сумки в руках.
Она знала: сейчас он выиграл эту партию. Но это была лишь одна игра. И в глубине души она пообещала себе: она найдёт способ вернуть свою жизнь. Даже если для этого придётся сгореть дотла.
В машине царила гробовая тишина. Она была такой плотной, что казалось, будто воздух вокруг сгустился и давил на Элисон со всех сторон.
Она сидела, глядя в окно, стараясь не встречаться взглядом с Уиллом, чувствуя себя запертой в этом движущемся капкане. Холодный ветер осени гладил стекло, трепал её волосы, но не приносил облегчения — только усиливал внутренний холод, поселившийся в груди.
Она была где-то между прошлым и будущим, потерянная в пустоте, которая с каждой минутой поглощала её всё сильнее.
— Ты весь путь молчишь, как мышь, — вдруг произнёс Уилл, его голос резанул по тишине, как нож.
Он не успел договорить, как Элисон резко чихнула, от неожиданности зажав рот рукой.
Уилл фыркнул и без лишних слов потянулся к панели, закрывая окно. Его движения были раздражёнными, лишёнными малейшего сочувствия.
— Что ты делаешь? — она с подозрением уставилась на него. — Я что, умираю от одного чиха?
— Ты простудишься, — холодно бросил он, даже не удостоив её взгляда. — Это плохо и для тебя, и для ребёнка.
Его тон был безжалостным, как приказ. Не забота — контроль.
Каждое его слово звучало так, будто её тело больше не принадлежало ей самой.
— Ты реально веришь в эти штампы? — Элисон едва сдержала крик. — Один чих — и всё, конец света?
— Я знаю, что делаю, — резко отрезал он, настраивая кондиционер, как будто закрытое окно могло заменить свежий воздух.
Элисон смотрела на него, чувствуя, как в ней нарастает глухая ярость.
— Не строй из себя заботливого, Уилл. Ты не умеешь.
— Закрой окно, Элисон, — его голос стал твёрдым, словно камень. — И перестань истерить.
— Мне душно! — выпалила она, хватая ртом воздух, словно его становилось меньше с каждой секундой.
— Успокойся, — холодно бросил он. — Ты беременна. Сейчас тебе важнее думать о ребёнке, а не о своих капризах.
Элисон сжала кулаки на коленях, её тело дрожало от сдерживаемого гнева.
— Почему ты всегда решаешь за меня? Почему ты забираешь всё, даже право дышать?! — её голос сорвался на шёпот, пропитанный болью.
Слёзы наполнили глаза прежде, чем она успела их остановить. Она отвернулась к окну, позволяя им катиться по щекам, оставляя на коже жгучие дорожки.
За стеклом тянулся мрачный осенний пейзаж: опавшие листья кружились в грязном ветре, небо, затянутое тяжёлыми тучами, будто отражало её собственное состояние — пустоту, в которой не было места ни свету, ни надежде.
— Почему ты так этого хочешь? Почему не позволил мне избавиться от ребёнка? — её голос дрожал, но каждое слово било точно в цель. — Ты сам говорил, что любая могла бы переспать с тобой. Так почему я должна рожать?
Она говорила, срываясь, как человек, у которого отняли право на выбор, на свободу, на жизнь.
И с каждой фразой чувствовала, как рушатся последние остатки её прежнего мира — мира, в котором у неё ещё была надежда на собственное «я».
— Элисон, закрой свой рот! — его крик раскатился по салону, словно удар грома среди безжалостно тёмной ночи.
Она вздрогнула, как от пощёчины, но не опустила глаза. Внутри неё горело что-то яростное, непреклонное. И сегодня она не собиралась молчать.
— Нет! — её голос дрожал, но был полон безумной решимости. — Я не буду молчать! Я устала жить по твоим правилам! Ты не имеешь права управлять мной, будто я твоя кукла!
Каждое её слово било острыми краями, выворачивая наружу накопленную обиду, страх, ненависть.
Машина неслась по пустой дороге, фары вырывали из тьмы тусклые силуэты деревьев и покосившихся знаков, а фонари за окнами вспыхивали и гасли, словно отголоски угасающей надежды.
Элисон чувствовала, как её сердце колотится в груди, как вены пульсируют от напряжения.
Мир за окном казался чужим и холодным, но не холоднее, чем мужчина рядом с ней.
— Я сказал замолчи! Или заставлю тебя! — голос Уилла сорвался в яростный рык.
И в следующую секунду всё произошло.
Он резко нажал на тормоза. Машина с визгом шин встала посреди пустой дороги, их тела рывком дернулись вперёд.
Прежде чем Элисон успела вскрикнуть, он рывком потянулся к ней, его рука сжала её затылок, прижимая к себе без предупреждения. Его губы накрыли её губы грубо, властно, без права на протест.
Поцелуй был не нежным — нет. Это было требование. Молчаливый приказ замолчать, подчиниться, принять его власть.
Его язык ворвался в её рот, настойчиво и без пощады, разрывая тонкую грань между страхом и гневом, между отвращением и пульсирующей дрожью внутри.
Элисон замерла, сжалась всем телом, чувствуя, как волна ярости поднимается в ней, но так же отчётливо осознавая, как невыносимо тяжело бороться против него, против этой силы, против этой тьмы, поглощающей её.
Её пальцы вцепились в край сиденья, белея от напряжения, но она не сдавалась — даже если тело дрожало, даже если слёзы подступали к глазам.
Лобовое стекло отразило их сцепившиеся силуэты — контуры двух людей, запертых в собственных страхах и ошибках.
И дорога перед ними была пуста.
Так же пуста, как и та безысходность, которая всё сильнее охватывала её изнутри.
Уилл оторвался от её губ резко, с хриплым выдохом, словно силой заставил себя остановиться. Его грудь тяжело вздымалась, на лице застыло хищное выражение. Он был весь напряжён — от сжатых кулаков до сведённых скул.
Элисон с ужасом заметила, как явственно под тканью его брюк обозначилось возбуждение. Его желание было почти осязаемым, таким плотным, что, казалось, оно наполняло собой весь узкий салон машины.
Её собственное сердце билось как безумное, но не от влечения — от гнева и страха. Она задохнулась от комка в горле, от сознания того, насколько он потерял над собой контроль.
— Ты ненормальный ублюдок! — выкрикнула она, голос сорвался от бешенства. — Ты не человек, ты чудовище!
Её крики словно подлили масла в огонь. В глазах Уилла вспыхнул темный, голодный блеск. Он наклонился к ней, его движения стали медленными, опасными, как у зверя, который почувствовал запах крови.
Элисон отшатнулась, спиной вжимаясь в дверцу машины, чувствуя, как холод стекла проникает в кожу сквозь тонкую ткань её куртки. В панике она подняла руку, закрывая рот, словно этим могла удержать все свои проклятия, всю боль внутри.
Но его это только сильнее раззадорило.
Уилл медленно опустил руку ей на бедро. Через плотную ткань джинсов его пальцы легли на неё тяжёлым, горячим пятном.
Его хватка была жёсткой, безжалостной.
Он сжал её бедро так крепко, что сквозь джинсу Элисон почувствовала его силу — грубую, властную, не оставляющую места для сопротивления.
Она зажмурилась, вжавшись в стекло, но он не остановился.
Его пальцы начали медленно скользить вверх по внутренней стороне её бедра, нащупывая дорогу к самому запретному месту, не обращая внимания на преграду из плотной ткани.
Каждое его движение было медленным, настойчивым, будто он наслаждался её беспомощностью.
Элисон хотела закричать, ударить его, вырваться — но тело будто не слушалось. Она могла только чувствовать, как его ладонь обжигает её даже сквозь джинсы.
Он наклонился к её уху, его дыхание было горячим, прерывистым, пахло пряным одеколоном и чем-то первобытным, почти животным.
— Ещё одно твоё слово... — его голос был таким низким и хриплым, что у неё по спине пробежали мурашки, — и я трахну тебя прямо здесь.
Его пальцы давили чуть сильнее на промежность сквозь джинсы, с безошибочной целеустремлённостью, с которой мужчина, потерявший терпение, требовал подчинения.
— Прямо здесь, на этом чёртовом сиденье, — процедил он, чувствуя, как её тело дрожит под его рукой.
Элисон сжалась ещё сильнее, отводя лицо в сторону, ладонью прикрывая рот, чтобы сдержать всхлип. Слёзы, злые и унизительные, застилали глаза. Её мир трещал по швам, а он даже не давал ей шанса защитить себя.
Снаружи темнота казалась гуще, чем прежде. Машина стояла одна на пустой дороге, окружённая осенью и безнадёжностью.
И в этом замкнутом пространстве остались только они — его гнев, его желание и её отчаянная борьба за последнюю каплю свободы.
На несколько долгих секунд весь мир сузился для неё до одного ощущения — его пальцев, сжимающих её бедро, и тяжёлого, угрожающего дыхания у самого уха.
Элисон не двигалась. Она боялась, что малейшее движение даст ему повод зайти дальше.
Её сердце стучало так громко, что казалось, этот звук заполнил весь салон.
Уилл не торопился. Он держал её на грани — словно наслаждался её страхом, её трепетом, её молчаливым протестом.
Его рука задержалась на её бедре, сильная, жаркая, словно обжигающая сквозь плотную ткань джинсов.
И каждый миг его прикосновения был для неё пыткой.
Но потом, с холодной небрежностью, он медленно убрал руку.
Элисон еле заметно вздохнула, всё ещё не смея открыть глаза. Её тело дрожало от напряжения.
Уилл усмехнулся. Эта усмешка не имела ничего общего с весельем.
Она была тяжёлой, хищной, как у зверя, который знает: добыча никуда не денется.
Он выпрямился в кресле, провёл рукой по волосам, будто стряхивая с себя остатки нахлынувшего желания, и медленно повернул ключ зажигания.
Мотор взревел, нарушая удушающую тишину.
Словно ничего не случилось, Уилл аккуратно тронулся с места.
Руль легко скользнул в его руках, машина снова двинулась вперёд, оставляя позади пустую, холодную дорогу.
Элисон сидела, прижавшись к стеклу, словно пытаясь стать невидимой.
Её ладонь всё ещё закрывала рот, а глаза были широко раскрыты, полные слёз и ярости.
Он даже не посмотрел на неё.
Как будто вся сцена — его прикосновения, его угроза — были для него всего лишь мимолётной вспышкой эмоций, не стоящей ни объяснений, ни извинений.
Ветер за окном снова теребил голые ветви деревьев. Серое небо нависало над дорогой, глушащее, бесконечное.
И в этой машине, среди холодного света фонарей, Элисон чувствовала себя пленницей — связанной невидимыми цепями, лишённой права на выбор, на голос, на свободу.
***
Когда машина плавно свернула с шоссе, ночь уже полностью окутала улицы густым покрывалом.
Элисон сидела, сжавшись в кресле, пока за окном не замелькали знакомые силуэты. Её сердце болезненно сжалось, когда она узнала эту улицу — дорогие особняки, сверкающие витрины, идеальные аллеи.
Мир, куда она никогда не стремилась.
И теперь судьба втягивала её туда насильно, словно подталкивая к краю пропасти.
Машина медленно въехала на территорию роскошного особняка. Ворота, словно послушные стражи, бесшумно раскрылись, пропуская их внутрь. Всё было таким безупречным, что казалось нереальным — как в сне, где реальность сплетается с иллюзией.
Когда автомобиль остановился, Элисон не спешила выходить.
Она смотрела в окно — и впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то потеплело.
Перед ней раскинулся огромный сад, залитый мягким светом сотен крошечных огоньков.
Гирлянды, аккуратно развешанные по ветвям деревьев, рассыпались золотистой россыпью, словно звёзды спустились на землю.
Качели, медленно раскачиваясь на ветру, создавали ощущение какого-то трепетного покоя, такой тишины, в которой хотелось утонуть.
Воздух был пропитан лёгким ароматом свежескошенной травы и ночных цветов.
Элисон невольно улыбнулась — впервые за долгое время её улыбка была настоящей, не вымученной.
Когда она, наконец, вышла из машины, её взгляд задержался на клумбах, выложенных вдоль аллей.
Их аккуратная красота заставляла забыть обо всём.
— Как здесь красиво... — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить.
Рядом, у основания одной из цветочных арок, копошился пожилой мужчина. Его спина была чуть согнута, движения аккуратные, заботливые, будто каждое растение было ему родным.
Он выпрямился, снял грязные перчатки и с тёплой улыбкой взглянул на неё.
Ему было на вид лет шестьдесят — седые волосы, коротко остриженные, лицо в морщинах, словно отпечатках долгих лет, проведённых под открытым небом.
Но глаза были удивительно живыми, полными тепла и какой-то кроткой силы.
— Добрый вечер, мисс, — сказал он, легко вытирая руки о старую тряпку. — Вы, должно быть, невеста нашего молодого хозяина?
Элисон на секунду растерялась, чувствуя, как её сердце невольно сжалось.
Невеста.
Как странно это звучало.
— Невеста... — повторила она с лёгкой натянутой улыбкой, чувствуя, как внутри борются эмоции. — Да, наверное, можно сказать и так, — добавила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Мужчина кивнул, и его улыбка стала ещё теплее.
— Рад видеть здесь женщину, которая умеет замечать красоту, — сказал он. — Этот сад многое значит для меня. Много лет ухаживаю за ним, и каждое дерево, каждый цветок — словно часть семьи.
Элисон вновь оглянулась вокруг.
Ветви деревьев, украшенные огнями, беседка, рассыпавшая мягкий свет вокруг себя, аккуратные клумбы — всё было словно соткано из света и тишины.
И впервые за всё это время ей захотелось остановиться.
Вдохнуть этот воздух.
Ощутить, что, может быть, даже в чужом доме можно найти маленький уголок, который будет принадлежать только ей.
Её взгляд невольно задержался на его изношенном пиджаке — ткань была потёрта на локтях, воротник слегка помят, но в этом было что-то тёплое, живое.
Этот пиджак был, казалось, таким же старым и надёжным, как и сам садовник, ставший частью этой земли.
Он выглядел спокойным, умиротворённым, словно весь этот сад был продолжением его самого, каждой морщинкой лица впитавшего свет и ветер этих мест.
Элисон не могла отвести от него глаз.
Её взгляд скользнул к его рукам — натруженным, с шершавой кожей, покрытой лёгкой пылью земли.
Руки продолжали бережно трогать цветы, аккуратно поправлять стебли, будто он разговаривал с ними на своём, понятном только ему языке.
Она чуть приблизилась, прижимая ладони к себе от лёгкой прохлады ночи.
— Так много гирлянд... — тихо начала она, оглядываясь вокруг, — и лампочек...
На улице уже холодно, а у вас только этот тонкий пиджак. Вам не холодно?
Ветер трепал его светлую рубашку, пробегая по плечам, трогая седые волосы на висках.
Но садовник лишь мягко улыбнулся, словно этот холод был ему добрым другом.
— Ничего страшного, мисс, — отозвался он, чуть пригибаясь к очередному цветку.
— Я с Северных мест родом. Для нас такая ночь — самая что ни на есть тёплая.
Где я вырос — там осень пахнет первым снегом, а не увядшими розами.
Его голос был глубоким, спокойным, полным той особой силы, что приходит только с годами.
Элисон вдруг почувствовала, как её тревога незаметно отступает под этот голос, словно согреваясь изнутри.
Мужчина выпрямился, вытирая руки о тряпку, и внимательно посмотрел на неё.
Его глаза, хоть и старые, сияли живым светом — не любопытством, не судом, а тёплой, искренней добротой.
— Знаете, — сказал он, чуть улыбаясь, — я много лет работаю в этом доме. Видел хозяев, гостей... всякое видел.
Но впервые вижу, чтобы сюда вошла такая девушка.
Красивая... — он чуть прищурился, словно оценивая не внешность, а что-то куда более глубокое. — И не такая, как все.
Элисон ощутила, как щёки её заливает лёгкий румянец.
Это был не просто комплимент — в его голосе было что-то почти отеческое, доброе, как благословение.
— Спасибо, — тихо сказала она, её голос был полон искренней благодарности.
На несколько драгоценных мгновений мир вокруг перестал быть холодным и чужим.
Она чувствовала, как сад, ночь, этот старик словно принимали её, предлагали ей место, где можно было снова почувствовать себя живой.
И вдруг —
как удар в стеклянную тишину —
раздался голос Уилла.
Грубый, властный, обжигающий.
— Элисон!
Что ты там делаешь?! — рявкнул он так резко, что сад, казалось, дрогнул.
Элисон вздрогнула, как от резкого окрика в темноте.
Мгновение света и тепла рассыпалось в прах, словно воздушный шарик, лопнувший от одного прикосновения.
Элисон заметила, как старик, стоявший в нескольких шагах, медленно отступил, опустив голову.
В его движении была подчеркнутая вежливость — или, может быть, привычка уступать дорогу тем, кто обладал не только властью, но и безжалостной уверенностью в своей правоте.
Уилл не замедлил шага.
Его силуэт резко выделялся на фоне мягкого света сада — твёрдый, резкий, словно клинок.
Подходя, он даже не пытался скрыть раздражение, которое горело в каждом его движении.
Он остановился вплотную, и прежде чем Элисон успела что-то сказать, его рука молниеносно сжала её локоть.
Схватка была резкой, грубой, словно он хотел вбить в неё — телом, жестом — свою власть.
Боль полоснула так резко, что она невольно поморщилась.
— Почему ты, чёрт возьми, здесь, а не в доме? — его голос был низким, глухим от злости, но достаточно громким, чтобы слова отразились в тишине сада.
Элисон инстинктивно попыталась вырваться.
Но его пальцы только крепче вцепились в её руку, не давая ни шанса, ни пощады.
— Отпусти! Мне больно! — сорвалось с её губ.
Её голос дрожал — от боли, от унижения, от бешенства, которое она больше не могла сдерживать.
На миг наступила тишина.
Только ветер шелестел в ветвях, трепля огоньки на деревьях.
И вдруг садовник сделал шаг вперёд.
Его голос прозвучал негромко, но в нём была твёрдость старого дуба, прошедшего сотни бурь:
— Уилл... вы причиняете ей боль.
Он не крикнул, не повысил тон — но в этих нескольких словах было больше силы, чем в любой ругани.
Уилл медленно повернул голову в его сторону.
Его глаза сузились, лицо стало каменным.
И ответ был коротким, как удар хлыста:
— Тебя никто не спрашивал.
Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как раскалённое железо.
Элисон замерла, чувствуя, как её мир трещит по швам.
Грубость Уилла, его ледяная жестокость, — всё это било сильнее, чем его пальцы, вцепившиеся в её локоть.
Холодный ветер пронзил её насквозь, но настоящий холод исходил изнутри, разливаясь по венам с каждой секундой.
Уилл молча потащил её через двор.
Их шаги отдавались гулким эхом в тишине сада, словно каждый удар ботинка был очередным напоминанием о том, как мало теперь значили её протесты.
Рука ныла, но Элисон упрямо шла рядом, не желая показывать боль.
Когда они пересекли порог дома, её терпение лопнуло.
— Ты грубиян! — сорвалось с её губ.
Её голос был резким, звенящим в пустоте высоких потолков.
— Тебя никогда не учили уважать старших? — добавила она, бросив на него полный презрения взгляд. — Этот человек старше тебя вдвое, а ты с ним как с собакой!
Уилл не остановился. Его лицо оставалось каменным, холодным.
Он тянул её вперёд, словно не слышал её слов.
— И вообще, отпусти меня! — с гневом выплюнула она, дёрнувшись.
Рывок был неожиданным, и ей удалось вырваться.
Элисон отступила на шаг, отряхнула локоть, как будто хотела стереть с себя его прикосновение.
Уилл медленно повернулся к ней, его глаза были тёмными и опасными.
— С персоналом здесь не разговаривают, — произнёс он тихо, но в голосе звучала сталь. — И я не собираюсь повторять дважды. Нарушишь — будут последствия.
— Последствия? — переспросила Элисон с насмешкой, её брови поднялись. — Ух ты, как грозно. Что дальше? Будешь бросать мне команды? Лежать? Сидеть?
Её язвительность пронзила пространство между ними, словно тонкий нож.
Уилл склонил голову чуть набок, и на его лице появилось странное выражение — смесь раздражения и... странного удовольствия.
— Ты бы попробовала, — сказал он, усмехнувшись. — Посмотрим, кто из нас первым сдастся.
Его голос был мягким, почти ленивым, но за этой внешней расслабленностью чувствовалась угроза, затаённая сила, готовая вспыхнуть в любую секунду.
Элисон подняла подбородок, стиснув зубы.
— Ты меня недооцениваешь, — бросила она.
— Нет, — его голос стал тише, почти шёпотом. — Я тебя читаю как открытую книгу. Упрямая. Гордая. Слишком гордая, чтобы вовремя попросить о помощи.
— Лучше быть гордой, чем марионеткой, — холодно ответила Элисон.
— Увидим, — коротко бросил Уилл. Его глаза сверкнули. — А теперь пошли.
— Сама найду свою комнату, — парировала она, разворачиваясь на каблуках и направляясь к лестнице, высоко подняв голову.
Уилл не удерживал её.
Он лишь облокотился на перила, скрестив руки на груди, и с ленивым, почти лениво-злым интересом наблюдал, как она поднимается вверх.
Элисон шагала по мраморной лестнице, стараясь не показать, как дрожат её пальцы.
Её каблуки чётко отстукивали по ступеням, звук отдавался гулким эхом в пустоте холла.
Дом казался безразмерным.
Бесконечные высокие потолки, старинные люстры, тени, тянущиеся от статуй вдоль стен.
Каждая дверь выглядела массивной, тяжёлой, словно за ней скрывались целые миры.
Остановившись перед одной из них, Элисон оглянулась через плечо.
— И где моя комната? — спросила она сухо, с вызовом в голосе.
Уилл лениво склонил голову, не двигаясь с места.
— Сама ищи, — усмехнулся он. — Считай это твоим первым испытанием.
Их взгляды встретились через пространство лестничного пролёта — напряжённые, настороженные.
Она не опустила глаз. Она развернулась обратно и пошла дальше, вдоль коридора, чувствуя на себе его взгляд, тяжелый, властный, словно невидимая нить тянулась от него к ней.
Элисон прищурилась, полная решимости не дать Уиллу ни малейшего повода считать себя побеждённой.
Открыв первую попавшуюся дверь, она с интересом оглядела просторную гостиную.
Высокие окна скрывались за тяжёлыми бархатными шторами, а мягкий свет настольных ламп наполнял комнату уютным золотистым сиянием.
— Приятно, конечно, — пробормотала она себе под нос, — но вряд ли кровать прячется за шторой.
Она с лёгким щелчком закрыла дверь и направилась к следующей.
Вторая комната оказалась строгим кабинетом — тёмные деревянные полки, уставленные кожаными томами, массивный письменный стол, пахнущий старой полировкой и временем.
Элисон, усмехнувшись, провела пальцами по гладкой поверхности.
— Уилл, это твоя личная комната для размышлений о собственном величии? — бросила она через плечо.
— Очень остроумно, — лениво отозвался он, не двигаясь с места.
Её поиски продолжались: музыкальная комната с роялем в центре, безукоризненно оформленная гостевая спальня в нейтральных тонах... Всё это было невероятно красивым, но чужим, как картинка из журнала.
— Ну так что? — обернулась она с явным раздражением. — Я должна обойти весь особняк, прежде чем ты соизволишь подсказать?
Уилл лениво оттолкнулся от перил и небрежным жестом указал в конец коридора.
— Последняя дверь справа.
Элисон вскинула брови с выражением «серьёзно?», но промолчала.
Она гордо прошествовала вперёд и открыла указанную дверь.
То, что предстало перед ней, заставило её на миг задержать дыхание.
Комната была словно вырезана из другой реальности — тёплая, светлая, наполненная тонким ароматом свежего текстиля и древесины.
Стены, окрашенные в нежные оттенки кремового и бледно-золотого, обрамляли картины в старинных рамах.
Большие окна, украшенные тонкими полупрозрачными шторами, впускали мягкий свет гирлянд снаружи, словно в комнате поселилась звёздная ночь.
В центре комнаты возвышалась кровать с изящной вышивкой на головной доске, словно из какой-то далёкой сказки.
Элисон медленно прошлась по комнате, касаясь кончиками пальцев мягкого узорчатого ковра, ощущая странное, почти детское восхищение.
Она подошла к стеклянной двери на балкон, распахнула её, впустив внутрь прохладный ночной воздух, пропитанный ароматом роз и влажной травы.
— Ну как впечатления? — ленивый голос прозвучал за её спиной, и Элисон вздрогнула.
Она обернулась, вскинув подбородок.
— Похоже на номер в дорогом отеле, — ответила она с лёгкой насмешкой. — Только без стойки регистрации.
Уилл прошёл внутрь, его шаги были уверенными, беззвучными. Он кивнул в сторону двери сбоку.
— Там ванная. Можешь проверить.
Элисон, ведомая любопытством, распахнула дверь — и замерла.
Огромная ванная комната напоминала скорее спа-курорт: массивная ванна, больше похожая на бассейн, стеклянная душевая кабина с десятками режимов струй воды, мраморные стены и сверкающие краны.
— Ты, случайно, не аквапарк сюда собирался открыть? — спросила она, потрясённая.
Уилл коротко хмыкнул, явно наслаждаясь её реакцией.
— Это стандарт.
— Стандарт... — протянула Элисон, обводя глазами роскошное убранство. — Для кого? Для королевских особ?
Он только усмехнулся.
— Привыкай. Здесь всё будет иначе.
Она скрестила руки на груди, вновь встретившись с ним взглядом.
— Твои стандарты впечатляют, но твоё отношение к людям оставляет желать лучшего, — отрезала она.
— Привыкай. Моё терпение не бесконечно.
— Моё тоже, — парировала она, отвернувшись и направившись к шкафу, чтобы спрятать в нём свой чемодан.
Элисон остановилась на пороге комнаты, взгляд её скользил по дорогой мебели, мягким коврам, витиеватым деталям интерьера.
Всё здесь словно кричало о власти, о богатстве.
О чуждой ей жизни.
Она медленно повернулась к Уиллу, скрестив руки на груди, словно выставляя между ними невидимый щит.
— Почему наши комнаты рядом? — спросила она резко, её голос был твёрдым, как сталь.
Уилл лениво облокотился о дверной косяк, его поза казалась безразличной, но в глубине холодных, темно-голубых глаз мелькнула тень опасности.
— Потому что это мой дом, — ответил он спокойно, голос его был ровным, но каждое слово звучало, как удар молота. — И здесь всё будет так, как я скажу.
Элисон чуть приподняла брови, не скрывая насмешки.
— И если мне не нравятся твои правила? — бросила она, сделав шаг вперёд, словно нарочно сокращая между ними дистанцию.
Уилл медленно выпрямился, его движения стали более напряжёнными, скрывая в себе пружину готового к рывку хищника.
— Привыкай, малышка, — усмехнулся он холодно, не сводя с неё взгляда. — У тебя нет другого выбора.
Элисон почувствовала, как в ней поднимается злость, обжигающая изнутри.
— Твоя самоуверенность, конечно, впечатляет, — произнесла она ядовито. — Только не думай, что я одна из тех, кто станет подчиняться без боя.
На лице Уилла промелькнула усмешка — безрадостная, жёсткая.
— Тем лучше, — сказал он негромко. — Мне всегда нравились трудные случаи.
Между ними повисла тяжёлая, насыщенная напряжением тишина.
В этом взгляде, в этом молчании было больше угрозы, чем в самых громких словах.
Уилл первым прервал её:
— Завтра утром поедешь в город. Купишь всё, что тебе нужно.
Элисон скрестила руки на груди, её губы скривились в усмешке.
— А если я потрачу половину твоего состояния? — спросила она сладким голосом, в котором сквозила издёвка.
Уилл тихо хмыкнул, как будто её дерзость его забавляла.
— Потрать всё, что хочешь, — отозвался он спокойно. — Деньги меня мало волнуют. Главное, чтобы завтра вечером всё было здесь.
Он бросил последний взгляд через плечо и пошёл к двери. Но, не дойдя до порога, обернулся.
— Двадцать минут. Приведи себя в порядок. Ужин внизу.
Элисон едва сдержала фырканье.
— Сидеть за одним столом с тобой? Спасибо, но лучше я поголодаю, — её голос прозвучал колко и звонко.
Уилл замер.
На миг комната словно сжалась от той ледяной тишины, которая повисла между ними.
Он медленно обернулся, и в его взгляде сверкнул огонь — хищный, угрожающий.
— Как хочешь, — сказал он тихо, но в его тоне звучала угроза, холодная и неизбежная. — Но запомни: если ты хоть чем-то навредишь ребёнку...
Я заставлю тебя пожалеть об этом.
Элисон сделала шаг вперёд, дыхание у неё перехватило от ярости.
— Ты мне угрожаешь? — её голос звенел от гнева.
Уилл подошёл ближе, сокращая расстояние до минимума.
Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, что заставило её кожу покрыться мурашками.
— Нет, — прошептал он, его голос был холодным, как сталь. — Я тебе обещаю.
Он смотрел ей в глаза, проникая в самое сердце её страха, её ненависти, её гордости.
А потом резко развернулся и ушёл, оставив за собой тяжёлую тишину, в которой Элисон осталась одна — с болью, злостью и бешено стучащим сердцем.
Элисон стояла посреди комнаты, чувствуя, как тяжесть на груди не ослабевает.
Она смотрела на дверь, тихо захлопнувшуюся за Уиллом, и глухо прошептала:
— Ненавижу тебя, ублюдок.
Её голос был почти беззвучным, но наполненным такой яростью и горечью, что слова будто повисли в воздухе.
Она медленно опустила взгляд, провела ладонью по своему ещё плоскому животу.
Прикосновение было осторожным, едва заметным, словно она боялась признать то, что внутри неё уже начала рождаться другая жизнь.
— Малыш... — выдохнула она горько. — Ты даже не представляешь, как тебе не повезло.
Голос её дрогнул.
Не от нежности — от боли.
Элисон отвернулась, направившись в ванную, словно спасаясь от собственных мыслей.
Широкое помещение встретило её стерильной роскошью: белоснежный мрамор, сверкающая фурнитура, холодный блеск стеклянных стен душевой.
Всё было безупречно.
И всё казалось чужим, вырезанным из глянцевого каталога, но лишённым жизни.
Она сняла одежду медленными движениями, чувствуя, как прохладный воздух обнимает её разгорячённую кожу.
Подставив лицо под тёплые струи воды, Элисон закрыла глаза.
Вода стекала по телу, смывая грязь дороги, усталость, но не боль.
Мысли о прошедшем дне, о холодном прикосновении Уилла, о его угрозах и приказах не давали ей покоя.
Каждая капля воды будто разбивалась о невидимую стену внутри неё.
Выйдя из душа, она закуталась в пушистое полотенце, но даже тепло ткани не приносило облегчения.
Быстрыми движениями расчёсывая мокрые волосы перед зеркалом, Элисон поймала своё отражение.
Незнакомка с усталым взглядом смотрела на неё.
Та же кожа, те же черты — но в глазах не было света. Только усталость. Только тоска.
Открыв шкаф, она нашла аккуратно разложенные вещи — шорты, футболку, точно её размера.
«Конечно,» — с горечью подумала она. — «Он обо всём позаботился. Всё контролирует.»
Элисон натянула одежду, не утруждая себя тщательностью, и вышла обратно в комнату.
Мягкий свет настольной лампы разливался по полу золотистыми бликами.
Изящная мебель, дорогие ткани, картины в золотых рамах — всё здесь говорило о богатстве.
О внешнем успехе.
О чужой жизни.
Она подошла к окну, распахнула тяжёлые шторы.
Тьма снаружи встретила её пустотой.
Тёмный сад, расчерченный редкими огоньками гирлянд, колышущиеся на ветру тени деревьев.
Никакого города.
Никаких людей.
Никакой жизни.
Только тишина и одиночество.
Элисон с усилием закрыла шторы и обернулась.
Комната казалась ей слишком просторной, слишком холодной, несмотря на тёплый свет.
Она прошлась вдоль стены, заглянула в аккуратно расставленные шкафы, в идеально выложенные полки.
Всё здесь было правильным.
Идеальным.
И пугающе безликим.
Подойдя к кровати, она опустилась на её край, подтянув колени к груди и обняв их руками.
«Как же здесь пусто,» — подумала она, уткнувшись лбом в колени.
"Неважно, сколько золота на стенах, сколько мрамора на полу. Пустота отсюда не уходит."
И эта пустота жила не только в доме.
Она расползалась внутри неё самой.
Элисон сжала пальцы сильнее, чувствуя, как сердце сжимается от боли.
Она не хотела ребёнка.
Не хотела этой новой жизни, которая навязывалась ей без спроса, без права выбора.
Ребёнок был не символом радости.
А якорем. Кандалами.
Напоминанием о том, что она больше не принадлежит себе.
— Прости меня, малыш, — прошептала она, не поднимая головы. — Но я не знаю, как тебя любить.
Мысли Элисон прервал едва уловимый шум в коридоре. Она услышала, но не отреагировала — не имело значения, кто или что сейчас идёт мимо. Ни звуки, ни тишина не могли заглушить пустоту внутри неё.
Однако спустя несколько минут, всё же пересилив себя, она поднялась с кровати. Мрамор под босыми ногами оказался ледяным, но этот холод был ничем по сравнению с тем, что поселилось у неё внутри.
Каждый шаг по широкой лестнице отзывался эхом в огромном холле, заставляя чувствовать себя маленькой и чужой. Золотистый свет от хрустальной люстры стекал вниз с потолка, который терялся в темноте, как небо без звёзд. В этом безмолвном великолепии не было ничего живого, ничего настоящего.
Пространство перед ней расползалось в разные стороны: витражные двери отбрасывали на пол пятна синего и алого, антикварные картины в массивных рамах затаённо наблюдали за каждым её движением, а коридоры уходили вглубь, один краше другого, и всё это — бессмысленно.
Элисон пошла налево, босые ноги почти не издавали звука, когда она ступила на толстый ковёр. Величественный интерьер постепенно вызывал не восхищение, а раздражение: всё казалось витриной — богато, вымерено, вычищено, но мертво. Как дорогая клетка.
Открыв одну из дверей, она наткнулась на библиотеку. Потолки терялись в высоте, полки ломились от кожаных томов, воздух пах старой бумагой и лаком. На мгновение захотелось остаться — но не сейчас. Сейчас она хотела найти хоть что-то реальное. Кухню, еду, запах жареного — не глянцевый фасад, а жизнь.
— Чёрт, — пробормотала она сквозь зубы, закрывая дверь. — Этот дом как лабиринт в аду.
Но стоило ей развернуться, как сзади послышались гулкие шаги.
Она обернулась — и увидела его. Уилл стоял в дверном проёме, руки скрещены, взгляд тяжёлый, как плита.
— Почему так долго? — спросил он хрипло, без тени эмоций, но в его голосе что-то хлестнуло, как удар плёткой.
— А ты сам попробуй тут что-нибудь найти, — огрызнулась она. — Я могла бы свериться с планом дома, если бы ты, как нормальный человек, повесил один где-нибудь!
Уилл едва заметно скривился в усмешке, но в его глазах читалось раздражение.
— Для этого есть люди. Надо было просто позвать прислугу, — ответил он ледяным тоном. — Или ты решила разгуливать по дому, чтобы устроить себе экскурсию?
— Ах да, как же я забыла, — с сарказмом бросила Элисон. — Я ведь теперь здесь главная... гостья по неволе.
Не ответив, он резко подошёл и крепко схватил её за локоть. Элисон дёрнулась, но его хватка была железной.
— Что ты делаешь?! — вырвалось у неё, но он не ответил. Просто повёл вперёд, почти волоча за собой.
— Ты всегда такой грубый? Или это ты так стараешься произвести впечатление? — ядовито прошипела она.
— Если бы меня волновало твоё мнение, я бы задал тебе вопрос, — отрезал Уилл, не оборачиваясь.
Он открыл дверь в глубине коридора, и перед ней открылась просторная кухня, больше похожая на кулинарную студию. Белый мрамор сиял чистотой, стекло и металл отражали тёплый свет, а массивный деревянный стол в центре был уставлен до отказа: изысканные блюда, ароматная паста, морепродукты, овощи, соусы, десерты — пир, достойный короля.
Элисон остановилась в дверях.
— Серьёзно? — удивлённо пробормотала она. — Ты так ешь каждый день, или это ужин в честь новой пленницы?
Уилл не ответил. Он бросил взгляд на двух молодых помощников, стоявших у стены. Те без слов поклонились и молча удалились, словно по команде, даже не дождавшись указания.
Когда они остались вдвоём, Элисон обернулась к нему.
— Ты всегда приказываешь, даже не открывая рта? — холодно спросила она. — Удобно, когда люди читают тебя как инструкцию к технике.
Уилл подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Его глаза были темны и спокойны, но под этой поверхностью скрывалось что-то неуловимо опасное.
— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня понимали, Элисон, — произнёс он негромко. — Только в том, чтобы слушались.
Элисон скрестила руки на груди, сжав пальцы до боли.
— Тогда ты выбрал не ту женщину, — прошептала она с вызовом. — Я не умею быть послушной.
— Отлично, — его голос стал тише, но в нём зазвенело. — Мне всегда нравились те, кого нужно приручить.
Элисон села за стол медленно, будто каждый её жест был вызовом. Она бросила на Уилла короткий, многозначительный взгляд, в котором сквозило презрение, и опустила глаза на еду. Уилл сел напротив, как будто невозмутим. Он не ел. Он наблюдал.
На столе стояли блюда, приготовленные с изысканным вкусом: жареные морепродукты, хрустящие салаты, тонко нарезанное мясо, свежие ягоды и тёплый хлеб с хрустящей корочкой. Всё — словно из ресторана высокой кухни. И всё — будто чужое.
Элисон взяла вилку, попробовала кусочек рыбы. Вкус был идеальным — именно такой, как она любила. Это только разозлило её сильнее. Он слишком хорошо знал, как всё должно быть. Слишком точно угадывал, как сделать «удобно».
Сделав ещё несколько неспешных движений, она откинулась на спинку стула, достала телефон и принялась молча листать экран, будто Уилла напротив вообще не существовало.
Тишину разрезал звонкий лязг — Уилл с силой поставил бокал на мраморную поверхность стола.
Звук, будто выстрел, заставил её вздрогнуть.
— Убери телефон, — произнёс он медленно, но в голосе его застывала угроза. — Или ты действительно считаешь, что можешь сидеть за этим столом и демонстративно меня игнорировать?
Элисон не сразу подняла глаза. Она медленно нажала кнопку блокировки, отложила телефон в сторону, а затем с ядовитой, почти ленивой усмешкой встретилась с ним взглядом.
— Прости, — сказала она тоном, в котором сарказм можно было резать ножом. — Я не знала, что у тебя тут музей манер и традиций.
Уилл не шелохнулся. Только его челюсть чуть напряглась, и пальцы на столе на мгновение сжались.
— Это дом, в котором я терплю твоё присутствие. Не перепутай щедрость с слабостью.
— Щедрость? — переспросила она, смех сорвался с её губ — резкий, почти пустой. — Удерживать женщину в роскоши, чтобы сделать из неё послушную куклу — это теперь называется щедрость?
Уилл медленно наклонился вперёд, его голос стал тише — но опаснее.
— Не забывай, кто ты здесь. И кто дал тебе право быть частью этого дома.
Элисон резко отодвинула стул, скрип дерева по полу звучал как крик.
— Право?! — прошипела она. — Поверь, я бы с радостью вернула тебе всё это... включая твою показную доброту. Но, увы, есть одна маленькая деталь, которую я не могу отменить. — Она бросила взгляд вниз, на свой живот. — Привязка на девять месяцев. Тебе нравится держать меня в клетке, Уилл? Привыкай. Я — не та птица, которая поёт по команде.
Она развернулась, шагнула к выходу.
— При виде твоего лица меня тошнит, — бросила она через плечо, не скрывая отвращения.
Уилл сидел молча. Он даже не двинулся. Только губы его дрогнули, едва заметно, словно он что-то проглотил — не слово, нет. Гнев.
Когда за Элисон захлопнулась дверь, он медленно поднялся. Стул скрипнул под ним. Он прошёл мимо стола, не взглянув на еду, не произнеся ни слова.
С каждым шагом его походка становилась жёстче.
В прихожей он схватил пальто с вешалки, резко дёрнул дверь и вышел в ночь, не оборачиваясь.
Дверь закрылась с глухим стуком.
***
Уилл проснулся с глухим гулом в голове. Мир будто плыл перед глазами, всё вокруг казалось слишком резким, слишком ярким. Головная боль раскалывала виски, а язык прилип к нёбу. Он застонал, откинувшись на подушку и уставившись в белый потолок.
Всё тело ныло, как после изнурительной тренировки.
Он медленно повернул голову и замер.
На подушке рядом — обнажённая женщина. Её длинные тёмные волосы каскадом рассыпались по белоснежному белью, тонкое плечо открыто, дыхание ровное, спокойное.
Он не знал её имени. Или знал, но уже не помнил.
Он не знал, почему она здесь.
Вернее, знал.
Но не хотел признавать.
Память выдавала фрагменты: бар, звон бокалов, едкий вкус виски, насмешливый взгляд незнакомки, слова, которых он не помнил, и прикосновения, которых не хотел помнить.
Он сел, зажмурившись.
На полу — одежда. Беспорядочная, чужая. Рядом — безмолвное напоминание о ночи, которую он хотел бы вычеркнуть.
Презерватив.
И невыносимое ощущение пустоты.
Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнув.
Это была не просто ошибка.
Это было бегство. Слабость.
Месть — себе и Элисон.
Он вспомнил, как её голос бил по нервам. Как она бросала вызов каждым взглядом, каждым словом.
Он хотел проучить её. Доказать, что она — не центр его мира.
Но, чёрт возьми, всё, что он делал, крутилось вокруг неё. Даже сейчас, в чужой постели, он видел перед собой не брюнетку, а её.
Элисон.
Он сжал кулаки, в груди вспыхнула злость — на себя, на неё, на эту ночь.
— Малыш... — раздался ленивый, сонный голос.
Рядом женщина потянулась, её пальцы скользнули по его груди, оставляя за собой тепло.
— Повторим? — спросила она, полуулыбаясь, не открывая глаз.
Он не ответил.
Только смотрел на неё и чувствовал, как внутри него нарастает отвращение — не к ней, а к себе.
В этот миг он понял: её прикосновения ничего не значат. Её поцелуи не греют. Её присутствие не может заглушить голос, звучащий в его голове.
Голос Элисон.
Он резко встал с кровати, стянул с кресла рубашку, не удостоив женщину взглядом.
— Эй, ты куда? — в её голосе прозвучало удивление и досада.
— Неважно, — бросил он холодно. — Это была ошибка.
Она что-то ответила, но он уже не слушал.
Ему нужно было уехать. Найти тишину.
И понять, почему эта проклятая девушка продолжает жить в его голове, даже когда он всеми силами пытается её стереть.
***
Автомобиль, сверкающий чёрным лаком, плавно остановился у главного входа торгового дома. Элисон медленно вышла, поправив прядь волос, выбившуюся из-под капюшона. Прямо перед ней высился настоящий храм роскоши — стеклянные витрины мерцали под мягким светом, переливаясь золотом и серебром. Над входом — логотипы, знакомые каждому, кто хоть раз держал в руках модный журнал: Dior, Valentino, Chanel...
Из открытых дверей доносилась утончённая музыка — лёгкий джаз, едва уловимый, словно он играл не для ушей, а для подсознания. Внутри царила атмосфера изысканности, которая обволакивала, как шёлковый шарф.
Элисон шагнула внутрь, и её тут же окружил бархатный свет люстр, мягкие ковры, запах свежей кожи и дорогих духов. Каждый зал торгового дома был как отдельный мир: в одном царили пудровые оттенки, в другом — глубокие изумрудные и золотые, в третьем витали ароматы восточных специй от нишевой парфюмерии.
Но за всей этой красотой внутри неё затаилось странное ощущение.
Когда-то ей тоже нравилось выбирать себе платья — с отцом, в маленьких уютных магазинах, где вещи не стоили целое состояние, но имели душу. Теперь же всё это выглядело слишком идеальным. Словно выставка жизни, к которой она уже не принадлежала.
В бутике Dior к ней подошла консультантка — моложавая женщина с идеальной укладкой и не менее идеальной улыбкой.
— Добрый день! Какое утро! Выглядите потрясающе. Уверена, что вы уже знаете, в чём будете сегодня блистать, — с лёгким французским акцентом проговорила она, изучающе скользя взглядом по фигуре Элисон.
Элисон, чуть смутившись, кивнула.
— Пока не решила. Просто ищу... что-то своё, — сказала она, проводя пальцами по изящной складке одного из платьев.
— Вам подойдёт почти всё, — уверенно заметила женщина. — Особенно из новой коллекции haute couture. Вот это, например... — Она подала Элисон платье из нежного лососевого шелка с тончайшей вышивкой. — Оно создано для тех, кто умеет быть сильной даже в женственности.
Элисон улыбнулась — впервые искренне за всё утро. И всё же, когда ей предложили примерить четвёртое платье, она отстранилась.
— Нет, спасибо. Я возьму те, что выбрала. Этого более чем достаточно, — мягко сказала она и повернулась к охранникам, стоящим чуть поодаль, с руками, обвешанными фирменными пакетами.
— Отвезите это домой. Я пойду дальше одна, — проговорила она с той холодной вежливостью, которую обычно использовал Уилл.
— Мисс, — замялся один из них. — Господин Уилл дал указание…
— А я даю другое, — перебила она твёрдо. — Всё в порядке. Я встречаюсь с другом.
Она не сказала имени. Лукаса она хотела видеть не потому, что ему доверяла — а потому что он напоминал ей о другой жизни. О той, где было место выбору, а не указам.
Охранники переглянулись, но, поняв, что спорить бесполезно, молча развернулись и направились к выходу, неся её покупки.
Элисон же, оставшись одна, медленно шагнула за стеклянные двери. Осенний воздух ударил в лицо прохладой, и она вдохнула его, как спасение.
Он был настоящим. В нём не было запаха дорогих духов, не было натянутых улыбок. Только ветер, шум проезжающих машин и её сердце, которое снова начинало биться чуть ровнее.
Лукас должен был ждать её через десять минут.
В уютной кофейне, где они когда-то сидели, делясь дурацкими историями из студенческой жизни.
Она не знала, что скажет ему первой. Не знала, поймёт ли он.
Но сейчас — это было неважно.
Потому что в этом хаосе чужой роскоши и чужих правил он оставался одним из немногих, с кем она ещё могла быть собой.
***
Когда Уилл вернулся домой, вечер уже окончательно вступил в свои права. За окнами сгущалась синяя тень, уличные фонари размывали контуры фасадов мягким янтарным светом. Дом, как всегда, встретил его тишиной, но в этой тишине было что-то не то — не умиротворение, а пустота.
Он прошёл по широкому коридору, шаги гулко отдавались от мраморного пола. Остановился.
Слева — дверь в комнату Элисон. Приоткрытая.
Что-то кольнуло внутри — необъяснимое предчувствие, напряжение, которое он старался игнорировать весь день.
Он толкнул дверь и вошёл.
— Элисон? — позвал он негромко, не сразу осознавая, что на самом деле хочет услышать в ответ.
Тишина.
Комната тонула в мягком полумраке. Тёплый свет из окна ложился на пол, где лежали несколько роскошных бумажных пакетов — Dior, Max Mara, Bottega Veneta. Их никто не тронул. Они всё ещё стояли, будто ждали хозяйку, которая так и не вернулась.
Из-за его спины раздался голос.
— Простите, мистер Хадсон, — раздалась тихая, вежливая фраза. На пороге стояла одна из горничных. — Мисс Элисон ещё не вернулась. Мы ждали, но она не сообщала, где будет.
Уилл резко обернулся, взглянул на неё так, что девушка едва не попятилась назад.
— Сколько времени её нет?
— Почти четыре часа, сэр. С момента, как охрана доставила её в торговый дом… мы не получали известий. — Голос горничной дрогнул.
Он перевёл взгляд на покупки, всё ещё лежащие нераспакованными.
— Почему вещи всё ещё на полу?
— Мы... мы решили подождать, пока мисс Элисон вернётся. Она, возможно, хотела бы сама...
— Разберите всё. Немедленно. — Его голос был холодным, как лёд. — По местам. Аккуратно.
— Да, мистер Хадсон, — девушка быстро кивнула и вышла, едва не споткнувшись о порог.
Уилл остался в комнате один. Он сделал несколько шагов, провёл ладонью по спинке кресла у окна.
Комната всё ещё хранила её присутствие: едва уловимый аромат духов, едва смятый плед, недопитая бутылка воды на прикроватной тумбе.
И всё это — будто насмешка.
Она была здесь. И ушла. Без предупреждения. Без объяснений.
Он достал телефон. Набрал её номер.
Гудки.
Один. Второй. Третий.
Ни ответа. Ни сообщения.
Он нажал кнопку повторного вызова. И снова — только равнодушный гул сети.
Уилл сжал телефон в ладони, так крепко, что суставы побелели.
Он не паниковал. Паника — слабость. Но внутри уже нарастало ледяное раздражение.
— Где ты, чёрт возьми… — прошептал он сквозь зубы.
Он набрал её номер в третий раз. И снова — пустота.
Элисон знала, как на него действует молчание. Она знала, как вывести его из равновесия.
Она делала это намеренно? Или просто… сбежала?
Он бросил взгляд на сумки. Всё, что она выбрала — утончённо, изящно, сдержанно. Ни одного вызывающего платья, ни намёка на расточительность.
Она могла взять больше. Гораздо больше. Но выбрала только то, что действительно хотела. Как и всегда — упрямая, независимая.
И теперь — вне его досягаемости.
Он шагнул к окну, глядя на пустую улицу.
— Ты не имела права просто исчезнуть, — произнёс он тихо. Его голос был глухим, как гром перед бурей. — Не ты.
Уилл снова набрал номер.
Гудки.
И вновь — ни звука, ни сигнала.
Только нарастающая, удушающая тишина.
***
В кафе стояла теплая тишина, как одеяло, укрывающее от внешнего мира. Воздух был пропитан ароматом корицы, ванили и чего-то почти домашнего. За окном медленно текла осенняя улица, фонари оставляли размытые тени на стекле, а прохожие казались всего лишь призраками, проходящими мимо чужих жизней.
Элисон сидела напротив Лукаса, сцепив руки в замок, словно пыталась удержать внутри всё то, что рвалось наружу. Сердце стучало, как у испуганного зверя, и каждое его молчание отзывалось эхом в её груди.
Он не смотрел на неё.
Просто сидел, глядя в чашку с остывшим кофе, будто в ней была разгадка всего, чего он не мог понять.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — нарушила она тишину, голос её был тихим, едва слышным. — Всё... вышло из-под контроля. Это случилось не потому, что я этого хотела. Я просто… не видела выхода. Всё закрутилось слишком быстро.
Лукас кивнул, но по-прежнему молчал.
Его пальцы медленно крутили ложечку, как будто время можно было отмотать назад этим простым движением.
— Я не жду от тебя... поддержки, — продолжила она, стараясь говорить ровно. — Мне не нужно, чтобы ты говорил, что всё будет хорошо. Я просто хотела, чтобы ты знал. Чтобы это не звучало, как слух, случайно обронённый в коридоре.
Он медленно поднял голову. Его глаза — всегда тёплые, мягкие — сейчас были полны чего-то другого. Там был шок, боль, растерянность. Но не холод.
— Ты беременна, Элисон. От него, — произнёс он. Просто. Без обвинения.
Но от этих слов её кожа будто обожгло.
— Да, — выдохнула она.
И это «да» было признанием, исповедью, криком о помощи и тяжёлым камнем, падающим в чашу молчания между ними.
Лукас откинулся на спинку стула, закрыл глаза на секунду, как будто ему нужно было время, чтобы найти в себе силы принять это.
— Я бы солгал, если бы сказал, что это не больно, — наконец произнёс он. — Или что я легко смогу это переварить. Это... будто тебя вырвали из той жизни, где ты была собой.
— Так и есть, — прошептала она. — Я всё ещё не знаю, кто я в той, другой жизни.
— Но я не сдамся, Эли, — он посмотрел на неё, и в его взгляде не было жалости — только честность. — Даже если ты теперь не знаешь, куда идёшь, я всё равно хочу быть тем, кто рядом. Не чтобы спасать тебя. А просто чтобы ты знала — ты не одна.
Элисон с трудом удержалась, чтобы не расплакаться.
Всё внутри неё сжималось от облегчения и боли одновременно.
— Спасибо, — выдохнула она. — Ты даже не представляешь, что это значит.
Машина Лукаса плавно остановилась у массивных кованых ворот, за которыми возвышался особняк, подсвеченный вечерними огнями. Дом словно вырезался из другого мира — того, где власть и роскошь были нормой, а чувства не имели значения. Каменные колонны, идеальные клумбы, приглушённый свет у входа — всё это было красиво, но не по-настоящему. Не для неё.
Элисон смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот дом — тюрьма в маске дворца.
Она открыла дверцу и вышла, воздух был прохладным, влажным от тумана. Ночь тянулась над головой чёрным бархатом. Лукас вышел следом, и его присутствие — спокойное, тёплое, — было последней нитью, удерживающей её от полного погружения в одиночество.
— Элисон, — тихо сказал он, догоняя её шаг. — Послушай…
Он говорил мягко, словно боялся спугнуть её хрупкое равновесие.
— Всё это не твоя вина. Ты не должна нести это одна. И ты не одна.
Она остановилась, вглядываясь в его глаза. Там — ни осуждения, ни вопросов. Только неподдельная забота.
Тёплая дрожь прошла по её телу, и она, не думая, обняла его. Плотно, отчаянно. Как будто искала в этих объятиях спасение.
Он обнял её в ответ, крепко, уверенно. Его рука легла на её волосы, пальцы чуть дрожали. Его запах — с нотками дерева, ветивера и чего-то домашнего — моментально затмил тревогу.
— Мне кажется, — прошептал он, почти не отстраняясь, — что я люблю тебя, Элисон.
Она замерла. Мгновение. Два.
Мир будто перестал вращаться.
— Ты мне правда нравишься, — повторил он, тише. — Очень давно. Просто раньше я думал, что у нас впереди будет время… а теперь оно, кажется, убегает от нас.
Элисон с трудом сглотнула. Её губы дрожали.
— Лукас… — выдохнула она, глядя на него. — Я даже не знаю, кем стану через месяц. Я в ловушке. Я не хочу врать тебе, не хочу обещать ничего, чего сама не понимаю.
Он кивнул. Медленно, будто заранее знал её ответ.
— Я не прошу ничего обещать. Я просто хотел, чтобы ты знала. А дальше — как будет.
Она хотела бы остаться в этом моменте дольше, но реальность подступала, как тень за спиной.
И тогда он задал вопрос, который она не ожидала.
— Только скажи честно... ты... ты хоть на секунду могла подумать, что влюбляешься в него?
Удар.
Прямо в центр.
Она отпрянула, в её глазах вспыхнул гнев, растерянность и страх одновременно.
— В Уилла? — почти рассмеялась она. — Боже, Лукас, ты серьёзно? Я ненавижу его. Он… он разрушил меня. Он забрал у меня всё — свободу, выбор, уважение к себе.
— Значит, не боишься, что со временем… — начал он, но она перебила.
— Нет! — в голосе Элисон прозвучал надлом. — Я не позволю себе даже подумать об этом. Это... это невозможно.
Он сжал губы, кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Прости. Я просто должен был услышать это от тебя.
Они молчали несколько секунд. И когда он снова заговорил, голос его стал мягче:
— Я приму тебя с ребёнком, Эли. Не потому, что мне жаль. А потому, что ты — это ты. И никакие обстоятельства этого не изменят.
Элисон почувствовала, как глаза наполняются слезами. Он не должен был говорить этого. Но он сказал. И это было честно.
— Спасибо, Лукас, — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты даже не представляешь, как это важно.
Он прижал её крепче, а потом, отпуская, посмотрел на неё серьёзно.
— Если он поднимет руку… если хоть слово скажет не так — просто позвони. Я найду способ.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я обещаю.
Они обнялись в последний раз — тепло, как прощание, которое, возможно, станет началом.
Затем Элисон медленно повернулась и направилась к особняку.
Каждый её шаг по гравийной дорожке звучал, как отзвук выбора, который она не делала — но который должен была пройти до конца. За спиной оставался человек, который мог бы стать её свободой. Впереди — тот, кто стал её клеткой.
Дверь особняка мягко щёлкнула за её спиной, и всё вокруг погрузилось в полумрак. В холле горело всего несколько светильников, их тёплый свет отбрасывал длинные тени на мраморный пол. Было тихо. Тише, чем обычно. Даже часы на стене, казалось, тикали медленнее, будто само время затаило дыхание.
Элисон сделала шаг вперёд, звук её каблуков глухо отразился под высокими сводами.
Сердце стучало часто, предательски. Она чувствовала, как в груди нарастает беспокойство, хотя она не слышала ни крика, ни угроз. Но не всегда страх кричит. Иногда он молчит — и этим пугает сильнее.
Она прошла мимо лестницы, собираясь подняться в свою комнату, но едва ступила на первую ступень, как услышала голос из темноты:
— Надеюсь, прогулка была приятной.
Элисон резко обернулась. Уилл стоял в тени, у колонны, словно был частью этого дома — таким же холодным, неподвижным, чужим.
На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая на вороте, рукава закатаны, в руке он держал бокал, из которого вино темно рубиновым цветом отражало свет. Его поза была расслабленной, почти ленивой. Но в глазах — ни капли спокойствия.
— Я... — начала она, но он перебил.
— Я звонил тебе. Восемь раз. — Его голос был ровным, слишком спокойным, как гладкая поверхность воды над пропастью. — Не ответила ни разу.
Элисон прикусила губу, заставляя себя не опускать глаза.
— Я не обязана отчитываться перед тобой каждую минуту.
Он хмыкнул, отставляя бокал на мраморную стойку.
— Не обязана? — повторил он. — Ты живёшь в моём доме. Носишь вещи, купленные на мои деньги. Ездишь в машине с охраной. И носишь под сердцем моего ребёнка. Так что да, Элисон. Ты обязана.
Её дыхание перехватило. На мгновение она ощутила, как в ней снова закипает ярость, смешанная с болью.
— Ты не купил меня, Уилл. Ни этим домом, ни деньгами, ни... тем, что случилось. Я здесь, потому что ты вынудил меня. Но я — не вещь. И не твоя собственность.
Он сделал шаг к ней. Лицо оставалось холодным, но в глазах что-то затрепетало.
— Правда? — тихо произнёс он. — Тогда почему ты всё ещё здесь?
Элисон посмотрела ему в глаза.
И поняла, что он не ждёт ответа. Потому что он знает — она сама его не знает.
— Потому что ты запер меня! Потому что ты выстроил вокруг меня стены и назвал это заботой! Потому что каждый раз, когда я делаю вдох, ты стоишь надо мной, напоминая, что я — не свободна!
Молчание упало между ними. Он не ответил. Просто смотрел. Долго. Словно хотел найти в её взгляде уязвимость. Или силу.
— Ложись спать, — сказал он наконец, сухо. — Завтра тебя ждёт врач.
Он повернулся и пошёл прочь, но остановился у подножия лестницы, не оборачиваясь.
— И, Элисон... — его голос стал ниже. — В следующий раз, когда решишь прогуляться — помни, что у меня тоже заканчивается терпение.
И исчез за поворотом.
Элисон осталась стоять одна, с чувством, будто её тело налилось тяжестью.
Она поднялась по лестнице — медленно, как человек, идущий на встречу собственной тени.
Но внезапно её тело предательски сдало позиции.
Словно удар из ниоткуда, волна тошноты подступила к горлу, захлестнув её с такой силой, что мир перед глазами поплыл. Всё закружилось: стены, светильники, лестница — всё слилось в мутный водоворот.
Прижав руку ко рту, Элисон, спотыкаясь, бросилась вперёд. Каждый её шаг был полон паники, инстинктивного желания найти спасение. Её босые ноги скользили по холодному мрамору, пока она не влетела в ванную, срываясь на грани полного бессилия.
Едва она успела схватиться за край раковины, как её желудок взбунтовался. Всё внутри сжалось в один болезненный узел, и она, задыхаясь, сдалась силе, которую не могла остановить. Тело дрожало, а сухой вкус страха и унижения горел на языке.
Поток за потоком накрывали её судороги. Её тонкая фигура тряслась от усилий, пока последние остатки борьбы не растворились в пустоте. Она с трудом оторвалась от унитаза и, дрожащими руками опираясь о прохладную керамическую поверхность, медленно подняла голову.
В отражении тусклого зеркала она увидела не себя.
Размытый силуэт девушки с бледным лицом и тусклым взглядом смотрел на неё в ответ.
Той самой Элисон, что ещё недавно кидала вызов судьбе, больше не было. Осталась только изломанная тень.
Слёзы навернулись на глаза, но она резко моргнула, сжимая губы в тонкую линию. Она не позволила себе разрыдаться. Нет. Не здесь. Не сейчас.
В голове вихрем метались мысли:
Как?
Как она позволила загнать себя в такую ловушку?
Как позволила Уиллу, его правилам, его холоду управлять каждым её шагом?
Её сердце стучало глухо, как барабан в заброшенном храме. Она ненавидела этот дом с его золотыми стенами, которые стали для неё клеткой. Ненавидела его тяжёлую тень, висевшую над ней, как проклятие.
Но больше всего она ненавидела саму себя.
За слабость. За страх.
За то, что позволила ему слишком близко подойти.
Элисон закрыла глаза, прижав лоб к холодной раковине, пытаясь нащупать в себе хоть крупицу сил. Всё, чего она сейчас хотела, — это стереть всё это. Стереть этот дом. Его. Себя.
Но ребёнок внутри неё уже был реальностью. И с ним — её новая реальность, в которой выбора почти не осталось.
Элисон с трудом держалась на ногах, цепляясь за край раковины, когда дверь ванной бесцеремонно распахнулась.
На пороге стояла Бьянка, безупречно собранная, в тёмной форме, будто только что сошла с обложки журнала. Рядом с ней — невысокая Клара с холодным, каменным лицом.
— Мисс Миллер, — с наигранной заботой произнесла Бьянка, склонив голову чуть ниже, чем того требовал этикет. — Вам нездоровится?
Элисон подняла на них мутный от боли взгляд.
Она чувствовала, как в груди поднимается волна ярости.
На то, как эти женщины смотрели на неё.
На то, как говорили с ней, словно она — бремя.
Сжав зубы, она выпрямилась, с трудом держа равновесие.
— Кто вы вообще такие, чтобы приходить сюда без приглашения? — прошептала она, её голос дрожал, но не от страха. От ярости.
Бьянка улыбнулась холодной, безжизненной улыбкой.
— Простите, мисс Миллер, — ровно сказала она, будто разговаривала с дурно воспитанной ученицей. — Господин Хадсон распорядился заботиться о вас. Мы лишь выполняем приказ.
— Для вашего же блага, — сладко добавила Клара, хотя её взгляд был пустым, без тени искренности.
Элисон хотела ответить, хотела выкрикнуть, что не нуждается в их заботе, что не позволит обращаться с собой, как с чем-то ненужным.
Но новая волна слабости скрутила её тело.
Её ноги дрогнули.
Перед глазами потемнело.
Сжавшись, она почувствовала, как Клара подошла ближе и неохотно подставила плечо.
— Давайте, мисс Миллер, — сухо проговорила она. — Вам нужно отдохнуть.
Элисон хотела оттолкнуть её. Хотела сказать, что не нуждается ни в чьей помощи.
Но тело предало её.
Она позволила Кларе провести себя, злясь на собственную слабость сильнее, чем на этих женщин.
Бьянка шла рядом, словно надзиратель, сохраняя лицо безупречной вежливости.
— Осторожнее, — заметила она в сторону Клары, её голос был ровным, но в интонации сквозила усмешка. — Наша мисс Миллер очень... хрупкая.
Они довели в комнату до кровати.
Клара, по-прежнему молча, усадила Элисон на кровать.
— Принести воды, мисс Миллер? — спросила она тоном человека, которому плевать, получит ли он ответ.
Элисон кивнула коротко, не доверяя себе говорить.
Каждое движение, каждый взгляд, каждый вдох казались унижением.
Но она терпела.
Пока.
Потому что знала: её время ещё придёт.
Когда Клара вышла за водой, Бьянка осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Отдыхайте, мисс Миллер, — с подчеркнутым сочувствием произнесла она. — В вашем положении нервы — плохой советчик.
И прежде чем Элисон успела ответить, Бьянка развернулась на каблуках и вышла, оставляя за собой шлейф холода и беззвучного презрения.
Элисон осталась одна.
С пустотой в груди.
И яростью, растущей, как пламя под ледяной коркой.