она там
Я не знал, куда идти. В голове пусто. Руки дрожат. Телефон в кармане, словно камень, который давит всё сильнее. Я уже пятый раз открываю сообщение от её подруги:
"Аделина в больнице. Гинекология. Ничего не спрашивай. Просто иди."
Что, блядь, значит "гинекология"? У меня всё внутри переворачивается. Я даже не еду — я лечу. Машина ревёт, как бешеная, я не чувствую руля. Сердце стучит где-то в горле.
Больница серая, как и все, но мне кажется — именно эта ебучая коробка забрала у меня всё.
Захожу, а там этот персонал. Медсестра за стеклом жрёт бутерброд и делает вид, что меня не видит.
— Где гинекология?! — почти кричу, не сдерживаясь.
— Молодой человек, потише, пожалуйста...
— Да пошли вы на хуй с вашим «потише»! Где Аделина?! Я знаю, что она тут! — на меня уже смотрят. Пофиг.
Меня водят кругами, блядь, как идиота. Одна говорит — "кабинет 314", другая — "попробуйте узнать в ординаторской". Никто не знает ни хрена. Или делает вид. Я уже готов вышибить к хуям дверь.
Наконец, нахожу нужный этаж. Палата 317. Сердце бьётся так, что мне кажется, его слышно в коридоре. Рука на ручке дрожит. Я боюсь. Страшно, как никогда в жизни.
Открываю.
И вот она. Аделина.
Та же. И совсем не та. Бледная. Тонкая. Глаза усталые, как будто она провела здесь вечность. Но всё равно — моя.
Я закрываю дверь, медленно подхожу.
— Ты серьёзно? — хрипло спрашиваю. — Ты беременна?
Она молчит. Только поворачивается к окну. Мне не нужно подтверждения. Я всё понял.
— Почему ты не сказала? Почему ты решила пройти через это одна?
— Потому что ты мудак, Адам, — отвечает тихо. — И я не хочу, чтобы мой ребёнок знал такого отца.
Будто удар под дых. Я хватаюсь за спинку стула, иначе точно рухну.
— Я всё проебал, да. Я это знаю. Но, чёрт возьми, я же люблю тебя! Я...
— Ты меня любишь? — перебивает она с горькой усмешкой. — После всего?
Я не знаю, что сказать. Слов больше нет. Только злость и страх. Хочется разбить кулак об стену, но я стою. Я должен.
— Я не прошу прощения, — говорю. — Я умоляю. Вернись. Позволь быть рядом. Я не знаю, как жить, если тебя нет. Если вас нет.
Она смотрит. Секунду. Десять. Вечность.
— Я не знаю, Адам. Я просто не знаю...
И я тоже.
Молчание между нами длилось, казалось, вечность. Она смотрела на меня, как будто сквозь. А я не отводил глаз. Я боялся, что если моргну — она исчезнет.
— Ты не понимаешь, — сказала она наконец, — ты всегда всё превращал в бурю. И я устала, Адам. От бурь. От боли. От того, как ты сначала делаешь, а потом сожалеешь.
— Я знаю. Знаю, что был полным, блядь, идиотом. Жил, как будто мне никто не нужен. А ты была рядом. Всегда. А я не видел. Или делал вид, что не вижу.
— А теперь вдруг прозрел?
Я опускаюсь на корточки у её кровати. Беру её ладонь, она холодная. Но не отнимает. Это уже что-то.
— Прозрел, да. Когда понял, что могу потерять всё. Тебя. Нас.
— "Нас" теперь трое, — шепчет она.
И я чуть не разрываюсь от этого. Говорю это не вслух, но внутри: я стану отцом. Мать твою, я правда стану отцом. И я не хочу быть тем, кто исчезает, как только становится страшно.
— Слушай... — я чуть не сбиваюсь, потому что голос хриплый, — я хочу сделать всё иначе. Всё, сука, иначе. По-настоящему. Я хочу снова жениться на тебе. Настоящая свадьба. Кольца. Белое платье. Без пьяных друзей и дешёвого ресторана. Я всё спланирую. Всё вытащу из себя лучшее, что есть.
— А если во мне ничего хорошего не осталось? — она едва слышно.
— Тогда я отдам тебе всё, что найду в себе нового. Лучше, чем было.
Она хмыкает, почти смеётся. Слёзы в глазах. Я не знаю, простила ли она, но... будто трещина в её стене пошла.
Палата вдруг оживает: вваливается медсестра.
— Молодой человек, вы уже час здесь, вам нельзя оставаться.
— Я никуда не уйду.
— Это режимное отделение.
— Мне похуй на ваш режим, ясно? — я даже не смотрю на неё. — Если она лежит здесь, я буду рядом.
— Адам... — тихо говорит Аделина. — Сходи, пожалуйста, поешь. Ты сам на себя не похож.
— Я не голоден.
— Пожалуйста...
Я поднимаю взгляд. А потом просто сажусь на край её кровати.
— Я здесь. Я не ухожу. Даже если ты не простишь — я всё равно рядом. Мне насрать, что скажут эти... белые халаты. Пусть пробуют меня вытащить. Я больше не убегаю.
И она... не возражает. Она просто берёт меня за руку. Крепко. Как будто цепляется за что-то живое.
Как будто даёт шанс.
Ночь. Больница будто стихла. Ни шагов, ни голосов, только мерцание тусклого света в коридоре и равномерное дыхание рядом. Я сижу на стуле, облокотившись на край её кровати, как придурок, у которого нет больше ни дома, ни дел, кроме неё.
А может, так и есть.
Аделина уже не смотрит с той холодной настороженностью. Но и не улыбается. Мы просто молчим. Она лежит на боку, глаза полуприкрыты, руки на животе.
Мой ребёнок там. Наш. И мне страшно до чёртиков.
— Я вспоминал нашу свадьбу, — говорю, нарушая тишину.
— Какой из частей? Как ты пришёл на неё с фингалом? Или как мы расписались без колец? — с лёгкой усмешкой.
— Всё. Сразу. И как ты плакала, и как я был пьян.
— Романтично, — тихо.
— Да. Так себе... — делаю паузу, сжимаю кулаки, потому что знаю, что скажу, и сердце сжимается. — Поэтому я хочу по-другому.
— В смысле?
— Я хочу снова жениться на тебе. Слышишь? Снова. После развода. После всей этой хуйни. Хочу сделать так, чтобы ты ни дня не жалела, что осталась. Хочу дать тебе всё, что не дал раньше.
— Адам...
— Да, я знаю. Я — не подарок. Да я, блядь, сам себя не выношу. Но, чёрт возьми, если ты снова станешь моей женой — я буду сражаться за вас до последнего. И не сбегу. Не забуду. Не предам.
— А если я не верю?
— Тогда я докажу. Днём, ночью, хоть в муках, хоть в радости — я не уйду, пока не поверишь.
— Мы же развелись...
— Да. И это была самая тупая бумажка в моей жизни. Я её сжечь готов. А тебе — снова сделать предложение. Только уже на коленях. И с кольцом. Настоящим.
— Адам...
— Да, мать твою, я серьёзно. Я хочу снова быть мужем. Отец я уже. Или почти. Но ты — ты нужна мне больше, чем любой титул. Ты — мой дом.
Она молчит. Смотрит в потолок. И я вижу, как по щеке скатывается слеза.
— Ты правда думаешь, что всё можно начать заново?
— Нет, — честно отвечаю. — Но я думаю, что можно начать сначала. Не так, как было. А лучше. Сначала — снова ты. Потом всё остальное.
Она тянется ко мне. Рукой. Касается моего лица, как будто впервые. И в её глазах — не прощение. Пока нет. Но — возможность. Дверь, приоткрытая на сантиметр.
И я в неё влезу всем телом, всей душой, даже если выгонят к херам.
**************************************************
Глава: Ещё один блядский ад
от лица Адама
Я влетел в холл больницы, будто чёртов смерч. Сквозь автоматические двери – и сразу этот запах: смесь антисептика, дешёвого кофе и чужих бед. По полу скользили люди в пиджаках, студенты в рюкзаках, плакали дети. Мне было похуй. Я шустро прошёл мимо стойки регистрации, не замечая взглядов.
– Стойте! – раздался окрик из-за стекла.
– Пустить меня! – выкрикнул я, вцепившись кулаки в прилавок так, что ногти вонзились в кожу. – Нужно к Аделине! Палата 207!
Медсестра – какая-то пожилая тётка в белой форме – фыркнула:
– Без документов никто не идёт к пациентам.
Я вдохнул ртом воздух, пытаясь не задохнуться от собственных эмоций.
Чёрт, ты видел бы себя сейчас, Адам... – подумал я, глядя на потные ладони. – Здесь я не хоккеист, не муж, а просто пьяная ярость.
– Ты меня паспортом проверять будешь? – рыкнул я. – Я не придурок, который платит деньги за приём, мне нужно знать, жива ли она!
Тётка прищурилась, покачала головой.
– Парень, садись и успокойся. Иначе я отзову охранника.
– Давай! – рявкнул я. – Сейчас охранник попробует меня остановить!
Вдруг из-за угла вышел охранник – здоровый мужик в тёмном костюме.
– Парнишка, притормози, – сказал он спокойно, но с угрозой в голосе. – Давай документы.
– Нахуй документы, – выдохнул я через зубы. – Мне насрать на ваши бумажки. Она – мой человек! Я – её муж!
Тут меня начало трясти, будто ток пропустило. Я громко кашлянул, сильно вдохнул, потом хрипло выдавил:
– Если ты хоть секунду мешаешь мне увидеть её, я сломаю этот прилавок и засуну твой бейдж в жопу!
Охранник встал в стойку, но медсестра кивнула ему в спину.
– Ладно, – выдохнула она. – Пошли.
Я молниеносно выхватил документы из кармана и швырнул их на стойку.
– Вот! – с придыханием. – ДАЙТЕ МНЕ ПРОПУСК!
Через минуту в руках у меня лежал бланк. «Палата 207, этаж 2». Я схватил пропуск, сорвал плёнку и рванул к лифту.
В коридоре второго этажа я почти бежал. Сердце колотилось в ушах, ноги несли меня сами собой. Всю дорогу крутились воспоминания: как мы с Аделиной гуляли по этому же коридору, когда она приходила в гости после стажировки, как смеялись, смешивая кофе в автомате, как мечтали о нашем будущем.
Я вышел из лифта, протянул пропуск мрачной медсестре на посту. Она пробила меня взглядом и откинула карточку в сторону.
– Палата 207 – прямо, – отрезала она.
И я шагнул за угол – прямо к спасению или окончательному провалу.
За дверью я увидел слабый свет ночника и услышал ровное бульканье капельницы. Хриплый писк монитора сердечного ритма. Я глубоко вздохнул, сложил кулаки и медленно потянул ручку.
В палате было полумрачно. На койке, подламываясь от тяжести, лежала она. Адельина. Бледная до прозрачности, с волосами, разбросанными по подушке, и внизу – округлый живот, который я не заметил сначала, но теперь... теперь моё сердце обожгло горячее осознание: она беременна. От меня.
– Адельина... – выдохнул я так тихо, что даже капельница почти не услышала.
Она не обернулась. Лицо обращено к стене. Я встал у изголовья, чувствую, как всё внутри скручивается.
– Ты молчишь... – сказал я, хотя она, кажется, никогда не отвечала. – Почему ты молчишь?
Я прикоснулся к её руке, но она сжала пальцы и прижала их к груди.
– Я не знаю, как начать... – выдавил я. – Как пиздец, я хотел быть первым, кто это узнает, а не на ходу с диким криком прилететь.
Пауза. Я помнил каждую нашу ссору, каждые её глаза, когда я говорил пошлости, и как она смущённо краснела. И сейчас в глазах её... я пытался рассмотреть хотя бы отблеск тоски или обиды.
– Я... – горло запершило. – Я просто не могу тебя отпустить.
Она молчала.
Я сел на край кровати и закрыл глаза. В голове снова начал диафильм: как мы целовались в этом же коридоре после долгих переговоров про работу; как после свадьбы я шлёпнул себе по лбу от счастья, глядя на её кольцо; как она шептала мне «медведь» и пряталась в моей рубашке.
– Я такой мудак, – выдохнул я в темноту. – Я прощал себе слишком многое. Я думал, что она выдержит мои косяки. А я её довёл до больницы.
Я съёжился, прикрыв голову руками. Вдруг что-то урчание внутри напомнило о животе. Я расправился и заглянул вниз: маленькая шишка под рубашкой, очертания которой я теперь тонко различаю.
– Чёрт... – прошептал я. – Ты носишь нас двоих... ты носишь меня и... и нашего ребёнка.
Она дернулась, словно уловила звук. Но не обернулась.
– Я... – продолжил я, не в силах остановиться. – Я мать твоего ребёнка. И я буду с тобой, поняла? Через все твои обиды, через молчание, через эту стену между нами.
Я прикоснулся к её животу, испугавшись, что могу причинить боль, и тут же убрал руку, чувствуя, как делают плохие отцы.
– Прости меня за всё. За эту боль, которую я тебе дал. За то, что не услышал раньше. Я не уйду. Ни на секунду.
Она тихо вздохнула, плечи её задрожали, но она всё так же не посмотрела на меня. Холодно молчала, как будто сих пор не знала, что сказать.
Я нагнулся и поцеловал ей макушку, чуть касаясь губ.
– Не говори мне «нет», – прошептал я. – Я сам остался. Хочешь ты этого или нет.
Я вытащил стул из угла и сел рядом. Пальцы скользнули по краю кровати. Я не отводил взгляда от её силуэта, словно боялся, что она исчезнет.
И в эту бессонную ночь я остался у неё.
Без сна.
Без ответа.
Только я. И моё проклятое, но горячее желание быть рядом.
И её живот.
Наш ребёнок.
И стена молчания между нами.
Но я не мог уйти. Просто не мог.
Да, я – охуевший идиот. Но я весь её. И теперь ещё отец.
И я останусь.