ночь
Она смеялась, когда я нёс её до машины. Смеялась так, как умеет только она — звонко, искренне, с огоньком в голосе. Я чувствовал, как её руки обвивают мою шею, как тепло её тела проникает сквозь рубашку. Чёрт. Я не мог оторвать от неё глаз весь день. И сейчас, когда в салоне машины мы остались вдвоём, мне хотелось всего — её голоса, её прикосновений, её дыхания рядом.
В отель мы вошли почти молча. Не потому что не хотели говорить — просто... не нужно было. Я чувствовал её взгляд на себе, её ладонь в моей руке — и всё было понятно без слов.
Как только дверь номера закрылась за нами, я прижал её к себе, поймал её губы — медленно, настойчиво, будто заново доказывал ей, что она — моя. Её пальцы скользнули мне под воротник, чуть сжали, и я, не сдержавшись, тихо выдохнул сквозь сжатые зубы:
— Ты сводишь меня с ума, чёрт возьми...
Аделина засмеялась мне прямо в губы. Её глаза горели, и я видел в них то же самое желание, что полыхало во мне. Я провёл ладонью по её спине, прижал к себе сильнее и прошептал:
— Моя жена... теперь ты официально моя. И я не собираюсь сегодня спать.
— Адам... — она тихо втянула воздух, когда я провёл губами вдоль её шеи. — Мы ведь должны быть приличными в первую брачную ночь...
— Я уже чертовски прилично держался весь день, — буркнул я. — А теперь... всё, считай, я сорвался с цепи.
Я медленно расстёгивал её платье, чувствуя, как она замирает под моими пальцами. Каждая пуговица — как отсчёт. Каждое движение — как шаг к безумию. А когда ткань соскользнула на пол, я буквально потерял дар речи. Она стояла передо мной — красивая, желанная, моя.
— Ты прекрасна, — сказал я хрипло. — Просто... охренеть.
Аделина подошла ближе и прижалась ко мне, уткнувшись лицом в грудь.
— Скажи ещё раз, — прошептала она.
— Ты. Прекрасна. Моя. Любимая. — Я провёл рукой по её щеке и поцеловал лоб. — А теперь... перестань дразнить, или я сорвусь окончательно.
Она только усмехнулась, задорно подмигнув, и шагнула назад, будто специально.
И я сорвался.
Я целовал её шею, плечи, ключицы — медленно, с вниманием к каждому миллиметру. Я изучал её пальцами, губами, дыханием. Хотел, чтобы она чувствовала себя желанной, любимой, единственной. Её спина выгибалась под моими ладонями, дыхание становилось прерывистым, а из губ вырывались тихие, почти не слышные стоны.
Я шептал ей, как люблю. Как ждал этого. Как мечтал о ней каждую ночь. Прикасался к ней будто впервые, с благоговением, с нетерпением, с каждым вдохом. Её пальцы оставляли царапины на моей спине, её голос срывался, когда я целовал чуть ниже, чуть дольше, чуть сильнее.
Мы сливались в движении, как будто существовали только друг для друга. Мир исчез. Осталась только она. Я слышал, как бьётся её сердце, как её голос зовёт меня по имени. Эта ночь стала клятвой — без слов, но настоящей.
Когда мы, обессиленные, лежали рядом, она гладила меня по груди, а я провёл ладонью по её спине, нежно, почти медитативно. Её волосы касались моей кожи, и я чувствовал себя по-настоящему живым.
— Мы правда теперь муж и жена, — пробормотал я, почти не веря.
— Правда, — шепнула она, целуя меня в плечо. — И теперь тебе придётся терпеть меня каждую ночь. Вот так.
— Терпеть? — усмехнулся я. — Я собираюсь любить тебя каждую ночь. Вот так.
Она засмеялась, и это был самый красивый звук, который я когда-либо слышал.
Ближе к утру мы просто лежали рядом, вымотанные и счастливые. Я гладил её по спине, а она дышала размеренно, положив голову мне на грудь.
— Я люблю тебя, — сказал я, глядя в потолок. — И буду любить всю свою жизнь. Клянусь.
— Я тоже, — прозвучал её голос, тихий и почти сонный. — Ты — мой навсегда, Адам.
Я закрыл глаза и прижал её ближе.
Пусть мир подождёт. Сегодня — только она и я.