он умеет быть милым
Просыпаться в пустой квартире, когда в ней царит порядок и пахнет кофе — это как неожиданно оказаться в уютной сказке. Я потянулась, зарылась лицом в подушку, с наслаждением вдохнула знакомый запах Адама. Он давно ушёл, это было ясно по тишине. Но... он оставил всё идеально.
Я медленно села, накинув одеяло на плечи, как плащ супергероя. За окном лениво светило солнце, рассеянное и мягкое. В комнате пахло свежестью, будто проветривалось не одно утро, а вся весна сразу. Я встала и пошла босиком по полу, чувствуя, как кожа ног касается тепла паркета.
На кухне — почти киношная сцена: чисто, аккуратно, чашка с кофе на столе, а рядом записка с его размашистым почерком:
«Прости за утро. Ты моя любимая зануда. Вернусь — буду твоим котом. Завтрак в холодильнике. Лю.»
Я засмеялась вслух. Даже когда он виноват, он умудряется быть самым милым засранцем на свете.
Открыла холодильник — всё аккуратно расставлено. Он приготовил омлет с зеленью, нарезал сыр, даже маленькую вазочку с клубникой поставил. Я вздохнула от умиления. Мужчина, который может сломать кости на льду, но в то же время вот так нежно заботится — это вообще как? Почему мне так повезло?
Позавтракав с чувством, будто это маленькое свидание с его отсутствием, я устроилась на диване с книгой. Лёгкий плед, чашка с остатками кофе, тишина. Читала медленно, смакуя каждую страницу, мысленно представляя, как потом буду рассказывать Адаму сюжет — а он будет слушать с тем своим видом «я вроде не понимаю, но мне нравится, как ты это рассказываешь».
После пары глав я всё-таки отложила книгу и решила быть полезной. Закинула стирку, протёрла пыль в спальне, на кухне. Пока раскладывала его вещи по местам, невольно улыбалась — всё какое-то большое, массивное, мужское. Кроссовки как катера, свитер, который я могла бы носить как платье. И ведь ношу, кстати.
Забралась в ванную — вымыла раковину, сложила полотенца, и вдруг поняла, что в этом доме пахнет мной и им. Нами. Это наш дом, наш уют, наша история.
Вернувшись в гостиную, я снова опустилась в подушки и обняла книгу, не открывая. Мы стали почти семьёй. И даже несмотря на крики, споры, ранние подъёмы и поддразнивания, я ни на секунду не жалею. Он мой. И я — его. И каждый такой день — это не просто выходной. Это кусочек жизни, который хочется проживать с ним снова и снова.
********************************
Я держал пакеты так, будто возвращался с войны: один на запястье, второй тянул вниз, третий вообще врезался в пальцы. Ещё и этот чёртов букет, завернутый в крафтовую бумагу, которую я машинально поправлял по дороге, чтоб не помялась. Стоял у двери, пыхтел, пинал ногой по полу в поисках ключа.
— Чёрт, — выругался, — как она вообще это делает каждый день?
Открыл дверь и шагнул в квартиру. Меня тут же обдало теплом и запахом... ванили? Или её духов? Или просто — ею.
— Я дома! — крикнул, сбрасывая ботинки. — Надеюсь, ты скучала, потому что я тащил твои любимые сраные багеты через полгорода!
Из комнаты не последовало ответа. Хм. Я аккуратно поставил пакеты на кухне, вытащил букет и пошёл искать её.
Она сидела в гостиной, свернувшись в пледе, книга на коленях, волосы растрепаны, лицо расслабленное. Заснула, что ли? Нет, только глаза прикрыла.
— Принцесса, — прошептал я, подходя ближе. — Смотри, что у меня есть.
Её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза, фокусируясь на цветах.
— Ромашки... — прошептала она, улыбнувшись. — Ты же их терпеть не можешь.
— А ты обожаешь. А я — обожаю тебя. Так что... я потерплю.
Она потянулась, обвила руками мою шею и уткнулась носом в щеку.
— Ты пахнешь холодом и супермаркетом.
— А ты пахнешь ленью и уютом.
Мы оба засмеялись. Я положил цветы в вазу, разбирал пакеты, пока она ходила за водой. Молча перекидывались фразами — как старая, проверенная команда.
— Зачем ты купил три пачки макарон? — спросила она, рассматривая содержимое.
— Потому что ты не умеешь готовить рис, — ответил я, пожимая плечами.
— Я умею! Просто не люблю.
— Ты его сожгла. В кастрюле. С водой.
— Это была экспериментальная техника! — фыркнула она, смеясь.
Когда с едой было покончено, мы разложили покупки по местам, наспех приготовили пасту и устроились ужинать прямо в гостиной. Телевизор играл на фоне, но мы больше говорили друг с другом.
— Как тренировка? — спросила она, перекинув ногу на моё бедро.
— Жесткая. Душевая была цирком. Макс снова потерял шампунь, Лёха бегал с полотенцем на голове, как бабка. А потом мы обсуждали свадьбу. И детей.
— Детей? — её брови приподнялись.
— Ну, ты знаешь, — сказал я, ковыряя макароны. — Один такой же красивый, как ты, и один такой же упрямый, как я.
— Или наоборот, — фыркнула она, — упрямый, как я, и красивый, как ты.
— Не, так у нас всё взорвётся. Я не вывезу двух тебя. Даже одного тебя я не всегда вывожу.
Она смеялась, и я чувствовал, как что-то тёплое, правильное расползается внутри. Это был тот самый момент — простой, обыденный, но в нём было всё. Наш дом. Наш вечер. Наш смех.
Когда она ушла в душ, я остался в гостиной, положив голову на спинку дивана. Сквозь закрытые глаза слышал, как льется вода, представлял, как её тело скользит под струями, как капли бегут по ключицам, по шее, как она наматывает полотенце на волосы, выходит, босая, в своём огромном халате, который почти до пола.
Мы не всегда идеальны. Мы спорим. Я могу психануть, она может замкнуться. Но в конце каждого дня я знаю, что вернусь сюда. К ней.
Когда она вышла, я открыл глаза и сказал:
— Знаешь, ты самая уютная вещь в моей жизни.
— Даже уютнее твоего хоккейного свитера? — прищурилась она.
— Гораздо. Потому что свитер не храпит, не будит меня в три ночи и не крадёт мою зубную щетку.
— Ну и прекрасно, — ответила она, залезая ко мне на колени. — Тогда держись. Я навсегда.
Я обнял её крепче и подумал: «Вот это — и есть счастье».